Текст книги "Дикая карта (ЛП)"

Автор книги: Элси Сильвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 21 страниц)

Я ожидаю, что он скажет что-нибудь о моих планах на будущее – выскажет своё мнение, – но он застаёт меня врасплох, когда спрашивает:

– Что там с твоим отцом?

У меня перехватывает дыхание, и я задумчиво склоняю голову набок. Возможно, это первый личный вопрос, который Баш задал мне, хотя я и не особо делилась с ним информацией. Но я понимаю, что знаю о нём гораздо больше, чем он обо мне.

– Ну, мы отдалились друг от друга.

Он ворчит, когда я провожу пальцами за его ушами, а затем спускаюсь к шее.

– Он выгнал меня, когда мне было восемнадцать. Что на самом деле не так уж плохо. Я имею в виду, что я была взрослой. Но в основном это было из-за того, что я не делала того, чего он от меня хотел. Он невероятно старомоден.

– Что он хотел, чтобы ты сделала?

– Выйти замуж за моего школьного парня и создать семью или, может быть, получить диплом – но в основном для того, чтобы я могла найти мужа. Увы, я не хотела ни того, ни другого. Я решила, что буду развлекаться, заниматься случайным сексом, медитировать, опустив ноги в песок, и втирать в людей лавандовое масло. Он не разговаривал со мной с тех пор, как я ушла, собрав все свои вещи в один чемодан. Иногда мне кажется, что я продолжаю переезжать только назло ему, чтобы доказать, что я сама решаю, как мне жить, когда и где я в конце концов осяду. Чтобы доказать, что я могу жить счастливой, полноценной жизнью, не подчиняясь его правилам.

Я усмехаюсь, пытаясь скрыть абсурдность ситуации.

– Он всё ещё не хочет с тобой разговаривать? Десять лет спустя?

– Дело было не столько в йоге – хотя он ясно дал понять, что считает это глупостью, – сколько в контроле. Ему не нравилось, что я не делаю то, что он хочет. Моя мать взяла на себя роль домохозяйки, что было бы совершенно нормально, если бы не было токсичным. Если к его приходу домой на столе не был накрыт ужин, начиналась пассивно-агрессивная чушь. Рубашка не выглажена идеально? Тогда он начинал шутить, что для неё это слишком сложная работа. Но ничего смешного в этом не было.

– Я его ненавижу, – практически рычит Баш, сжимая кулаки у меня на глазах.

Я улыбаюсь, чувствуя, как к горлу подступает комок.

– Как бы мне хотелось его ненавидеть. Комментария о моём весе было бы достаточно. В подростковом возрасте я сильно менялась, и он всегда давал мне понять, что замечает это. Гормональные изменения, диеты, эмоциональное переедание – он комментировал каждый этап. Однажды он даже подарил мне беговую дорожку на день рождения. Сказал, что, по его мнению, она поможет мне избавиться от лишнего веса, который я набрала в последнее время.

Я смеюсь, но в этом нет ничего смешного.

Пальцы Баша сжимают моё бедро, крепко и ободряюще. Я опускаю подбородок, наслаждаясь ощущением его руки на своём теле. Его молчаливая поддержка.

Это успокаивает.

Не желая пялиться, я сглатываю комок в горле и продолжаю.

– Очевидно, он сильно повлиял на то, как я себя воспринимала. Чего бы я ни делала, этого было недостаточно. И я не могла избавиться от ощущения, что, что бы я ни делала, моё тело было мишенью для комментариев, замечаний и отзывов.

Челюсть Баша сжимается, он стискивает зубы, но ничего не говорит. Поэтому я продолжаю.

– Потом я ушла. И мой мир открылся. Я поняла, что его отношение ко мне было нездоровым и даже ненормальным. Что я могу жить полноценной жизнью и обрести покой в своём теле. И я это сделала. Я здесь. Но я… – Я делаю паузу, а затем продолжаю. – Наверное, я всё ещё скорблю по отношениям, которых у меня никогда не будет. Я годами пыталась смириться с тем, что, что бы я ни делала, он никогда не одобрит меня так, как мне хочется. Потому что я бросила ему вызов, а для него это самое страшное оскорбление. Поэтому я стараюсь любить себя. И в большинстве случаев мне это удаётся. Особенно моей заднице и боковой части груди. Я их большая поклонница, – добавляю я, чтобы разбавить свой мрачный монолог.

– Чёрт. Я тоже, – с тихим стоном бормочет Баш.

Я усмехаюсь и на мгновение погружаюсь в свои мысли, вспоминая детство и то, как далеко я продвинулась.

Воздух вокруг нас наполняется звоном стеклянных чаш, прежде чем я снова заговорю.

– Но маленькая девочка во мне всегда будет мечтать о том, чтобы всё было по-другому. Знать, что его не будет рядом, чтобы вести меня к алтарю, или что он не будет дедушкой, или что он не будет… кем-то из этого списка. Мне пришлось смириться с этим. – Я пожимаю плечами. – Ну, думаю, я всё ещё пытаюсь. Бывают дни, когда всё лучше, чем обычно. Как я уже сказала, проблемы с отцом.

Баш смотрит на меня из-под тяжёлых век.

– А что с твоей мамой?

– Мы разговариваем по телефону. Это натянуто, потому что я знаю, что он, скорее всего, ругает её за это, а она будет защищать его до конца своих дней. Не думаю, что у этих двоих что-то изменится. На это тяжело смотреть. Я давно пообещала себе, что не закончу так же, как она.

– Не посмеешь, – сонно и расслабленно бормочет он в подтверждение.

Я улыбаюсь, глядя на него сверху вниз, и в груди у меня разливается приятное тепло от того, что я помогаю людям.

– Я тебе не позволю, – сонно бормочет Баш. От этого чувства в груди становится горячо и больно. Оно оставляет после себя искру надежды.

Я не отвечаю. Тут и сказать-то особо нечего. Я просто хочу сохранить это чувство и лелеять его.

Когда я пытаюсь отвернуться, он протягивает руку и обхватывает моё предплечье.

– Я не хочу, чтобы ты уходила, Гвен, – говорит он хриплым со сна голосом.

У меня замирает сердце. Он имеет в виду сегодняшний вечер? Или Коста-Рику?

Он не открывает глаз, чтобы оценить мою реакцию, – как будто прячется от неё.

Его рука соскальзывает, не заставляя меня делать то, чего я не хочу.

Моё сердце тяжело и томно бьётся, его ритм пульсирует в моих венах. У меня кружится голова от мысли о том, что я могу провести с ним ночь.

Или больше? Может ли он иметь в виду что-то большее?

Я отворачиваюсь от его неподвижного тела, ставлю масло на прикроватный столик и выключаю свет, погружая нас в темноту, наполненную ароматом лаванды.

Стоит ли мне? Или не стоит?

Для девушки, привыкшей убегать, решение остаться с Башем даётся слишком легко.

Стоя к нему спиной, я тихо признаюсь:

– Я тоже не хочу уходить.

А когда я поворачиваюсь к нему лицом, он откидывает одеяло – молчаливое приглашение присоединиться к нему.

Я смотрю на место, где, как я знаю, буду чувствовать себя как дома, и думаю, не переступаю ли я черту.

Я решаю, что мне всё равно. Я решаю, что в том, что касается Себастьяна Руссо, я возьму то, что могу получить. Возможно, это не навсегда, но я соглашусь на то, что есть сейчас.

Поэтому я забираюсь под одеяло и позволяю ему обнять меня.

Глава 25

БАШ

Я просыпаюсь с таким ощущением, будто меня только что вернули к жизни – резко, быстро и внезапно. Полоса яркого света пересекает комнату, пробиваясь сквозь щель в плотных шторах. Я смотрю на часы – 10 утра. Я никогда не сплю так долго.

Должно быть, мне это было нужно. Жесткая перезагрузка.

Рядом со мной смятые простыни – доказательство того, что Гвен действительно провела ночь в моей постели.

Это было то, что мне было нужно. То, чего я всегда хотел, когда возвращался с работы. И она не колебалась.

Близость прошлой ночью утолила жажду, о которой я даже не подозревал. Гвен поняла, что мне нужно, без всяких объяснений с моей стороны. А потом она рассказала мне о себе больше, чем когда-либо прежде.

Теперь я лучше её понимаю.

Более того, я чувствую привязанность.

Я не хочу, чтобы между нами возникло неловкое напряжение. Я хочу, чтобы всё было так же нежно, как прошлой ночью. И когда я опускаю ноги на пол, я говорю себе, что сегодня новый день. Если я хочу, чтобы между нами всё было так же, я могу внести свой вклад в это.

Новый день, в котором я могу попытаться стать лучше.

Нет – добрее.

С тех пор как я это сказал, это различие закрепилось в моём сознании. Я не знаю, смогу ли я заставить себя стать лучше, приятнее в общении, но я всегда могу быть добрым.

В ванной я чищу зубы и смотрю на своё отражение. Я выгляжу уставшим, но не такой измотанным, как вчера. Мне немного грустно, но я не подавлен и не циничен, как вчера.

Это заставляет меня задуматься, не что-то ли она заподозрила, когда спросила о моём психическом и эмоциональном состоянии. По правде говоря, в последнее время я не обращал внимания ни на то, ни на другое.

Перспектива встретиться с Гвен сегодня утром выбивает меня из колеи. Без моей угрюмости, за которой я могу спрятаться, я чувствую себя уязвимым. Мягким, чувствительным и легкоранимым.

Кроме того, мне сложнее убедить себя в том, что я не хочу её, когда я так беззащитен. Уперев руки в столешницу, я смотрю на своё отражение в зеркале.

Я могу быть безопасным и добрым.

Я могу быть зрелым и добрым.

Я могу быть добрым к Гвен, не трахая её.

Конечно, могу. Я взрослый мужчина. Я высококвалифицированный пилот. Я не пасую перед трудностями. Я даже извинюсь за своё прошлое поведение, признаю свою вину.

– Я справлюсь, – бормочу я, прополаскиваю зубную щетку и поворачиваюсь, чтобы спуститься вниз.

Внизу тихо. Я ожидал услышать болтовню или смех, как бывает большинство утр с тех пор, как Клайд и Гвен появились здесь и захватили мою жизнь. Необъяснимо, насколько хорошо они ладят. Не разлей вода, двое их. И за этим было приятно наблюдать. Особенно зная то, что знаю теперь.

Он ценит её и уважает её знания. Видит ценность во всем том, за что её собственный отец её стыдил.

И она отвечает ему тем же. Клайд одинок, хочет он это признавать или нет. Многие не выдерживают его характера, но с Гвен он может быть самой безудержной версией себя, а она лишь улыбается, позволяя ему нести вздор.

Должен признать – мне есть чему поучиться у Гвен.

Например, тому, как отпускать вещи. Как прощать нанесенные обиды, которые я ношу с собой. Упущенные возможности, которые не дают мне уснуть по ночам.

Она сказала, что я подавлен, и она не ошиблась. Я просто не знаю, как остановиться.

Следуя за ароматом свежесваренного кофе, я направляюсь на кухню, где ожидаю оказаться в одиночестве. Но Гвен стоит ко мне спиной, волосы собраны в небрежный пучок, в руках у неё кружка. Золотистый свет окутывает её сиянием.

И я ловлю себя на мысли, что хотел бы просыпаться рядом с ней. Оставить шторы открытыми, чтобы лежать в постели и наблюдать, как утреннее солнце танцует на её вздернутом носике, как его лучи подсвечивают её полные щеки.

Она была бы теплой и мягкой и пахла бы лавандой. Я бы притянул её ближе и смотрел бы на неё так долго, что, закрыв глаза, увидел бы её образ, выжженный на обратной стороне век.

Возможность этого с силой бьет меня в грудь. Я больше не притворяюсь, что не хочу этого – по крайней мере, кого-то, с кем можно просыпаться. С кем можно разделить утренний кофе. С кем можно наслаждаться видом.

Дело даже не в сексе, которого мне не хватает. А в близости. В утешении от знания, что если я заболею, рядом будет кто-то, кто поможет. Что когда я вернусь домой после тяжелой борьбы с лесным пожаром, мне не придется переживать это в одиночестве. Что в конце дня у меня будет кто-то, кого можно обнять на ночь, позволяя своему дыханию слиться в такт с её.

Это простые вещи.

Это построение жизни с кем-то.

Я бы согласился и на это.

Но это не может быть «кто угодно». Думаю, в глубине души я хочу, чтобы это был тот самый человек. Меня слишком сильно ранили, чтобы довольствоваться меньшим.

И когда я думаю о том самом человеке, я думаю о ней.

Прикусывая щеку, я подхожу к кофеварке и наливаю себе кружку. Если Гвен и замечает моё присутствие, то не подает вида. Она продолжает смотреть на просторную заднюю террасу – практически ещё одну комнату, пристроенную к дому, если раздвинуть стеклянные двери.

– Доброе утро, – наконец выдыхаю я, чувствуя необходимость прервать молчание. Я не могу позволить, чтобы она чувствовала, что не может даже заговорить.

«Видимой, но не слышимой» – так она сказала про своего отца. Эти слова тогда задели меня. Сейчас они приводят меня в ярость.

Она бросает взгляд через плечо, и её необычные глаза останавливаются на мне. Мягкий шалфейно-зеленый цвет её свитшота и подходящих к нему леггинсов лишь подчеркивает лиловый оттенок ее радужки.

Лаванда. Сирень. Цвет солнца, восходящего над плотным дымом лесного пожара.

– Утро... и впрямь выдалось какое-то. – Её бархатный голос действует как бальзам, а легкий изгиб губ не выдает ни капли неловкости.

Я склоняю голову, пока она с тихим смешком снова смотрит в окно. С кружкой в руке я пересекаю просторную кухню. Я прохожу мимо темно-зеленых шкафов с золотой фурнитурой и столешниц из тонированного дерева, повинуясь магнетизму, что тянет меня к Гвен.

Её соблазнительные изгибы видны как на ладони. Руки так и тянутся прикоснуться к ней. Но эта мысль резко и со скрежетом обрывается, когда я замечаю, на что она смотрит.

Потому что это не озеро.

Это Клайд. На веранде. Голый.

У меня челюсть отвисает, когда я подхожу и останавливаюсь рядом с ней, в шоке. Он сидит спиной к нам, расставив ноги и подняв их в воздух, ухватившись руками за колени.

– Какого черта он делает?

Гвен смотрит на меня, и по её лицу пляшет улыбка.

– А, это? – отвечает она с легкой усмешкой. – Он, эм... подставляет промежность солнцу.

В полнейшем недоумении я снова смотрю на мужчину. Он тощий и жилистый, одни рельефные мышцы и кожа, обветренная солнцем. Я знаю, что он проводит уйму времени на улице, поддерживая своё хозяйство по ту сторону горы. Колет дрова, выращивает травы и овощи, укрепляет крышу и строит своё убежище от зомби или что бы это там, черт возьми, ни было.

По правде говоря, если апокалипсис всё-таки случится, Клайд – тот друг, которого нужно иметь рядом.

Но это? Это уже слишком.

– Подставляет промежность солнцу?

Гвен фыркает со смеху, её плечи трясутся от попыток сдержаться.

– Так он это называет. А у меня в голове это отложилось как «загар для промежности».

Я не могу сдержаться. Я усмехаюсь. Гвен широко раскрывает глаза от удивления. Её взгляд задерживается на моих губах, а затем скользит обратно к высоким окнам. И к совершенно голому Клайду.

– Это что-то из йоги? – серьезно спрашиваю я, делая глоток кофе. Вчера вечером я и без того был достаточно плох. Если это действительно практика, я могу отнестись к этому с уважением. Или по крайней мере сделать вид.

– Мм-хм. Загар для промежности – это сейчас в моде. Тебе придется попробовать.

Я сохраняю нейтральное выражение лица, потому что не хочу, чтобы Гвен подумала, будто я не уважаю её знания. Но тон моего голоса выдает меня, когда я с оттенком брезгливости спрашиваю:

– Правда?

– Нет. Не правда, – отвечает она с ослепительной улыбкой.

– Так он просто... – Я даже не знаю, что спросить.

– Пробует то, о чем прочитал в интернете? Да. Именно так он и делает.

– Но где это вообще практикуется? И зачем?

– Он прислал мне пост в блоге на эту тему. Ну знаешь, все лучшие медицинские светила теперь тусуются на WordPress.

Ну конечно, так и есть.

– Согласно статье, – она поднимает руку, изображая воздушные кавычки, – это имеет «целый ряд преимуществ. Помогает продлить жизнь, повысить уровень витамина D, улучшить кровообращение и либидо». – Она приподнимает брови, произнося «либидо», и я замираю в ошеломлении.

– Ему только что пересадили почку. С чего это он вдруг озаботился либидо?

Она пожимает плечами.

– Может, почувствовал вкус к жизни? Он стар, но не мертв. Его сакральная чакра течет рекой. Довольно нормально, что он думает о сексе. Боже, да он проводит уйму времени на том сайте знакомств для выживальщиков.

Я морщусь и делаю большой глоток черного кофе в надежде очистить сознание от любых образов, связывающих Клайда и секс.

– А он знает, что витамин D можно купить в магазине?

– Да, но, Баш, – Гвен идеально копирует голос Клайда, – это синтетика, а не настоящий продукт.

– Боже правый, это действительно похоже на то, что он мог бы сказать. – Я качаю головой, не сводя глаз с этого человека, которого я, по сути, усыновил. Который сейчас лежит, растянувшись на моей террасе, в лучах солнца. – Это безопасно?

Она пожимает плечами, обхватив чашку с кофе руками, и задумчиво делает глоток.

– Некоторые из его лекарств вызывают чувствительность к солнцу. Но сейчас солнце не такое активное, поэтому я дала ему пять минут и сказала, что засекаю время. Не думаю, что он навредил чему-то, кроме наших глаз. И, может быть, если он начнёт сейчас, то сможет продолжать и летом. Как базовый загар, понимаешь? Чтобы не обгореть.

– Я так ненавижу эти разговоры, – это всё, что я могу сказать, и это заставляет Гвен рассмеяться. Глубокий, бархатистый смех, который всегда бьёт прямо в цель.

Но дело не только в этом. Я понимаю, что она – это всё, чего я хочу.

Глава 26

БАШ

После наблюдения за Клайдом на террасе я решаю начать день заново.

Я принимаю душ в надежде, что вода смоет мысленный образ его на моём патио. Даже после полноценного ночного сна моё тело все ещё ноет, а в висках пульсирует тупая боль.

Под струями горячей воды я обдумываю слова Гвен и задаюсь вопросом, не могут ли эти симптомы быть следствием моего ментального состояния, а не просто физического истощения.

В уединении душевой кабины мне легче признаться, что я не в лучшей форме – но, возможно, не только физически.

Одеваясь и готовясь снова спуститься вниз, я мысленно делаю шаг назад и изучаю себя так, как будто со стороны. Я думаю обо всех годах работы пожарным в дикой природе, обо всем, что видел, о всех мужчинах и женщинах, с которыми бок о бок работал.

Я думаю о том, как бы я отреагировал, если бы увидел, что кто-то из моих коллег чувствует то же, что и я сейчас.

В моей голове всплывает термин «профессиональное выгорание». Я видел это своими глазами – наблюдал, как друзья и коллеги боролись с ним, справлялись с ним, поддавались ему и побеждали его. И я задаюсь вопросом, не с этим ли я столкнулся.

Годами эта работа поглощала меня. Я начинал с самого низа, проходил изнурительные многочасовые тренировки в воздухе и упорно поднимался вверх, чтобы стать воздушным пожарным. Я только и делал, что работал, и, возможно, из-за этого стал немного скучным.

Я неустанно стремился к этой работе и никогда не думал о том, чтобы сделать перерыв. Чёрт, я даже в отпуск почти не хожу.

Я замираю, натягивая носки, и понимаю, что это не совсем так. В каком-то смысле я взял перерыв. Раньше я проводил зимы, туша пожары в других частях света. Весна, осень, зима в другом месте – часто в Австралии – и возвращение домой в Канаду или на юг Штатов на лето. Тушение пожаров круглый год.

Только в последние пару лет я, наконец, отошел от дел, чтобы провести зиму, спокойно работая по мелким контрактам в долине. Работа, которая дает мне возможность ненадолго отвлечься от смертей и разрушений, вызванных стихийными бедствиями.

Долгое время я думал, что работа – это всё, что у меня есть, но теперь я столкнулся с осознанием того, что, возможно, это уже не так.

Я не умею просить о помощи, но прошлой ночью я попытался. И Гвен просто знала.

Я испугался, когда вернулся домой в таком подавленном и опустошённом состоянии. Возможно, это был тот самый тревожный звоночек, который мне был нужен. Я чертовски не люблю просить о помощи, но я слишком стар, чтобы игнорировать её, когда она мне нужна.

Поэтому я скрепя сердцем обещаю себе, что позвоню в нашу ассоциацию профессиональных пожарных и узнаю, есть ли там кто-нибудь, с кем я мог бы поговорить.

Но сначала еда. Я умираю с голоду. Пока я был в отъезде, я тоже плохо питался. Я совсем не заботился о себе.

Спустившись вниз, я слышу болтовню и смех, которых и ожидал, проснувшись сегодня утром. Последние несколько недель перед отъездом я старался не присоединяться к ним, но сегодня мне хочется это сделать.

Гвен и Клайд оживлённо беседуют на кухне. И пока я наблюдаю за тем, как Клайд достаёт из холодильника пакет с сельдереем, я не могу не задаться вопросом, действительно ли ему стало лучше после того, как он немного погрелся на солнышке. Улучшения, даже за те несколько дней, что я отсутствовал, были поразительными.

– Что мы готовим? – спрашиваю я, входя на кухню.

Гвен поворачивается ко мне с ножом в руке, с которого свисают кусочки сырой курицы. Если она и удивлена моим присутствием, то не показывает этого.

– Ты, – говорит она, – ничего не будешь делать. Ты сядешь за стойку и расслабишься. А потом вздремнёшь.

Я вопросительно смотрю на неё.

– Я уже много лет не дремал после полноценного ночного сна. Я не маленький ребёнок.

Гвен даже не смотрит на меня – она просто продолжает нарезать куриную грудку кубиками.

– Что ж, если ты не можешь позаботиться о себе, то мне придётся обращаться с тобой как с маленьким ребёнком. А это значит, что ты поспишь. Твоему организму это нужно.

Клайд наблюдает за нами, прищурившись и переводя взгляд с меня на Гвен и обратно.

– Почему она говорит тебе расслабиться? Я имею в виду, мы все знаем, что тебе нужно расслабиться. Ты напряжён, как рыболовная катушка. Но с каких это пор ты слушаешься её?

Я опускаюсь на табурет у барной стойки и смотрю на Клайда. Каким бы раздражающим он иногда ни был, я должен признать, что он один из моих самых близких друзей. Поэтому я пробую кое-что новое. Я стараюсь не копить всё в себе.

– С тех пор как я перестарался и меня стошнило. Я был немного на взводе, и, думаю, это меня настигло.

Клайд усмехается и берёт нож, чтобы нарезать сельдерей.

– Ты так думаешь?

Я закатываю глаза.

– Я просто говорю как есть, Клайд. Не все из нас пожинают плоды того, что подставляют промежность солнцу.

Он фыркает, ухмыляясь и продолжая нарезать сельдерей.

– Я бы посоветовал тебе попробовать, но ты меня не послушаешь. Ты недостаточно просвещён.

Я качаю головой, недоумевая, как, чёрт возьми, я докатился до того, что обсуждаю свои чувства с городским конспирологом и девушкой, с которой напился в аэропорту.

– Но я скажу тебе, что было бы для тебя хорошо, – продолжает Клайд. – Травка.

Я замираю и смотрю на него, склонив голову набок.

– Травка?

Он опускает подбородок.

– Да. Знаешь… марихуана. Ганджа. Дурь. Травка. Рифер. Мэри Джейн. Не знаю, как вы, дети, называете это сейчас, но это может тебе пригодиться. Это лекарство.

Гвен фыркает и прикрывает рот тыльной стороной ладони.

– Над чем ты смеёшься? – спрашиваю я.

Широко раскрытые глаза устремляются на меня.

– Мэри Джейн. Я уже давно не слышала этого имени. – Она едва может произнести эти слова, не расхохотавшись.

Всё, что я могу сделать, – это моргнуть.

Клайд поворачивается к Гвен.

– Но ты же знаешь, что я прав. Это было бы для него хорошо.

Она поджимает губы и наклоняет голову из стороны в сторону, размышляя. При этом она избегает зрительного контакта. Наконец она пожимает плечами.

– Да, наверное.

– Ага! – Клайд вскидывает руку и тычет в потолок одним из моих самых острых кухонных ножей. – Я прав! – Он указывает ножом на меня. – Тебе, друг мой, просто нужно выкурить косячок, вздремнуть и подумать о том, чтобы немного позагорать.

– Клайд, я никогда не буду загорать топлес.

В ответ я получаю лишь закатывание глаз. Но затем мужчина делает паузу.

– Значит ли это, что ты составишь мне компанию?

Я не могу вспомнить, когда в последний раз курил травку. Конечно, это законно. Конечно, я знаю о её полезных свойствах. Просто я никогда к ней не прибегал. И я не уверен, что Клайду стоит к ней прибегать.

– Клайд, я даже не знаю, можно ли тебе по состоянию здоровья курить травку.

Он отмахивается от меня, как будто я веду себя неразумно в этой ситуации. Полагаю, мне не на что опереться, когда дело доходит до получения разрешения на что-либо.

– Не-а. Я сам вырастил эти растения. На самом деле, пока тебя не было, мы с Гвен съездили ко мне домой, чтобы всё проверить. Захватили немного. Передали привет моей Майе.

Я хмурюсь.

– Какой ещё Майе?

Гвен резко поднимает голову, и на её лице появляется грустное выражение, из-за которого я перевожу взгляд с одного на другую. Очевидно, она знает что-то, чего не знаю я.

– Моя жена, – говорит он прямо, как будто я не в первый раз слышу о ней. – У меня дома висят все её фотографии. Ты их никогда не замечал?

Я удивлённо смотрю на него. Нет, я их не заметил. Не думаю, что я когда-либо рассматривал что-то в доме Клайда, кроме самого необходимого.

– Прости, Клайд. Не думаю, что я когда-либо был достаточно внимателен. Может, в следующий раз, когда мы будем там, ты мне покажешь? – говорю я, пытаясь заглушить чувство вины.

– Это было давно. Её не стало сорок с лишним лет назад. – У меня перехватывает дыхание, когда я вижу, как он говорит о жене, о существовании которой я даже не подозревал. – Она умерла от тромба. Она ушла спокойно. Хотя я никогда не забуду, как отвёз её в больницу и мне сказали, что это мигрень. В ту ночь её отправили домой. Она умерла во сне. В общем, наслаждайся жизнью, пока она у тебя есть. Вот что я говорю. Завтрашний день никогда не бывает обещанным.

Он говорит об этом так, будто это не одна из самых печальных историй, которые я слышал. Будто в этом не было ничего особенного.

И вдруг я начинаю понимать Клайда. Его недоверие к системе здравоохранения. Его веру во множество безумных вещей. А почему бы и нет? Почему бы и не поверить? Такое событие могло сильно повлиять на человека.

Мне неприятно, что он не чувствовал себя вправе рассказать мне об этом. Это заставляет меня задуматься о том, каким другом я ему был. Я вываливаю на него все свои проблемы, но разве я когда-нибудь останавливался, чтобы его выслушать?

– Ты мог бы принести фотографии сюда, если хочешь, – говорю я, надеясь, что так будет лучше. – Тебе не обязательно уезжать, чтобы посмотреть на свои вещи, Клайд.

Я хочу, чтобы он чувствовал себя здесь как дома. То, что раньше казалось вторжением, теперь воспринимается как моё затворничество.

Неужели я заставляю их ходить вокруг меня на цыпочках?

– Нет, Майе бы здесь не понравилось. Её фотографии должны быть там, в нашем доме. Знаешь, мы были счастливы там вместе. Это по-прежнему одно из моих любимых мест на свете. Никто не выращивал марихуану так, как моя Майя. На самом деле, у меня до сих пор есть несколько её сортов. Так мы зарабатывали все наши деньги, но мы всё равно любили наш тихий коттедж. На всякий случай мы спрятали деньги в разных местах на участке. Для безопасности.

Конечно, у него есть наличные, спрятанные на его участке.

Я перевожу взгляд с Гвен на Клайда, переваривая всю эту новую информацию: неожиданные подробности его жизни и то, как странно мы вспоминаем о том, как он и его покойная жена нелегально выращивали марихуану.

Решив, что это может стать чем-то вроде дружеской посиделки, я хлопаю ладонью по столешнице и заявляю:

– Знаешь что, Клайд? Я бы с удовольствием покурил с тобой марихуану Майи.

При этих словах Гвен расхохоталась и бросила горсть куриного мяса в кипящий котелок.

– Да, Клайд, – добавляет она. – Я бы тоже не отказалась покурить «Мэри Джейн» от Майи. Давай приготовим суп, а потом сядем на улице и будем наслаждаться им вместе.

Мужчина оживляется, выпрямляется, его глаза загораются.

– Серьёзно? Вы двое готовы пойти со мной на такое?

– Чёрт возьми, да, – говорит Гвен, а я торжественно киваю. – Ты можешь рассказать нам больше о Майе.

Клайд улыбается – редкой, искренней улыбкой. Не ухмылкой, не озорной гримасой, а такой улыбкой, которая говорит о глубоком, до мозга костей, счастье. Я нечасто улыбаюсь так. Но в этот момент, возможно, и на моём лице отражается такая же улыбка.

Я наблюдаю за тем, как они заканчивают готовить обед, обсуждая, какие ингредиенты добавить в куриный суп с лапшой, а какие лучше не класть. Клайд одобряет домашний костный бульон, который готовит Гвен, но хмурится, когда она добавляет в него много овощей. Гвен твёрдо, но мягко переубеждает его на каждом шагу, объясняя, что если витамин D полезен для его кожи, то овощи полезны для его иммунной системы.

Он ворчит, но не жалуется. И вскоре на плите уже булькает тёплый, ароматный суп.

Мы втроём выходим на улицу, где в это время дня солнце согревает крыльцо. Здесь нет ветра, поэтому кажется, что сейчас лето. На воде играют блики, а в воздухе витает так любимый мной запах сосен.

Я делаю несколько глубоких вдохов, наслаждаясь этим ароматом и ощущением одиночества, которое он вызывает. Вскоре запах марихуаны перебивает запах сосны.

Я бросаю взгляд на Клайда, который сидит в кресле-качалке рядом со мной в своей фирменной кепке, низко надвинутой на лоб, чтобы солнце не светило ему в лицо. Гвен сидит по другую сторону от него. Он прижимает к губам самокрутку, зажатую между большим и указательным пальцами. Он глубоко затягивается, и я вижу, как его глаза закрываются, а из ноздрей валит дым.

Он протягивает сигарету Гвен, и она следует его примеру. С её губ срывается облачко дыма, и она откидывается на спинку кресла. То, как выгибается её спина, и звук, который она издаёт, – это прямой удар по моему члену. Она чувственна, даже не пытаясь быть таковой.

И пока я сижу здесь, в моей голове всплывают воспоминания о том, как я прижимал её к перилам. Мои губы на её губах. Её руки в моих волосах.

Лучше бы я не останавливался.

– Ты не лгал, Клайд. Майя была талантливой женщиной, – заявляет Гвен, пока я пытаюсь унять свой стояк.

Он усмехается.

– Так и есть.

Гвен протягивает мне косяк, и я тянусь через Клайда, чтобы взять его. Я верчу его в руке, нерешительно глядя на него.

По правде говоря, я всегда был педантичным парнем и чувствую себя не в своей тарелке. Тем не менее я достаточно насмотрелся на этих двоих, чтобы повторить их движения.

Я поднимаю косяк и делаю глубокий вдох.

Через несколько секунд я начинаю кашлять, а они смеются. И вскоре я тоже начинаю смеяться.

Клайд вздыхает.

– Майя получила бы настоящее удовольствие, наблюдая за тем, как кто-то, так сильно напряжённый, говорит о своих чувствах и курит её травку. Это сделало бы её счастливой.

– Я живу, чтобы служить, – шучу я, делая ещё одну затяжку – на этот раз без кашля.

– Чёрт, может, после ещё нескольких затяжек ты будешь загорать со своим...

– Клайд, даже не начинай. Майя, может, и прекрасна, но ни о каком «подставлении солнцу» чего бы то ни было речи не идёт.

– А как насчёт того, чтобы подставить солнцу лицо? – предлагает Гвен. – Просто откинься и расслабься. Ты можешь получать витамин D через любой участок кожи. А он очень полезен при подавленном настроении и ослабленном иммунитете.

Клайд что-то ворчит о скорости абсорбции, и это заставляет меня рассмеяться. Плечи трясутся от смеха.

Я делаю ещё одну затяжку, и моё тело расслабляется. По правде говоря, отпускают мышцы, которые не расслаблялись годами.

Так и проходит следующий час. Мы по кругу пускаем маленький косяк, и пока Клайд остаётся прикрытым, я откидываюсь на солнце, позволяя его лучам согревать меня снаружи внутрь. Я получаю свой витамин D подобающим образом.