Текст книги "Месть и любовь травницы (СИ)"
Автор книги: Эмма Серсанд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 19 страниц)
Эмма Серсанд
Месть и любовь травницы
Глава 1
Мы с мужем спали на разных циновках, как всегда, спиной друг к другу, два незнакомца в браке, которых заставили делить одну комнату, когда нас разбудил дикий грохот выбиваемой двери.
Я резко подскочила, ничего не соображая, мысли еще были вязкие, как холодный рисовый отвар, спросонья я все не могла понять, что происходит.
В спальне стало светло, как днём, и я увидела четверых стражников в чёрных латах с медными бляхами на груди. Мечи наголо.
В дверном проёме стоял мой любимый Пэй Цзынью. И прежде, чем страх успел проснуться, меня накрыло воспоминание, как этим вечером его губы шептали мне признания в любви.
Как он брал меня горячо, яростно вбивая меня в тонкую циновку, как его губы сладко терзали мою плоть, а резкие движения наших тел заставляли колыхаться мою большую грудь.
Здесь, в столице, в моде была хрупкая красота, но наедине ему нравилось долго ласкать мои пышные формы.
А сейчас он стоял с бледным лицом и синевой под глазами, будто не спал всю ночь, мое сердце сжалось от жалости, наверное, опять дела задержали его до самого утра без сна. Но зачем же здесь стража?
Может быть, он пришёл защитить меня? Может быть, кто-то угрожает ему? Ведь он говорил, у него так много врагов, а я его тайная радость!
Ледяной взгляд Пэй Цзинью скользнул по мне, по Чжоу, по сбитому одеялу и остановился на глиняной плошке у изголовья.
В плошке остатки вчерашнего отвара. Корень родиолы, сушёная хризантема, три капли мёда. От головной боли. Я пила перед тем, как он пришел, потому что хотела услужить моему господину как можно лучше.
– Взять её, – голос господина Пэя звучал глухо, словно через толстую стену. – Арестуйте эту ничтожную ведьму.
Я не успела даже сесть, как чьи-то руки схватили меня за плечи, рванули вверх, и край пододеяльника соскользнул, оголив плечо.
Я забилась, закричала тонко, сама не узнавая своего голоса.
Какой позор!
Полная комната мужчин, а меня вытаскивают из постели только в ночной рубашке.
– За что?! Господин! Господин Пэй, что я сделала?! Позвольте этой ничтожной надеть халат!
Он посмотрел на меня без единой капли сомнения и сказал, так, чтобы слышали все:
– Ты опоила меня. Приворожила. И совратила.
Я перестала дышать.
– Что? – выдохнула я тихий звук, с которым треснуло мое сердце.
– Не притворяйся, – его голос стал еще холоднее. – Моя жена обнаружила в моём вине следы любовного зелья. Корень мандрагоры, пыльца ночной лилии, кровь женщины, сохранившей девственность. – Он усмехнулся.
– Уверен, у тебя это все найдется. Обыскать здесь все, – прозвучал резкий приказ.
Я помотала головой. Нет, я не верю что это происходит со мной! За что? Почему? Он же знает, что я люблю его! А он… он так много раз говорил, что любит меня.
Меня трясло, я ничего не понимала и не верила, что все это происходит не во сне.
Я делала для него все! Забыла про честь и совесть, спасла его жизнь, вышла замуж за евнуха… и вот таким будет мой конец? Я – замужняя женщина, прелюбодеяние наказывают строго, это такой позор… но колдовство против господина… это же… это верная смерть!
– Я не… я никогда… господин, умоляю... Я всегда была предана только вам, прошу защиты и справедливости, вы же сами… – я упала на колени и умоляла, сбивчиво, торопливо.
Все, что было между нами, эта запретная связь, это ведь он все устроил!
Я ничего не хотела от него, он привез меня в это место, отдал приближенному евнуху, чтобы дать статус и приходил ко мне почти каждую ночь!
– Мой господин… – выдохнула я тихо, боясь что стража услышит меня, подняла на него умоляющие глаза.
Он перебил меня жестом, коротким взмахом руки, какой делают, когда хотят отогнать назойливую муху.
– Твои речи – ещё одно доказательство твоего чародейства, – ледяным тоном произнёс он. – Ты осмеливаешься утверждать, что господин сам пришёл к нищей травнице? Что он пал так низко? – Он покачал головой, и на его губах появилась надменная улыбка. – Госпожа Пэй была права. От тебя надо избавляться.
Я перевела взгляд на Чжоу.
Чжоу
Он стоял у стены, прижимаясь к ней лопатками, будто надеялся, что его не заметят. Лицо с мелкой сеткой морщин вокруг глаз было белее рисовой муки.
Он не смотрел на меня. Он смотрел в пол, на растоптанные лепестки сушёной хризантемы и на вещи, разбросанные на полу.
Стража крушила наш дом, доставая скромные пожитки из шкафов и бросая их под ноги.
Они искали доказательство моего колдовства, но я… я просто травница, обученная деревенским аптекарем, я никогда и никому не причиняла вреда! Я даже книг приемного отца, тех, где опасные зелья, не открывала!
– Господин Чжоу, – позвала я. – Вы же знаете. Вы же всё знаете.
Он молчал.
– Муж мой! – взмолилась я громче. С отчаянием и последней надеждой утопающего, который хватается за соломинку.
– Вы видели, как он приходил! Вы сами открывали ему ворота! Вы были тем, кто запирал дверь спальни, чтобы служанки не видели! Сторожили снаружи…
– Замолчи, – резко сказал Чжоу и его голос сорвался почти на визг.
Я замолчала.
Потому что никогда раньше он не говорил со мной в таком тоне.
Даже когда я шарахалась от него в первый месяц нашей свадьбы. Даже когда отказывалась ложиться спать с ним в одну постель, назвав его «полумужчиной».
Даже тогда он кричал, плакал, бил посуду, но никогда не говорил «замолчи» этим ледяным, чужим тоном.
Глава 2
Чжоу подскочил ко мне, отвесил звонкую пощечину, так что мотнулась голова, и упал на колени перед госпфодином, принялся биться лбом об пол.
– Господин Пэй, – голос его дрожал, но он всё равно говорил. – Я ничего не знал. Она всегда была своенравной. Я предупреждал её, что травы опасны. Я… я не… – Он сглотнул и выпалил быстро. – Я отрекаюсь от неё. Она мне не жена. Я уже давно хотел попросить развод. Я согласен на что угодно, чтобы доказать вам свою преданность.
У меня затряслись колени, щека горела огнем.
– Господин Чжоу, умоляю, сжальтесь, – прошептала я. – Вы же знаете, что все это ложь. Вы знаете, что господин Пэй женил вас на мне, чтобы приходить ко мне ночью, а днём вы делали вид, что я ваша жена. Вспомните, как вы плакали и говорили, что ненавидите его, но не можете ослушаться!
Чжоу закрыл глаза.
– Лживая ведьма, – сказал он очень тихо, но отчетливо. – Ты околдовала господина и хочешь оболгать и меня?
– Муж мой!
– Господин Пэй, – По лбу Чжоу текла кровь, по щекам слезы. – Я ничего не знал. Я был лишь послушным мужем.– Он бросил на меня взгляд и на секунду я устыдилась, вспомнила, как плохо относилась к нему.
Не считала за человека, все мои мысли были только о господине Пэй, о том, в кого я по глупости так влюбилась.
Наверное, это мое наказание?
У меня больше не было слёз, только холод где-то между ребер, такой, какой бывает, когда долго сидишь в зимнем лесу, собирая ягоды калины, и вдруг понимаешь, что не чувствуешь пальцев.
Это было хуже боли, чувствовать, что душа сжимается в комок размером с лесной орех и перестаёт быть живой.
– Вы отдаёте меня на смерть, хотя знаете, что я невиновна, – прошептала я, даже сама не понимая, мужу ли это говорю или тому, кто был им на самом деле.
– Невиновна? – Голос господина Пэя стал сладким, как патока, в которую добавили крысиного яду. – Ты спала с господином, нищая девка. Твоя рука касалась его тела. Твои губы пили его дыхание. Твои травы лишали его воли. Разве я посмотрел бы на тебя, если бы не приворот! И ты говоришь «невиновна»?
Я не знаю, как выглядела в тот момент, наверное, жалко. Распростертая у его ног, босиком, в грубой рубахе, с растрёпанными волосами.
– Вы клялись, что любите меня, – произнесла я. Мой голос уже не дрожал, он был пустым и бездушным, словно это говорила не я, а кто-то другой, старая, усталая, давно мёртвая женщина, которая вдруг поселилась в моём теле.
– Прошлым вечером, и в позапрошлую ночь. Я заботилась о вас, о ваших женах и наложницах, варила отвары и никогда не говорила нет.
Муж смотрел на меня с ужасом. Этими словами я окончательно подписывала себе смертный приговор, но мне было уже безразлично.
Предательство Цзинью лишило меня желания жить.
– Вчера вы лежали на этой самой циновке и говорили, что если бы я родилась в шёлке, вы сделали бы меня первой женой. Вы целовали мои пальцы, вы плакал. Вы сказали: «Ни одна женщина не понимала меня так, как ты».
Господин Пэй побледнел.
– Ты лжёшь, – Он сорвался на крик, но в его голосе не было прежней уверенности, в нем был испуг.
– Я? – Я рассмеялась. Коротко, хрипло, как лает больная, бездомная собака и поднялась с колен.
– А шрам у вас на левом бедре – я его тоже придумала? Тот самый, что остался от клыка кабана, когда я тащила вас с вашим другом полдороги на себе?
Стражники, пербывавшие все это время в шоке от моих слов, наконец-то очнулись и бросились ко мне, хватая за локти, заставляя снова опуститься перед ним, но я вырывалась и кричала
– Вы сказали тогда: «Никому не рассказывай. Это позор, что господина спасла простая девка, прикасалась к нему». Я молчала два года. А теперь не буду. Вы обязаны мне жизнью! Я спасла вас, использов единственную ценность, что у меня была!
Стражники переглянулись. Один из них, самый молодой, с редкой щетиной на щеках, даже чуть ослабил хватку на моём локте.
– Хватит, – голос господина Пэя стал резким. – Берите её и уходите. Евнух Чжоу, вы дадите показания против своей жены. Госпожа Чжоу обвиняется в колдовстве и соблазнении господина с помощью чар.
Я посмотрела на Чжоу в последний раз.
Он стоял на коленях чуть приподняв лицо. Сейчас оно было похоже на маску для погребального обряда: застывшее, белое, совершенно пустое. Но в глазах я увидела стыд, потому что даже такой жалкий человек, как Чжоу, даже полумужчина, продавший себя за тёплый угол и право прислуживать за столом господина, – даже он знал правду.
Но молчал.
– Вы тоже труп, мой муж, – сказала я ему без злобы и без ненависти. – Даже если меня казнят, вы уже мертвы, просто ещё не поняли этого.
Чжоу всхлипнул один раз, очень тихо и меня поволокли во двор.
Утро было серым, на земле лежала роса. Я шла босиком по холодной траве и думала об одной вещи, о странной, почти смешной вещи.
Я спасла этому человеку жизнь. Я тратила на него свои травы, своё время, свою молодость. А он выменял мою голову на спокойствие своей жены.
И я всё ещё не могла поверить, что это правда.
Должно быть, есть какая-то ошибка. Должно быть, он одумается. Должно быть, сейчас, в эту самую секунду, он выбежит из дома и крикнет: «Стойте! Я ошибся! Это не она!» И все улыбнутся, и чай снова будет горячим, и жасмин будет пахнуть сладко, как раньше.
Я оглянулась через плечо.
Господин Пэй стоял на пороге, расставив по хозяйски ноги и скрестив руки на груди. На его лице не было жалости и не было любви.
Я отвернулась и пошла дальше, чувствуя, как роса обжигает холодом босые ступни, и вдруг поняла, что даже если меня оставят в живых, я больше никогда не буду собирать жасмин.
Потому что этот запах теперь навсегда будет пахнуть ложью.
А ложь пахнет сладко до тошноты.
Глава 3
Снаружи нас ждала простая крытая повозка без окон.
– Пожалуйста, – взмолилась я, когда меня закинули внутрь. – Позвольте мне одеться.
Никто из стражников не ответил и дверца захлопнулась с глухим стуком.
Внутри было темно и холодно. Я сидела на голых досках, прижимая колени к груди, и пыталась не думать о том, куда меня везут.
В голове билась мысль: «Он одумается. Он не мог так поступить». Но сердце уже предчувствовало правду.
Повозка остановилась через полчаса, дверца открылась, и я зажмурилась от света.
Начался день, в лицо пахнуло конским навозом и какой-то сладкой гнилью.
– Выходи, ведьма.
Я почти выползла, упав на четвереньки, потому что ноги не держали меня, и увидела грязный тюремный двор.
Он был похож на скотобойню, красный от глины, с колодой посередине и пах кровью.
Сладковатый, въевшийся в сам воздух этого двора запах, не похожей ни на что другое, ударил мне в нос.
– Раздеть её, – приказал кто-то.
– Нет, – выдохнула я, прижимая руки к груди. – Пожалуйста, не здесь.
Они не слушали, меня схватили за ворот и рубашка разорвалась с треском, я закричала, но меня ударили по лицу, и я упала в пыль, чувствуя как во рту стало солёно.
Меня раздели догола.
Обнажили прямо в этом дворе, на глазах у десятка мужчин. Сорвали с меня всю одежду и бросили в грязь, я лежала на земле, прикрываясь руками, а они зло смеялись надо мной.
– Стыдливая, – усмехнулся кто-то. – А с господином не стыдно было?
Я не ответила. Я зажмурилась и мысленно повторяла все рецепты, что знала наизусть. Один. Другой. Третий.
Пока я буду повторять про себя пропорции и ингредиенты, меня здесь нет.
Главное, не сбиться, не перепутать, а то отец будет меня ругать, я далеко, в своей нищей деревне, и мир ещё не рухнул.
Когда меня привязали к колоде, я так и не открыла глаза, верёвки врезались в запястья, растянув руки в стороны.
Моя грудь прижалась к шершавому дереву и я подумала, что на ней останутся синяки, господину Пэй не понравится...
Сзади стояли палачи, я не видела их, только слышала лязг железа и тяжёлое дыхание.
– За что? – спросила я в пустоту. – Хотя бы скажите, за что?
– Колдовство, – ответил кто-то равнодушно. – Соблазнение господина. Прелюбодеяние.
– Я не колдовала. Я люб…
– Молчать.
Наказание началось.
Первый удар я не ожидала, он пришёлся по спине, и мир взорвался болью. Огнём, который разлился от лопаток до поясницы. Я вскрикнула, забилась, но верёвки держали крепко.
Второй – ниже. На третьем я перестала дышать. Четвёртый уже почти не чувствовала, потому что боль смешалась во что-то одно горячее, пульсирующее.
Я плакала и кричала, срывая голос, слёзы текли по щекам, смешиваясь с пылью и кровью из разбитой губы.
Я не знала, сколько меня били, десять, двадцать ударов? Я перестала считать, даже кричать уже не могла, только выла.
– Ведьмовское отродье, – сказал кто-то.
– Жива ещё, ведьма, – кто-то пнул меня в бок.
Я открыла глаза, видела только ноги. Сапоги, грубые башмаки, босые ступни.
– Может, хватит? – спросил молодой голос
– Нет, – ответил главный. – За соблазнение господина положено клеймо на лицо.
Меня схватили за волосы, прижали лицом к дереву, и кто-то сел мне на спину, придавив.
– Не дёргайся, – сказал палач. – И так больно будет.
Я лежала и смотрела в одну точку, в грязный булыжник перед глазами, на булыжнике рос серый мох. Сколько смертей он видел в своей жизни?
Когда калёное железо прикоснулось ко мне, я почувствовала запах своей кожи прежде, чем почувствовала боль.
Сладкий, удушливый, а потом в щеку вонзился огонь и мир исчез, наступила желанная темнота.
Я очнулась, когда меня везли в телеге. Голую. Изуродованную. Я лежала на досках, чувствуя только боль и в теле, и в душе. Боль от ран и предательства того, кого так слепо любила.
– Куда меня? – попыталась произнести я, вышел только хрип, но палач на облучке хоть и не обернулся, понял.
– Сегодня базарный день, велели всех желающих порадовать.
Площадь была полна народу.
Меня вывалили из телеги, как мешок. Я попыталась встать на колени, но руки не держали, кажется, я сломала запястья еще там, во дворе, когда билась от боли, привязанная к колодке.
Теперь я лежала в пыли, голая и страшная, с клеймом на лице, слушая, как люди смеются.
– Глянь, какая красавица!
– Ишь, господина приворожила! Теперь никого не приворожит.
Меня подняли за волосы. Кто-то плюнул в лицо, кто-то бросил гнилое яблоко и оно попало в грудь, а я заскулила.
Палач накинул на мою шею петлю.
– Ты обвиняешься в колдовстве и прелюбодеянии, – громко прочитал глашатай. – Приговариваешься к смерти через повешение. Да примет небо твою никчёмную душу.
Палач дёрнул верёвку и я полетела вниз. Не было ни страшно, ни больно.
Только злые, насмехающиеся над моим позором люди вокруг и отвратительный запах, мой собственный, запах горелой плоти, крови, страха.
Мысли стали медленными, как капли дёгтя в холодной воде. Я вспомнила приемного отца, как он учил меня отличать полынь от пижмы. Трава-чернобыльник горькая, а пижма пахнет камфорой и мышами.
«Запомни, дочка, – говорил он, – горькое лечит, а сладкое убивает».
Я не послушала.
Я выбрала сладкое. Жасмин. Ложь. Цзинью.
И вот теперь верёвка на шее, и я умираю, а он, наверное, уже пьёт утренний чай со своей женой и говорит, как хорошо, что эта навязчивая девка больше не пристаёт.
А потом не стало ничего. Но моя душа не ушла сразу, я видела, как ветер раскачивал моё тело над площадью, слышала смех, который стихал где-то далеко.
А потом пришел господин Пэй посмотреть на мое распростёртое у виселицы тело.
Я была обезображена, изуродована, с чёрным пятном на щеке и разбитым лицом.
– Отвезти её за город, – сказал он равнодушно. – Закопать на перекрестке.
Мой муж Чжоу поклонился господину.
– Будет исполнено.
А господин Пэй повернулся и пошёл прочь, он даже ни разу не оглянулся.
Глава 4
Я стала духом.
Бестелесной неприкаянной душой, что жаждала мести. Я не хотела на небеса, не хотела покоиться с миром, я хотела крови! Моя душа металась у могилы на перекрестке проселочных дорог, наблюдая, как хоронят мое тело. Как кладут его в неглубокую могилу лицом вниз, чтобы «сбить с пути» мою беспокойную душу, а потом присыпают известью и камнями.
Я рвалась изо всех сил, но не могла покинуть это место, а в первую же ночь пришел он. Единственный, кто сжалился надо мной, мужчина в черном наряде привел с собой двоих слуг, они выкопали мое тело и перезахоронили под плачущей ивой.
– Судьба была несправедлива к тебе, если бы я знал раньше… – прошептал он, постоял немного и ушел. Я так и не смогла рассмотреть его лица, да мне было и не до чужих запоздалых сожалений. Я хотела отомстить!
Смерти того, кто так со мной поступил, справедливого возмездия для всех, кто принял участие в моей, такой горькой, судьбе.
И когда эти мысли переполнили меня, я почувствовала, как внутри той невесомой субстанции, которой я стала, что так стремилась исчезнуть, раствориться в высоте небес, разрастается маленький кристаллик льда.
Зерно моей ярости превращалось в новое ледяное сердце и тянуло меня своим весом вниз. Обратно на землю.
Удар, а потом я открыла глаза, перед глазами плыло и я моргнула. Раз. Другой.
Но ничего не изменилось.
Надо мной был низкий потолок. Тёмные балки, щели, в которых застряла пыль и паутина.
Тянуло знакомым запахом сушёных трав, мята, полынь, что-то горькое и родное, я вдруг поняла, что очень скучала по этому запаху.
Предки… я что… жива?
Осторожно приподнялась на локтях, всё тело ломило, голова гудела, как пустой котёл, по которому бьют ложкой.
Но я жила.
Я дышала и чувствовала, как под рёбрами бьётся мое, ставшее ледяным сердце, глухо, но уверенно, я огляделась вокруг.
Глиняные горшки вдоль стены на полках, пучки трав, развешанные под потолком. Щели в углах, куда давно следовало забить паклю.
За мутным слюдяным окном серело раннее утро. Петухи ещё не орали, только где-то далеко скрипела колодезная цепь.
Но… невозможно, ведь я умерла.
Боги ли вмешались, предки ли, или сама судьба, но я снова была здесь, в маленькой каморке при аптеке.
Я помнила ощущение верёвки на шее, помнила, как земля ушла из-под ног и помнила темноту, которая пришла не сразу, голоса, смех, шепотки, чьи-то сапоги, топчущиеся рядом.
Я умерла и висела на площади, а люди бросали в меня гнилые овощи и плевались.
Сердце забилось быстрее, и я опустила глаза на свои руки. Ещё грубые, с тёмными въевшимися пятнами от толчёных кореньев. Мозоли на ладонях, но нет следов веревок и синяков.
Ступни коснулись деревянного пола, я встала пошатнувшись, ухватилась за край столешницы. Осколок зеркала висел на стене, привязанный к ней бечёвкой.
Я подошла к нему, почти не дыша.
На меня смотрело восемнадцатилетнее лицо, впалые щеки, под глазами легкие тени, вечная недосыпь. Губы немного обветрены, но я провела ладонью по гладкой коже щеки.
– Неужели… – прошептала я онемевшими губами.
А потом меня накрыло.
Тошнота подкатила к горлу, желудок скрутило узлом, и я согнулась пополам, хватаясь за край стола.
Но меня не вырвало, только спазм прошёл по животу, оставляя после себя пустоту и холод.
Я бросилась к своим вещам, лихорадочно ощупала старый пояс. И, нащупав сквозь заплатки жесткий корешок, выдохнула облегченно.
Мой секрет был на месте, ничего еще не произошло! Я еще не спасла неблагодарного господина Пэй, это случится позже.
Может даже сегодня!
Я помнила тот день весь остаток своей жизни, ведь он подарил мне встречу с ним, с тем, кого я так глупо и слепо полюбила, я села на кровать и рассмеялась, торжествующее, зло.
Скоро его жизнь окажется в моей власти! Я могу дать ему умереть.
Я прижалась носом к старому латаному перелатаному поясу, с наслаждением вдыхая в себя все это. Косые лучи, падающие на глиняный пол, запах корня древнего женьшеня и преющей соломы.
И этот тихий звон за стеной, приёмная мать уже гремит горшками на кухне, ставит воду для риса.
Скоро она начнёт кричать, чтобы я вставала. В прошлой жизни она всегда орала это, стоило мне открыть глаза, словно всегда знала, когда я просыпаюсь.
А я покорно вставала, натягивала поношенное платье, надевала на ноги грубые башмаки и шла собирать травы, как делала каждое утро.
Не зная, что один из этих дней может перевернуть мою жизнь.
Не зная, что встречу человека, которому я спасу жизнь, а он в благодарность предложит мне судьбу хуже смерти.
Того, кто через два года назовёт меня ведьмой и прикажет повесить.
Холодная решимость, которую я никогда прежде не чувствовала, переполняла меня.
В прошлой жизни я была глупой травницей, которая верила обещаниям и лечила подлецов.
В этой жизни я не повторю своих ошибок.
– Линь Сюэ! Ты ещё дрыхнешь, дармоедка? Если травы к обеду не будут в корзине, пойдёшь спать голодной! – раздался голос из кухни.
В прошлый раз я вздрогнула, вскочила, натянула платье на ходу, чуть не порвала его и выбежала, бормоча «уже иду, уже».
Сейчас я просто стояла у осколка зеркала и смотрела на своё молодое лицо. На чистую щеку без клейма. На губы, которые ещё не научились целовать в темноте, когда никто не видит. На глаза, в которых ещё не потух свет.
– Иду, – сказала я спокойно.
Голос не дрожал, хрипотца прошла, я даже не узнала его, так уверенно и твёрдо это прозвучало.
За окном вставало солнце нового дня, но он не будет днем, с которого начнется моя погибель.
Теперь всё будет иначе, я больше не буду наивной и не буду верить.
Я буду мстить, а потом сбегу или умру, но по своей воле, не на верёвке, под смех и свист толпы.
Я шла по тропе, которую знала с малых лет, каждый выступ корня, каждый камень, что предательски торчит из земли после дождей.
Ноги сами несли тело туда, где росла горечавка, на южный склон, где солнце задерживалось дольше, а ветер не выдувал влагу из мха.
Корзина оттягивала руку, ещё пустая.
