Текст книги "Дикая карта (ЛП)"

Автор книги: Элси Сильвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 21 страниц)

Абсолютно ничего.

Глава 12

БАШ

Баш: Знаю, что это неожиданно, но предупреждаю, что жертвую почку другу. Так что если я пропаду ненадолго, то, вероятно, просто в больнице.

Трипп: Боже. Когда это происходит?

Баш: Завтра.

Трипп: И ты только сейчас мне говоришь?

Баш: Не хотел, чтобы ты раскис или что-то вроде того.

Трипп: Ну, я действительно думаю, что это довольно круто – пожертвовать почку другу. Не думаю, что я кого-то так сильно люблю. Лол.

Баш: Однажды будешь.

Трипп: Может быть. А пока я буду просто восхищаться твоей щедростью издалека.

Баш: Окей. Удачи в конце сезона. Увидимся на той стороне.

Трипп: Уф. Ага. Похоже, конец сезона наступит скорее, чем позже. Может, я как-нибудь навещу тебя. Посмотрю, где ты живёшь.

Баш: Я бы не отказался. Напиши мне.

•••

Уэст выходит из своей кухни с довольной ухмылкой на лице и тортом в форме почки в руках.

Он останавливается во главе стола, прямо под баннером, на котором написано: «Мы будем скучать по тебе, папочка!»

– Баш, поздравляю с тем, что ты наконец нашёл свою идеальную пару, – объявляет он столовой, полной наших друзей. – Никто из нас не ожидал, что это будет Клайд, но иногда сердцу хочется того, чего хочется. И я, например, не мог бы быть счастливее за тебя. Или за него.

По комнате прокатывается волна смеха, пока он ставит белый торт на стол, чтобы все могли видеть. Он покрыт… венами? Капиллярами? Я, чёрт возьми, не знаю. Декоративная глазурь проделала невероятную, но тревожную работу, заставив его выглядеть как анатомически правильная почка. Идеальным почерком выведено: «Бон вояж, почка!»

И всё, что я могу сделать, – это стонать.

Только Уэст.

Рядом с ним Скайлар качает головой, но смотрит на него с звёздами в глазах. Словно независимо от того, насколько он нелеп, он для неё всё равно повесил луну. Я иногда задумываюсь, не потому ли она обрела с ним покой, что он так нелеп.

Рози уткнулась лицом в ладони, а Форд перекинул руку через спинку её стула – единственное, что он дарит Уэсту, – это свой обычный сухой закат глаз.

Глубокий, раскатистый смех Риса доносится с другой стороны стола. Скрестив руки на широкой груди, он выглядит прямо-таки развлечённым.

Настолько развлечённым, что его жена, Табита, толкает его локтем в рёбра вместе с угрожающе звучащим:

– Чему ты смеёшься? Это я испекла этот торт.

Он поворачивает свою ухмылку к ней с невинным пожатием плеч.

– И? Это просто означает, что, даже хотя он выглядит отвратительно, на вкус он будет восхитительным.

Тепло между ними – поддразнивания и затянувшийся зрительный контакт – заставляет меня чувствовать себя чужаком.

Это заставляет меня думать о Гвен.

И, наконец, я позволяю своему взгляду скользнуть на противоположную сторону стола. К ней.

Щеки Гвен раскраснелись, а улыбка стала яркой и искренней. Её глаза блестят, когда она оценивает тот ужас, который представляет собой мой торт. Её кружевная белая блузка расстегнута достаточно, чтобы показать пышную ложбинку между грудей. У этих пуговиц не было ни единого шанса, и она это знает. Её сдержанная уверенность, возможно, самое привлекательное в ней.

И всё же сейчас она выглядит иначе, чем раньше, когда те большие глаза-бусинки наполнялись слезами.

Слезами за меня. Слезами счастья.

Это выбило меня из колеи. Я ненавидел это, но часть меня тоже любила это. Потому что на мгновение показалось, что кто-то в мире действительно видел меня – и им понравилось то, что они увидели.

Когда Гвен смотрела на меня сегодня, я не чувствовал себя запасным вариантом.

– Тэбби, я думаю, это прекрасно. Как здоровая почка может быть чем-то иным, кроме как прекрасной? – восклицает она в свойственной ей манере. Клянусь, она может найти красоту в чём угодно.

– Видишь? – Табита тычет пальцем в Риса. – Гвен считает, что мой пирог с почками прекрасен.

Я качаю головой и оглядываюсь на Уэста, который смотрит на меня сияющими глазами, как ребёнок в Рождество.

– Ну что? Тебе нравится?

Я сжимаю губы, чтобы не рассмеяться.

– Ты идиот, Уэстон.

Он ещё больше оживляется.

– Называть меня идиотом – это твой язык любви, так что я принимаю его. Я тоже тебя люблю, дружище. Береги себя завтра. – Затем, оглядев стол, он поднимает бокал с шампанским и ждёт, пока все последуют его примеру. – За Баша и его почку, – говорит он, когда все поднимают бокалы. – Ты, наверное, самый заботливый засранец из всех, кого я знаю. За тебя и твоё большое доброе чёрное сердце! И за Безумного Клайда!

Я сдаюсь и сейчас усмехаюсь. Уэст способен так измотать парня, и, оглядев стол со всеми моими друзьями, сегодняшними, мне не показалось таким трудным позволить этому веселью просочиться наружу. Остальные смеются, и мы все слегка стучим ободами бокалов в тосте вокруг стола с общим шёпотом: «За Безумного Клайда».

Клайду нужно было рано лечь в больницу для подготовки к операции и не смог быть здесь сегодня вечером. Но завтра утром я полностью намерен сказать ему, что все подняли тост за Безумного Клайда – думаю, он получит от этого настоящее удовольствие.

Гвен и я чокаемся последними, и кажется, что все наблюдают за нами. Я не думаю, что от кого-то ускользнуло, что после месяцев избегания её как чумы, сегодня приглашение исходило от меня.

Я сделал это из вежливости. Это не день рождения в начальной школе. Чёрт, мне сорок лет. Мне не нужно исключать кого-то только потому, что я весь в узлах из-за неё.

Я зрелый, чёрт возьми. Я вполне могу находиться рядом с Гвен. Это приглашение было жестом примирения.

Наши взгляды встречаются и задерживаются. На один удар сердца, затем на второй. Даже когда вокруг нас возникает болтовня, я не могу отвести взгляд.

И хотя Гвен моложе, она не маленькая девочка. Она так же смело держит мой взгляд. Я думал, что, возможно, она злится, стараясь быть вежливой, но втайне питая ко мне обиду.

В конце концов, это я перепутал цифру. Это я не попытался сильнее её разыскать.

Я не знаю, почему они с Триппом расстались. Он никогда не говорил мне, и я, чёрт возьми, не поднимал этот вопрос с Гвен. Но я не могу отделаться от мысли, что я стал причиной и этого краха для неё.

И всё же, глядя на неё сегодня вечером, я не чувствую, что она вообще раздражена мной. Неужели я зря изводил себя в своей голове? Это вертится на кончике моего языка. Спросить её. Просто выпалить это, чтобы я мог перестать мучить себя вопросами.

Но момент ускользает, когда Уэст пододвигает мне кусок торта.

– Чувак. Ты обязан попробовать это. Наша Тэбби-Кэт превзошла себя.

Гвен слегка поджимает губы и произносит второй молчаливый тост, затем отворачивается, чтобы поболтать со Скайлар.

Я наблюдаю за ней, когда подношу бокал к губам, но ставлю его обратно, так и не отпив. Я знаю, что употребление алкоголя перед этой процедурой не рекомендуется. Но я не хотел портить всем веселье. Затем я с сожалением перевожу взгляд на Уэста и его торт.

Он восхитителен.

Но не настолько, чтобы отвлечь мои блуждающие мысли от женщины, сидящей напротив меня.

•••

Как это часто бывает, атмосфера большой компании начинает меня раздражать, а не веселить. Из-за музыки и разговоров становится шумно, а быть в центре внимания – мой худший кошмар.

Есть причина, по которой я держу всё в себе. Есть причина, по которой я построил дом на частной территории. И всё потому, что я люблю покой. Мне нравится проводить время в одиночестве. На самом деле я обычно не чувствую себя таким уж одиноким. Это не идёт мне на пользу в плане свиданий, но большая часть меня вообще избегает этой темы. Особенно учитывая то, что произошло в последний раз, когда я почувствовал искру влечения к женщине.

Тем не менее есть что-то особенное в том, чтобы вернуться домой после долгого отсутствия, развести огонь и насладиться тишиной. Я буду сидеть на балконе и расслабляться. Птицы, озеро, шелест ветра в кронах деревьев – вот как я восстанавливаю силы.

Не потому, что я окружил себя друзьями.

Нет, я делаю это для них. Им это нужно. Они этого хотели, и, как бы мне ни нравилось видеть всех вместе, моя социальная батарейка довольно быстро разряжается.

Возможно, это также как-то связано с тем, что все остальные пьют, в то время как я официально достиг той стадии, когда мне нужно голодать перед операцией.

Я удалился на кухню, чтобы немного передохнуть, а все остальные собрались в гостиной и играют в старую игру «Операция», которую Уэст откопал в подвале «специально для этой вечеринки». Звонок срабатывает гораздо чаще, чем должен, и каждый раз вызывает хохот.

Это заставляет меня улыбаться, хотя здесь нет никого, кто мог бы это увидеть.

В поисках тишины я выхожу из дома в один из самых шумных моментов. В воздухе пахнет весной, и ночи становятся теплее. Но в горах всё ещё весна, и я грубо растираю руки, чтобы согреться.

У Уэста потрясающая недвижимость. Обширный участок земли у озера, недалеко от города. Его старый фермерский дом спрятан среди деревьев, а не стоит на берегу, как мой. Но я знаю, что если пройти по узкой извилистой тропинке, то откроется панорамный вид на озеро.

Привлечённый звуком воды, плещущейся о берег, я засовываю кулаки в карманы джинсов и направляюсь к озеру. Густые сосны выстраиваются вдоль моей тропы, пока я прохожу мимо небольшого гостевого домика по пути. Тёплый, приглушённый свет просачивается изнутри, и я заглядываю в окно, удивляясь, почему он вообще освещён. Пространство выглядит опрятным, но неиспользуемым, не обжитым.

За исключением маленькой серой мыши в углу. Она грызёт кусок сыра, который выглядит подозрительно похожим на манчего на изысканной сырной тарелке, которую Тэбби выложила раньше. Мои брови хмурятся, но я решаю, что это не моя проблема. Я могу упомянуть мышь Уэсту позже.

Я продолжаю путь к озеру, чернильные рябь подсвечены яркой луной. Я не позволял себе много думать о том, что операции иногда идут наперекосяк, но, делая последние шаги по короткому спуску к берегу, меня осеняет, что я, возможно, никогда больше не увижу этот вид.

Песок сдвигается под моими ботинками, пока я приближаюсь к береговой линии. Раскачиваясь назад и вперёд, я резко вдыхаю, первое предчувствие тревоги скручивается в животе. Совершенно нежеланное.

– Чёрт. – Моё сердцебиение набирает обороты в груди. – Ты выбрал адское время для приступа холодных ног, старина, – бормочу я, ругая себя за то, что делаю это сейчас.

Пока я качаю головой в ночную темноту, справа доносится лёгкий шорох. Если бы на ней не было ярко-белой блузки, её могло бы быть труднее заметить.

Но она есть.

Гвен крадётся к деревьям, явно пытаясь уйти бесшумно. И терпит неудачу.

Я вздыхаю и поворачиваюсь, чтобы наблюдать за ней. Ей достаточно одного взгляда через плечо, чтобы оставить уловку и повернуться ко мне со скрещёнными руками.

Это ничего не делает, кроме как приподнимает её грудь, лунный свет отражается от них самым соблазнительным образом.

Боже, я, возможно, тоже никогда их больше не увижу. Какая чёртова жалость.

– Не смотри на меня так, Руссо. Я была здесь первая. Нельзя использовать этот вздох как оружие против девушки, которая просто пыталась дать тебе немного уединения.

По крайней мере, она неправильно истолковала взгляд, который я ей бросил. Маленькие победы.

– Всё в порядке, – ворчу я, позволяя глазам скользить по её телу. Потому что, какого чёрта нет? Я могу умереть завтра. Можно хотя бы вдоволь насмотреться.

Широкий, замысловатый ковбойский ремень стягивает её талию, подчёркивая женственный изгиб бёдер и полные бёдра – обтянутые джинсами, которые расширяются к низу.

Джинсы, которые я бы с радостью стащил, если бы она попросила.

Я качаю головой. Нет. Этот поезд ушёл.

Мой взгляд опускается ниже, к её босым ногам, её розовым ногтям на пальцах, шевелящимся в песке. Она держит свои носки в расслабленном кулаке у бока.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, сбитый с толку.

– Там было громко. Мне нужно преподавать горячую йогу завтра рано утром, и я бы предпочла не потеть шампанским, чтобы все мои ученики не учуяли запах. Так что я не могу относиться к этому как к вечеру в городе, даже если сегодня пятница. – Она смотрит на воду с лёгким пожатием плеч. – Плюс, я обожаю ходить босиком по песку, так что я выскользнула, чтобы перевести дух.

Я киваю.

– То же. За вычетом йоги.

Она приподнимает бровь, но не придирается к этому. Затем её выражение смягчается.

– Хочешь, чтобы я ушла?

Хочу ли я, чтобы она ушла?

– Я могу уйти отсюда. Я хотела проверить тот маленький гостевой домик. Это моё идеальное место для йоги. Может, с большими окнами. Уединённое. Тихое. С видом на воду. Просто запри меня там, и я буду счастлива. Вообще-то, приноси мне ещё и еду.

Я почти улыбаюсь её болтовне. Несмотря на то, как я вёл себя с ней в последнее время, Гвен меня не раздражает. Ни капли. Она свободный дух, плывущий по течению, а я затянут туго – часто борющийся против течения. Но она просто… нет.

– Нет, – бормочу я, держа лицо повёрнутым к озеру. – Просто останься.

Я чувствую, как она приближается, тихо вставая рядом со мной, прежде чем спросить:

– Ты нервничаешь?

– Немного.

– Сними обувь.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на неё сейчас.

– Что?

– Просто доверься мне. Это поможет тебе почувствовать себя лучше.

Я уже сбрасываю ботинки, когда спрашиваю:

– Как?

Она закрывает глаза, и её губы изгибаются в улыбке.

– Это поможет тебе заземлиться. Почувствовать пульс земли на твоей голой коже.

Я фыркаю, и она подглядывает одним глазом.

– Заткнись и сними носки, Себастьян.

То, что она так огрызнулась на меня, заставляет меня усмехнуться. Это так не в её характере. И всё же, я тянусь к своим носкам и вскоре стою босиком рядом с ней.

– Что теперь?

– Упрись ногами в песок. – Я наклоняю голову, наблюдая за ней, как она вращает лодыжками, шевелит пальцами, медленно погружая их в холодные зёрна.

Я следую её примеру, и на меня накатывает волна дежавю, хотя я не могу точно вспомнить, когда в последний раз делал это.

– Чёртовски холодно, – бормочу я.

Гвен улыбается, её глаза снова трепетно закрываются, пока она глубоко вздыхает.

– Заставляет чувствовать себя живым, верно?

Я не отвечаю на это. Не уверен, что сказать, потому что, как бы смешно это ни звучало, да, это заставляет меня чувствовать себя живым.

– Теперь поверни ладони к воде и прижми средний палец к большому.

Маленькая часть меня хочет закатить глаза, но большая часть доверяет, что она, возможно, действительно знает, что делает. Так что я подчиняюсь, располагая руки так, как она велела.

Мы стоим так некоторое время, прежде чем она снова заговорит.

– Было бы странно, если бы ты не нервничал, Баш. Нормально позволять мозгу блуждать по всем тропам возможностей. Пока мы не позволяем ему зайти слишком далеко. Тебе нужно возвращаться к тому чувству, что ты знаешь себя лучше, чем кто-либо. Быть настолько в гармонии с собой, что твой разум всегда возвращается к центру. Тебе нужна эта стабильность. Заземление.

– У тебя много практики с этим, да?

– Да.

– Ты кажешься довольно умиротворённой почти со всем.

Она мягко наклоняет голову.

– Я много практикую.

– Как ты практикуешь? – спрашиваю я, искренне любопытствуя. Потому что мне следует начать практиковаться, чтобы вытащить себя из этой ямы жалости к себе.

Она глубоко вдыхает через нос, позволяя воздуху мягко выйти через приоткрытые губы.

– Например, прямо сейчас мои мысли начинают поворачиваться к тому, что ты, должно быть, думаешь обо мне? Мне часто говорили в детстве, что я слишком…

– Кто, чёрт возьми, тебе это говорил?

Она никак не реагирует на мою вспышку гнева, хотя я всего лишь хочу знать, у кого хватило наглости сказать ей это в лицо, чтобы я мог поставить этого человека на место.

– И я позволяю себе признать, что нравлюсь не всем. Может быть, я не для всех. И это нормально, потому что я вполне довольна собой, и никто не может этого у меня отнять. Я довольна тем, кто я есть, так что мне всё равно, что ты обо мне думаешь.

Я думаю, ты просто такая, какая нужно – вот что я хочу сказать. Но я не говорю. Вместо этого я выбираю:

– Я не думаю, что ты «слишком».

Она поворачивается и подмигивает мне.

– Мне всё равно. – Затем она наклоняет голову в мою сторону. – Теперь твоя очередь. Закрой глаза и перестань смотреть на меня так, словно ты собираешься избить кого-то, чтобы защитить мою честь.

Я закатываю глаза, а затем закрываю их, позволяя мирным звукам ночи окружить меня, и той искре тревоги вспыхнуть.

– Куда поворачиваются твои мысли? – спрашивает Гвен.

– Что, если я умру завтра?

Она молчит несколько секунд. У меня такое чувство, что она ожидала от меня совсем другого. Но я не сдаюсь. Стою, уперев ноги в песок, и прижимаю большие пальцы к средним, пытаясь понять, какие чувства я должен испытывать.

Я слегка вздрагиваю, когда её прохладные пальцы скользят по моим, поглаживая кожу, пока она не берёт меня за руку. Как в тот вечер в аэропорту. Моя ладонь пульсирует от прикосновения, и вся рука становится тёплой. Я должен отдёрнуть руку, но это дружеский жест. Жест поддержки.

И, честно говоря, я слишком измотан, чтобы не принять его.

– Хорошо, – начинает она своим ровным голосом. – Мы можем признать, что это возможно. В реальности любой из нас может умереть в любой момент. Никто ничего не обещает.

Я киваю в ответ. Это правда. Я видел, как ярость лесного пожара переворачивает жизнь людей с ног на голову, уничтожает города, губит природу. И никто не мог этого предвидеть.

– Но, Баш, а что, если ты выживешь?

Её вопрос эхом отдается в моей голове, когда её теплая ладонь касается моей. Я чувствую её пульс. Он пульсирует во всем моём теле. Черт, может быть, я даже чувствую землю под ногами немного по-другому.

Всё, что я знаю, это то, что первое, что приходит на ум, это «Если я выживу, я приду за тобой».

Но я хороню это так же быстро, как оно всплывает. Потому что я знаю, что не позволю себе переступить эту черту. Поэтому я с благодарностью сжимаю её руку на прощание и пытаюсь заставить себя думать обо всём том, что я на самом деле собираюсь сделать, когда поправлюсь.

О том, что не является просто фантазией.

Глава 13

ГВЕН

– Тук-тук! – выкрикиваю я, стуча кулаком в открытую дверь палаты Клайда.

– Зачем люди говорят «тук-тук», когда на самом деле стучат? – ворчит он. – Это совершенно излишне.

Его колкость только заставляет меня улыбнуться. Потому что это означает, что он чувствует себя собой. Он сидит, опираясь на подушки, смотрит телевизор, окружённый множеством проводов и трубок. Но он уже выглядит бодрее, чем когда я видела его до операции.

Облегчённый вздох вырывается из моих губ, пока я его разглядываю. Я обещала себе дать ему несколько дней на восстановление, прежде чем врываться сюда… но я продержалась два.

Табита держала меня в курсе событий во время операции и в первый день после неё, когда Клайд и Баш восстанавливались. Они с Рисом остались, чтобы помочь. Но, думаю, её раздражало, что я постоянно спрашиваю, как у них дела. В конце концов она спросила, какого чёрта я жду, и я сдалась.

– Тоже рада тебя видеть, Клайд, – напеваю я ярко, входя в палату. – Я принесла тебе цветы.

Его взгляд скользит к вазе с яркими жёлтыми нарциссами, нежно-розовыми ранункулюсами и тёмно-фиолетовыми гиацинтами в моей руке.

– Зачем? Я ничего не сделал.

– Ты не умер. Поздравляю. Огромное достижение, – парирую я своей самой сладкой улыбкой, уже чувствуя себя лучше от того, что заставила его ухмыльнуться.

– Полагаю, да? Осталось всего несколько дней, и я вернусь к йоге.

Я ставлю вазу с цветами на подоконник, прежде чем повернуться к нему и наклониться, оставив быстрый дружеский поцелуй на его щетинистой щеке.

– Я скучаю по тебе, Клайд, но ты не вернёшься к йоге, пока мы не получим разрешение от твоих врачей.

Он отвечает капризным закатыванием глаз.

– Эти грёбаные клоны ни хрена не знают. Ты знала, что им пришлось писать на мне маркером, с какой стороны должна быть почка? Большой X, чтобы отметить место. – Он качает головой, скрещивая руки, разочарование капает с каждого движения. – Более десяти лет учёбы, а эти дети не знают даже право от левого.

Я прикусываю губу и киваю.

– Да, я думаю, это скорее мера предосторожности, чем что-либо ещё? Я уверена, твой хирург знает право от левого. И они, должно быть, сделали всё правильно – ты уже выглядишь намного лучше!

Он что-то ворчит о том, что не убеждён, но я пропускаю это мимо ушей, потому что он уже не жёлтый.

– Как ты себя чувствуешь?

Клайд тоскливо смотрит в окно, прежде чем обратить на меня свои большие голубые глаза-пуговки.

– Как будто я хочу домой. Я найму тебя, чтобы ты вытащила меня отсюда.

Я сажусь в кресло рядом с ним и похлопываю его по руке. Я не знаю, откуда у Клайда все его деньги, потому что он всегда носит те же самые пыльные комбинезон и потрёпанную кепку дальнобойщика. Его грузовик – реликвия и постоянно звучит так, словно испускает последний вздох. Но он разбрасывается деньгами на персональные услуги, словно это пустяк. И, по правде говоря, мне не помешает дополнительный доход, так что я никогда не отказываюсь.

– В больницах странная энергетика. Я полностью понимаю. Может, я смогу прийти помочь тебе дома, когда тебя выпишут? Мы могли бы заняться дыханием и дремотой и тому подобным, раз уж я уже там помогаю с другими задачами.

Он замирает на мгновение, брови приподнимаются, голова наклоняется в раздумье. Клянусь, словно я только что увидела, как в его голове загорается лампочка.

– Да. Да. Это было бы здорово. Мне, возможно, понадобится больше помощи, чем обычно.

– В начале, может быть. Но я знаю, что ты быстро восстановишься.

Он поворачивается ко мне с искренним выражением лица.

– Сможешь навещать меня ежедневно для начала? Или даже оставаться на ночь? У меня есть свободная комната. Я действительно думаю, что это было бы полезно. Похоже, больница хочет убедиться, что у меня есть кто-то, кто поможет, чтобы выписать меня. А я не многим доверяю. Мы могли бы договориться о хорошей зарплате за полный рабочий день.

Я почти смеюсь от облегчения. Я искала место в городе, чтобы протянуть до следующей работы. Клайд не знает о моём предстоящем жилищном кризисе, но, полагаю, вселенная действует загадочными путями.

– Ничего, если я всё ещё буду преподавать в студии?

Перспектива иметь обе работы слишком хороша, чтобы не спросить.

Он пожимает плечами.

– Конечно. Я не хочу, чтобы ты сидела и пялилась на меня всё время. Ты будешь меня раздражать.

Я смеюсь, думая о практичности добавления этой ответственности к моей нагрузке. Кажется, будто вселенная вела меня по жизни до этого момента, и я использовала возможности, которые появлялись. И до сих пор это не подводило меня. Так что я следую этой энергии. Позитивной энергии «смотри на меня», которую я так хорошо знаю.

– Вообще-то, да. Это будет здорово, – говорю я с мягким кивком. – Ты знаешь, что я коплю на путешествия, но теперь мне неожиданно нужно освободить квартиру до конца месяца.

Его лоб морщится.

– Ты не говорила мне об этом.

Я просто пожимаю плечами.

– Всё в порядке. Я не хотела обременять тебя этой проблемой.

– Что ж, хорошо. Ты переедешь ко мне. Аренда не нужна.

Он выглядит таким довольным, что я не могу не улыбнуться. Меня наполняет сияющее тепло от того, как моё присутствие радует его. Это реакция, которую я никогда не могла вызвать у своего отца. Вместо этого я, кажется, только раздражаю и разочаровываю его.

Именно поэтому я здесь – в мире, прокладывая свой собственный путь, свою собственную жизнь, именно так, как я хочу. И с этой целью я предлагаю Клайду улыбку и твёрдый кивок.

– Я в деле.

Он заметно оживляется.

– Ты обещаешь?

Не оживляется ли он слишком сильно?

В его реакции есть что-то подозрительное. Я сканирую его лицо в поисках подсказок. Блеск в его глазах напоминает мне маленького мальчика, который знает то, чего не должен.

– Ты хочешь, чтобы я пообещала?

– Ага. – Он торжественно кивает, ворча, когда поворачивается в кровати. – Я знаю, что со мной иногда трудно справиться. Люди устают от меня. Потом перестают появляться.

Я с трудом сглатываю, чувствуя, что понимаю это слишком хорошо. Именно поэтому я продолжаю двигаться. Если я уйду первой, никто не сможет перестать появляться для меня. Я не даю им шанса устать от меня, как это сделал мой отец.

Но бедный Клайд. Он не может поддерживать такой образ жизни. Он, определённо… на любителя, но мысль о том, что его оставят одного после серьёзной операции, разбивает мне сердце.

– Да, конечно. Я обещаю. Я буду там.

– Отлично. – Он растворяется в бледно-голубых подушках с благодарной улыбкой на лице. Затем он спрашивает: – Теперь, когда мы союзники, принесёшь мне бургер? С беконом? И картошкой фри! Они морят меня голодом в э…

– Клайд, ради всего святого, ты же знаешь, что тебе нельзя фастфуд. – Доносится голос из-за двери. И ещё до того, как я вижу его обладателя, я понимаю, кто это.

Я узнала бы этот голос где угодно, и волна облегчения накрывает меня, когда я слышу его. Он выжил. Я уже знала, что это так, но увидеть его во плоти добавляет слой облегчения.

С той ночи на пляже я беспокоилась о Баше. Мы мало разговаривали после того, как он отпустил мою руку, и я не могла не задаваться вопросом, не зашла ли я слишком далеко. Не сунула ли нос не в своё дело. Но он сказал мне остаться. Так что я осталась.

Баш входит в комнату, но замирает, когда его взгляд падает на меня. Он не выглядит полностью обрадованным моим присутствием. Я морщусь и делаю небольшой взмах рукой.

Я понимаю, почему он держится от меня подальше, но это не мешает мне ненавидеть это. Бывают моменты, когда всё между нами кажется совершенно естественным. А в другие времена это похоже на комедию ошибок, где мы избегаем друг друга, но всё равно продолжаем сталкиваться. Я ненавижу, какими неловкими становятся наши отношения в такие моменты. Это похоже на величайшую упущенную связь, усугублённую огромным количеством багажа. И тоской. И… сожалением.

Так много сожалений. Следовало бы, могло бы, было бы.

Почему я не взяла его номер?

Почему я не попыталась найти его?

Почему я автоматически предположила, что я недостаточно хороша, чтобы он остался заинтересован?

Я бы хотела, чтобы это было не так, но эти вопросы не дают мне спать по ночам. И так же, как когда я лежу без сна, в больничной палате тихо. Слишком, блять, тихо. Я ёрзаю под взглядом Баша, не зная, на каких мы сейчас условиях. Конечно, у нас был хороший момент на пляже, но это не меняет всего остального, что произошло.

Я почти ожидаю, что он притворится, будто меня здесь вообще нет, но он признаёт меня жёстким кивком и резким «Гвен».

Как я и сказала, неловко. Но затем, я выросла, крадучись вокруг настроений моего отца, надеясь остаться незамеченной, так что растворение на фоне – это дело привычное. Я могу оставаться незамеченной не хуже других.

Баш переводит внимание на Клайда, подходя ближе. Я осматриваю его, желая спросить, как идёт восстановление, но, кроме лёгкой хромоты в походке, он кажется в основном в порядке.

– Меня выписали, но тебе нужно остаться ещё ненадолго для наблюдения и эрготерапии, – начинает Баш, а я делаю всё возможное, чтобы притвориться, что меня здесь нет.

Мой взгляд цепляется за переднюю часть его спортивных штанов, когда он упирает руки в бока и говорит. Серые спортивные штаны. Те, что почти ничего не оставляют воображению.

– Они согласились со мной, что твой дом слишком далеко от больницы, чтобы быть безопасным или для проведения надлежащего последующего ухода. Так что дней через десять, когда тебя выпишут, ты останешься у меня – как мы и договаривались, – и нам придётся нанять сиделку с проживанием. Она может занять свободную комнату наверху, так как ты будешь на первом этаже.

Моё внимание перемещается с большого члена Баша на слова, которые он только что произнёс. Моя голова медленно поворачивается в сторону Клайда, пока я складываю всё воедино.

Он остаётся сосредоточен на Баше, как щенок, который нашалил и избегает зрительного контакта.

– О, спасибо, Баш. Это идеально.

Моя челюсть отвисает, пока я наблюдаю, как Клайд… играет им. Его голос совсем мягкий, плечи слегка ссутулены.

– Я уже нанял кого-то.

Измученный вздох вырывается из губ Баша. Словно он ожидает, что Клайд скажет, что нанял танцующего пингвина или что-то в этом роде.

Он и не подозревает, что всё гораздо хуже.

Скрестив пальцы на коленях, я не могу не переплетать и не сжимать их, пока тишина затягивается. Баш просто смотрит на пожилого мужчину, словно ждёт, когда его просветят.

Его тёмные глаза скользят к движению у меня на коленях, и я немедленно останавливаюсь.

Ёрзание – явный признак, и, судя по тому, как его брови хмурятся, он это знает.

– Клайд, кого ты нанял? – медленно, с намерением спрашивает он.

В ответ глаза Клайда становятся комично широкими и невинными. И с одним застенчивым наклоном головы он говорит:

– Гвен, конечно же.

Баш откидывает голову назад, большие руки упираются в бока, пока он смотрит на потолок, словно может найти там дополнительную порцию терпения, запрятанную за одним из ужасно неприглядных светильников. Он вдыхает так глубоко, что я вижу, как его грудь расширяется под мягкой тканью белой футболки, наполняя лёгкие до краёв. Судя по тому немногому, что я о нём знаю, это, вероятно, отличное упражнение для успокоения нервной системы. За исключением того, что он не выпускает воздух медленно.

– Клайд. – Он вздыхает имя мужчины, звуча раздражённо.

Я стараюсь не принимать это на свой счёт. Возвышаться над этим – уже вторая натура для меня, что облегчается тем, что Баш избегает меня как чумы. В большинстве случаев мужчина бросает на меня не более чем взгляд. Ему явно не пережить то, что я встречалась с Триппом, и хотя раньше это меня беспокоило, я отпустила это. Я не могу изменить прошлое. Я могу контролировать только свои собственные чувства, и, к сожалению для меня, они тоже не изменились.

Баш просто что-то делает со мной. Даже сейчас, когда он раздражён Клайдом и мной, восхитительное давление скручивается за бёдрами, и я пытаюсь сдержать ухмылку на губах. Так же, как в ту ночь в аэропорту, его угрюмость забавляет меня. В ней нет яда. Это словно маска.

Конечно, мы с Башем в основном незнакомцы, но я могу сказать, что он больше лает, чем кусается. Я выросла с укусами. А это? Это не оно. Это строгость снаружи и мягкость внутри. Это мужчина, который щетинится и ворчит, но сдаётся, когда это важно. И если бы мне пришлось делать ставку, я бы поставила на то, что маленькая афера Клайда сработает – и Баш даже не останется на него злым.

Клайд поворачивается в кровати, стонет, словно от боли, и его покрытая веснушками рука ложится на живот.

– Она уже помогала мне, – говорит Клайд, морщась. – Я никому другому не доверяю.