Текст книги "Дикая карта (ЛП)"

Автор книги: Элси Сильвер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 21 страниц)

Я сейчас усмехаюсь, потому что позже вручу Клайду грёбаный «Оскар». Он прекрасно знает, что делает. Но я быстро проглатываю своё развлечение, когда голова Баша резко поворачивается в мою сторону.

Однако Клайда это ничуть не смущает. Он продолжает невозмутимо.

– То, что ты отдал мне почку, не означает, что теперь ты мой босс.

– Слава богу, – ворчит Баш. – Это чертовски пугающая перспектива.

Я прикусываю язык. Мне действительно, действительно не следует смеяться прямо сейчас.

– Ей негде жить. Некуда идти. Ты будешь работать – уедешь, скоро начнётся пожарный сезон. Ты даже не заметишь нас.

Взгляд Баша мечется между нами.

– Негде жить?

Я пожимаю плечами.

– Мне нужно освободить квартиру здесь до конца месяца, и я ещё не построила планы, куда поеду дальше. Я разослала запросы и начала искать в интернете, так что сомневаюсь, что задержусь дольше, чем на месяц или два. Время, вероятно, идеальное, если вам действительно нужен кто-то, чтобы помочь с Клайдом.

Он смотрит на меня так, словно я проблема, которую нужно исправить. И то чувство, от которого я бежала годами – ощущение, что я неудобство, – поднимает свою уродливую голову.

Конечно, Баш не хочет меня в своём доме. Если я остановлюсь и подумаю об этом, это даже несправедливо – просить об этом. Он только что наладил отношения с сыном. Я, живущая в его доме? Красный, блять, флаг.

Так что я говорю себе то, что всегда говорю.

Вперёд, к следующей остановке.

Может, так и должно было случиться.

Когда жизнь даёт тебе лаймы…

– Знаешь что? Всё в порядке. Я, наверное, смогу найти что-то сразу. – Я хлопаю в ладоши, поворачиваясь к Клайду. – Я очень самостоятельна. Я всегда приземляюсь на ноги, и сейчас будет не иначе.

Клайд собирается возразить, но я поднимаю палец, чтобы заткнуть его.

– Ты найдёшь кого-то более подходящего. Я не хочу обременять тебя или Баша…

– Нет. Ты останешься. – Глубокий голос Баша обрывает мою неловкую болтовню, и я замираю. На этом же замирает и Клайд. Со временем мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть на него. Покрасневшие щёки, опущенные уголки губ и скрещенные руки. – Два месяца. Не больше.

Это не столько предложение, сколько приказ. На который я не знаю, как ответить, и у меня нет шанса. Потому что прежде чем я успеваю придумать другие слова, Баш резко кивает и выходит из комнаты, так же эффектно заполняя свои спортивные штаны и сзади.

– Хватит глазеть на его задницу, – шепчет Клайд, заставляя меня отвести взгляд.

– Я не глазею. Я смотрю на его спину.

Он хихикает. Этот седой старик хихикает. Как маленькая девочка.

Мои глаза сужаются, и теперь моя очередь скрестить руки и смотреть на него свысока. С подозрением.

– Тебе больно?

– Мне? Нет. Я под действием большего количества лекарств, чем принимал за всю свою жизнь. Я даже не чувствую своего лица.

Я подозревала раньше, но истина осеняет меня сразу. В лучшем случае, он мутит воду. А в худшем – пытается сыграть в сваху.

– Ты же маленький зачинщик ссор, не так ли?

Губы мужчины дёргаются, и он отмахивается от меня.

– Я просто хрупкий старик, ненадолго задержавшийся в этом мире. Позволь мне получать свои радости, где могу. – Я качаю головой в неверии, и он подмигивает мне. – К тому же, его дерьму не помешает немного встряски.

Глава 14

БАШ

Звонок в дверь, и мне приходится уговаривать себя подойти к ней. Потому что я знаю, кто по ту сторону.

Гвен.

Гвен из аэропорта. Гвен с пляжа. Гвен Триппа. Гвен, о которой Трипп никогда даже не упоминает.

Я фыркаю, отмахиваясь от того, как эта мысль заставляет мой желудок сжиматься, и направляюсь к двери. Пока моя рука обхватывает ручку, я собираюсь с духом, потому что каждый раз, когда я вижу её, это вызывает у меня бурную реакцию всего тела.

Я замираю, как грёбаный подросток. Моё сердце колотится. Ладони становятся влажными. И мне приходится сжимать челюсти, чтобы не вздохнуть, как поражённый мальчишка.

Потому что Гвен не просто чертовски сексуальна. Она добрая. И весёлая. И внимательная. И гибкая.

Откуда я знаю? Потому что я нашёл её аккаунты в социальных сетях. Я не мог удержаться от того, чтобы не посмотреть на неё, когда очнулся после операции. Живой. Как она и уверяла меня.

И, честно, это чертовски неловко.

Держать себя в руках рядом с ней достаточно сложно, но затем я пошёл и пригласил её жить со мной. Я не слеп к тому, что вытворял Клайд, но не поэтому я сказал «да».

Это то, как она легкомысленно списала себя как обузу. То, как её улыбка исчезла, а аметистовые глаза потускнели. Её тихий голос на пляже, когда она так небрежно упомянула, что ей говорили, что она слишком.

Мне это не понравилось. Не хотел способствовать этому.

Мы едва знаем друг друга, но я знаю, что эта женщина – не обуза. Как она сказала, она самодостаточна. Она приземляется на ноги. И я не хотел быть ещё одним препятствием для неё.

Поэтому я решил вести себя по-взрослому. Хотя, благодаря Гвен Доусон, превращение сожаления и ненависти к себе в эрекцию, похоже, стало моей новой суперсилой.

Я рывком открываю дверь, не переставая думать об этой неприятной мысли, и, как я и предполагал, стоит мне взглянуть на неё, как мир вокруг нас замирает.

– Привет! – Она робко машет рукой. – Извини, что я раньше. Наверное, я ещё не привыкла к тому, как близко друг к другу всё находится в маленьком городке.

Меня внезапно осеняет, что бывшая девушка Триппа переезжает в мой дом, а я не сказал ему. Часть меня думает, что мне следует немедленно написать ему и объясниться. Если он узнает, это будет выглядеть плохо. Но другая часть меня знает, что это лишь временно – месяц или два – и то, чего он не знает, не навредит ему. Не говорить ему кажется… проще.

– Всё в порядке, – выдавливаю я сквозь до неприличия пересохшее горло.

Затем мы просто смотрим друг на друга – я сжимаю дверь так сильно, что костяшки белеют, а она прижимает к себе свою спортивную сумку, словно щит.

Потому что то, что я вечно угрюмый мудак, вероятно, не слишком обнадёживает. Но правда в том, что я не знаю, как себя вести с ней.

Я боюсь, что если я смягчусь хотя бы на йоту, я пересеку границу, которую не следует. Возьму что-то, что мне не принадлежит. Безвозвратно испорчу отношения с сыном, которого всегда хотел. Неважно, что они больше не пара. Это всё равно было бы предательством. Невероятно неподобающим для отца.

Даже просто её присутствие здесь в профессиональном качестве, под одной крышей со мной, – это опасное искушение.

– Баш? Ты в порядке? – осторожно спрашивает она, потому что я всё ещё загораживаю вход, как большой тупой истукан.

Я отступаю в сторону, внутренне ругая себя за то, что я такой грёбаный неловкий, и жестом указываю в открытый дверной проём.

– Да, в порядке. Извини. Проходи. Я покажу тебе твою комнату.

Она сжимает губы и опускает голову, заходя в дом, оглядываясь из-под тяжёлых ресниц. Она замирает, когда получше разглядывает стену из окон, выходящих на балкон с видом на воду.

– Вау. Этот вид, – выдыхает она. – У тебя прекрасный дом.

Я поворачиваюсь к озеру, и в груди вспыхивает искра гордости. Я люблю этот дом. Покупка участка на берегу озера была подарком самому себе. Я жил в трейлере на участке, пока копил, зная, что строительство на каменистом склоне не будет дешёвым.

Наблюдать, как Гвен останавливается и смотрит, чертовски приятно. Эти пухлые губы, слегка приоткрытые. Это впечатлённое выражение, рождающее во мне идеи.

Всё это – сплошные проблемы.

– Ты построил это?

– Во многом. Или многое в интерьере, полагаю.

Она медленно поворачивается, осматривая всё с полным восхищением. Я подхожу ближе и забираю у неё тяжёлую спортивную сумку. Она молча отдаёт её, всё ещё с благоговением оглядывая открытое жилое пространство и высокие потолки.

– Не думаю, что я когда-либо жила в таком красивом доме.

– Нет? – спрашиваю я, перекидывая сумку через плечо и стараясь не пялиться на неё.

– Не-а. Армейский ребёнок. А дома на базе были и близко не такие.

– Мама или папа?

Она наконец поворачивается ко мне.

– В армии? Мой отец.

– Впечатляюще.

Она покачивает головой, словно не совсем согласна с моей оценкой.

– Почти так же впечатляюще, как глубина моих проблем с отцом и фетиш на форму, с которым моё воспитание отправило меня в мир.

Она громко смеётся, а я пытаюсь не подавиться собственной слюной.

– Боже, Гвен.

Её ответный смех лёгок, когда она поднимает одну руку, а другую кладёт на грудь.

– Ваша честь, я лишь говорю правду.

Я качаю головой и отворачиваюсь, чтобы провести её наверх. Такое чувство, будто я иду на эшафот, потому что жизнь под одной крышей с Гвен Доусон наверняка станет моей погибелью.

– Даже эта лестница такая красивая, – замечает она позади меня. – Например, плитка на ступенях? Изгиб перил? Это прекрасно, Баш.

– Спасибо, я сделал их сам. – Я оглядываюсь через плечо, когда поднимаюсь по лестнице, наблюдая, как её изящные пальцы скользят по округлой деревянной отделке на верхней площадке.

Она даже не смотрит в мою сторону, когда размышляет:

– Чёрт возьми, ты, должно быть, мастерски владеешь руками.

Мы замираем во времени, и я наблюдаю, как розовые пятна появляются на её круглых щеках, когда она медленно поворачивает голову в мою сторону. Чёрт, она так хороша, что я даже не могу это вынести.

Широко раскрыв глаза и умоляюще, она добавляет:

– Я имею в виду, ты, должно быть, умелый.

– Я и то, и другое.

Я резко и крепко сжимаю челюсти, словно это может помочь мне забрать обратно два слова, которые выскользнули слишком легко. Слишком поздно. Мой взгляд падает на её рот, я вижу, как её губы размыкаются на резком вдохе. Её язык скользит по шву, пока она медленно приподнимает одну недоверчивую бровь в мою сторону.

У меня было слишком много тихих дней, проведённых в восстановлении, думая о ней. И я ненавижу это. Я ненавижу это, потому что хочу сократить расстояние между нами. Прижать её к стене. Стянуть эти узкие грёбаные штаны для йоги с её идеально круглой задницы.

Но я не могу.

И я ненавижу это.

Фактически, моё отчаянное желание заставляет меня ненавидеть и себя тоже.

Так что, не говоря ни слова, я иду по коридору и бросаю её сумку в гостевой комнате – мучительно близко к моей. Затем я оставляю её там обустраиваться, прежде чем впутаю себя в ещё большие неприятности, чем уже есть.

Спускаясь по лестнице, я обещаю себе, что создам между нами некоторое пространство.

И только когда я добираюсь до последней ступеньки – на безопасном расстоянии – я кричу в ответ:

– Через час выезжаю в больницу!

•••

– Энергетика в этом грузовике чертовски странная. – Близко посаженные глаза Клайда сверлят в зеркало заднего вида с заднего сиденья.

Мы с Гвен оперативно оформили выписку Клайда, скоординировавшись с санитаром, чтобы устроить его в моём грузовике. Когда перед нами есть задача, мы с Гвен справляемся достаточно хорошо.

Но когда задача исчезает, напряжение возвращается. Вероятно, Клайд имеет в виду именно это – то, как мы оба сидим впереди, скованные, как два ребёнка, вынужденные делить скамейку в школьном автобусе.

Странно? Абсолютно.

Но не так странно, как поездка в больницу. Это было нечто. Даже мой проверенный плейлист в стиле гранж 90-х не смог заглушить оглушительную тишину между нами. Гвен смотрела в окно, покусывая нижнюю губу, а я сжимал руль так, словно пытался забыть, что смотрел ей в глаза и говорил, что у меня ловкие руки.

Сейчас всё примерно так же. За исключением того, что Клайд троллит нас с заднего сиденья, как язвительный подросток.

– Просто сосредоточен на дороге, Клайд. У меня на заднем сиденье драгоценный груз, – говорю я без эмоций, вызывая фырканье у Гвен и закатывание глаз у пожилого мужчины.

– Богато, – ворчит он. – Мы все знаем, что я здесь только потому, что ты большой, угрюмый, добросовестный ублюдок.

Я вздыхаю. Он не ошибается. Я такой. На самом деле, я горжусь тем, что я добросовестный – надёжный. Но с Клайдом это больше, чем это. Я забочусь о нём.

То есть, я не говорил ему этого. Но я отдал ему свою грёбаную почку. Чего ещё он хочет? Татуировки на моём лбу?

– Клайд, если бы я не хотел, чтобы ты жил со мной, пока восстанавливаешься, я бы не предложил.

– Согревает сердце, – бормочет он, поворачивая голову к окну. – Ты просто такой милый.

Краем глаза я вижу, как голова Гвен наклоняется в задумчивости.

– Баш не милый…

– Это будут долгие пару месяцев, – бормочу я, сворачивая с главной дороги на тихую приозёрную, ведущую к моему дому.

Гвен резко поворачивает голову в мою сторону.

– Если бы ты дал мне закончить, тебе не пришлось бы рыдать из-за незаконченного предложения.

Моя челюсть двигается.

– Мой комментарий остаётся в силе.

Она поворачивается на сиденье, чтобы посмотреть на Клайда.

– Я хотела сказать, что Баш не милый – он добрый. Это не одно и то же.

Я смотрю в зеркало, как Клайд щурится на неё. Он, блять, ненавидит, когда ему говорят, что он не прав. Это источник большинства наших разногласий.

– Я почти уверен, что эти два слова – синонимы, Гвен.

Она пожимает плечами.

– Возможно. Но я всё равно думаю, что они разные. Тебе не обязательно соглашаться. – Затем она поворачивается обратно и смотрит вперёд, заканчивая разговор, не доставляя ему удовольствия от спора. Мне есть чему у неё поучиться.

В грузовике растягивается тишина, и я вижу, как губы Клайда двигаются, извиваясь и сжимаясь, словно он это обдумывает. Может, даже ждёт, что она что-то скажет. В конце концов, её отсутствие вовлечённости заставляет его сломаться.

– Как ты думаешь, чем они отличаются?

Призрак улыбки мелькает на её лице, едва заметный, прежде чем исчезнуть. На этот раз она не поворачивается – вместо этого я чувствую её взгляд на своём профиле.

– Ну, я думаю, что быть милым больше связано с поведением, движимым социальными ожиданиями. Тогда как быть добрым – это поведение, движимое заботой о благополучии других людей. И эти два понятия не обязательно взаимоисключающие. Я бы довольно опасалась кого-то, кто мил, но не добр.

Я борюсь с желанием ёрзнуть на сиденье, пока её слова висят в кабине моего грузовика. Это комплимент, но я не знаю, что с ним делать. Так что я продолжаю смотреть на дорогу, видя впереди свою подъездную дорожку как портал к свободе и спасению от заточения в маленьком пространстве с этими двумя.

– А, – протягивает Клайд, словно понимание нисходит на него каким-то величественным образом. Затем он ухмыляется мне в зеркало, и я просто знаю, что он вот-вот бросит гранату и метафорически убежит, хихикая. – Так это похоже на то, как он в целом не мил с тобой в попытке быть добрым к своему сыну?

Моя нога инстинктивно ударяет по тормозу от шока, пока я давлюсь абсолютно ничем. Грузовик дёргается и затем продолжает движение, пока я откашливаюсь, чтобы прочистить горло.

Под звук смеха Гвен.

Запрокинув голову, положив руку на свою пышную грудь, смеётся.

Да, это определённо будут долгие пару месяцев.

Глава 15

ГВЕН

– Хорошо, как теперь? – спрашиваю я, отпуская кнопку, которая регулирует угол наклона матраса.

Клайд шевелится, слегка морщась, пока пытается устроиться поудобнее на больничной кровати, которую установили для него дома.

– Моя поясница всё ещё болит от того, что я лежу в одном и том же грёбаном положении всё время. Я знал, что не следовало снимать меня с морфия.

Баш фыркает, прислонившись плечом к дверному косяку временной спальни Клайда.

– Забавно, как небольшая боль так быстро убедила тебя в достоинствах современной медицины.

Я бросаю на него сердитый взгляд.

– Можешь не провоцировать его хотя бы один день? Я знаю, что это твой язык любви или что-то вроде того, но я хочу убедиться, что всё в порядке.

В ответ я получаю лишь раздражённый взгляд. Который я тут же возвращаю. Потому что сейчас я не в настроении для дерьма Баша.

Я уложила подушки за спиной Клайда, будучи почти одержимой идеей подпереть его как раз правильно. С тех пор как я провела его через входную дверь, тяжесть заботы о нём ощущается… тяжёлой. Словно я взяла на себя обязательство заботиться об этом мужчине, к которому я довольно привязалась, и если что-то пойдёт не так, я буду винить себя.

Если я и отличаюсь чем-то, так это строгостью к себе.

Я отступаю и внимательно осматриваю его, прежде чем подсунуть одну дополнительную подушку под его колени, чтобы снять любое лишнее давление с поясницы.

– О, да. Так лучше, думаю. – Усталые глаза Клайда трепетно закрываются, и он погружается назад. Он может иногда быть драматичным, но я вижу напряжение, сопровождающее боль и истощение, на его чертах. Его уже изношенная непогодой кожа выглядит более глубоко морщинистой, чем обычно, хотя цвет, кажется, улучшился всего за пять дней.

– Это чудо, что я пережил столько дней после операции без того, чтобы кто-то подпирал меня каждой подушкой в этом доме.

Я медленно поворачиваюсь, чтобы лицом к Башу, который явно просто не может себя сдержать.

– Хочешь, я поднимусь наверх и устрою тебя тоже? Если ты продолжишь в том же духе, я могу придержать подушку на твоём лице, чтобы это прекратилось.

Баш с трудом сглатывает, продолжая смотреть на меня с укором, но ничего не говорит.

– Осторожнее, – вмешивается Клайд с хриплым хихиканьем, – некоторым нравится такое дерьмо.

Щёки Баша наливаются жаром, пока он бесстрастно наблюдает за нами, в остальном совершенно невозмутимый.

– Нам нужно будет установить некоторые основные правила для этого соглашения. Потому что вы оба меня уже раздражаете.

– Это комплимент, исходящий от него, – конспираторским шёпотом говорит Клайд, наклоняясь ко мне.

Я стараюсь не смеяться, потому что Баш выглядит серьёзным, как перед сердечным приступом, когда снова начинает говорить.

– Я знаю, что такой расклад лучше для всех, поэтому я мирюсь с ним. Я бы ничего не стал менять, но мне это не нравится. Это не какая-то счастливая семейная жизнь. Мы соседи по комнате. Ты занимаешься своими делами. Я буду заниматься своими.

Я изо всех сил стараюсь выглядеть серьёзной, но Баш просто неотразим. Мне хочется поддразнить его, чтобы он улыбнулся.

Я наклоняюсь к Клайду с шёпотом, рассчитанным на публику, достаточно громким, чтобы Баш мог услышать.

– Он иногда напоминает мне Ворчуна Оскара. – Затем я поворачиваюсь обратно к Башу, желая заверить его, что я понимаю. – Мне нравится, насколько ты честен с нами насчёт своих ожиданий и того, что тебе нужно. Чёткое общение сделает совместное использование пространства проще для всех.

Клайд торжественно кивает.

– Баш, мы понимаем. Это твой мусорный бак, а мы просто живём в нём.

Скула Баша дёргается.

– Вы двое действительно раздражаете вместе. Вы это знаете?

Я сверкаю своей самой яркой улыбкой.

– Просто думай о нас как о двух надоедливых детях, которых ты никогда не хотел.

– О, пф, – фыркает Клайд, шлёпая меня игриво по руке. – Баш ни за что не думает о тебе как о ребёнке.

Баш стонет, и прежде чем я успеваю снова поднять на него глаза, он уже развернулся и вышел из комнаты.

– Клайд, тебе правда стоит ослабить хватку с ним.

Мужчина поворачивается ко мне с бесстрастным выражением.

– Я не знаю, о чём ты.

Я наклоняю голову и упираю руки в бока.

– Хватит притворяться, глупый засранец.

– Ему это нравится.

– Не думаю, что это так.

Клайд оставляет притворство с раздражённым ворчанием, пока тянется за книгой, которую я распаковала и положила на его прикроватный столик. Это сборник рассказов очевидцев о похищениях инопланетянами, и, что забавно, это именно тот тип литературы, который, как я ожидала, будет читать Клайд.

– Ну, тогда ему это нужно.

– Что?

Он не поднимает взгляд – просто открывает книгу, отвечая:

– Что-то, что делает его счастливым.

Мои брови хмурятся.

– Что именно?

Теперь очередь Клайда ответить мне наклоном головы.

– Гвен, хватит притворяться, глупая засранка.

•••

Как только Клайд погрузился в послеобеденный сон, я отправилась в продуктовый магазин, используя карту, которую он мне дал, чтобы купить каждый товар из предоставленного им списка. Конечно, я случайно забыла некоторые менее полезные продукты и заменила их более питательными вариантами.

Клайд ворчал по этому поводу, когда я вернулась, но я просто сказала: «Мы хорошо заботимся об этой почке, потому что ты больше никому не нравишься настолько, чтобы тебе её отдали».

Он закатил глаза, но его губы дёрнулись. Забавный, упрямый старик.

Теперь я приоткрываю окно и приступаю к приготовлению здоровой еды – нравится это Клайду или нет.

После месяцев в маленькой студии приятно развернуться на столешницах из мясницкого блока. Свет просачивается через большие окна и заставляет золотую фурнитуру на зелёных шкафах мерцать. Мои босые ноги согреваются на широких половицах, и я чувствую себя тревожно уютно в этом пространстве, хотя оно для меня совершенно новое.

Баш и я ненадолго пересекаемся, молча готовя еду бок о бок, без того, чтобы он хотя бы мельком взглянул на меня.

Хотела бы я сказать то же самое о себе. Вместо этого я ловлю себя на том, что зацикливаюсь на его запахе и хочу, чтобы он посмотрел в мою сторону. Чтобы он что-нибудь сказал. Чтобы он выбросил из окна всю ту преданность и целеустремлённость, которыми я восхищаюсь, и перешёл черту.

Я предаюсь мечтам. О том, как он смахивает все нарезанные овощи со стола и поднимает меня на него. О том, как выводит меня на тот балкон и наклоняет через перила. Как ждёт, пока Клайд заснёт, а затем пробирается в мою комнату рядом с его. Закрывает мне рот рукой, чтобы я молчала, пока он доводит меня до оргазма.

Но моим мечтам не суждено сбыться.

Потому что Баш – не тот парень.

Его мораль едва позволяет ему смотреть на меня. И, возможно, мне следует больше беспокоиться о своей собственной морали, потому что, когда он удаляется наверх со своим сэндвичем, пока я заканчиваю готовить куриный суп с лапшой для Клайда, я прямо-таки разочарована.

Ужин за длинным обеденным столом кажется странным, когда я знаю, что Баш на этаже выше, совсем один. Я уверена, что не воображаю, как Клайд продолжает поглядывать на лестницу, словно ожидая, что Баш сдастся и присоединится к нам.

После еды я обрабатываю Клайду шов и укладываю его в постель, закатывая глаза, когда он говорит, чтобы я не нависала над ним, потому что я ему не мать.

Я думаю, именно потому, что Клайд не предъявляет ко мне требований, забота о нём так удовлетворяет. Ни разу он не спросил меня, когда я планирую остепениться, найти постоянную работу или завести семью. Я выросла с чувством, что никогда не была достаточно хороша, никогда не старалась достаточно сильно. Никогда не вписывалась до конца. Я уверена, что непрекращающиеся вопросы были способом моего отца мотивировать меня – это был в нём сержант-инструктор, – но они только подавляли меня.

Я была – и остаюсь – слишком мягкой, чтобы выдерживать такой вид мотивации. Только когда я уехала, увидела мир, нашла йогу, я почувствовала, что могу быть в чём-то действительно хороша. Что я открыла страсть. Что научилась любить своё тело. Что обнаружила, что помощь другим – вот что наполняет меня.

С этими мыслями я закрываю дом. Я дважды проверяю, заперты ли двери, и выключаю почти весь свет – оставляю несколько ламп включёнными на случай, если Клайду понадобится встать, хотя он уверял меня, что ему не нужна помощь, – а затем поднимаюсь наверх. Я оглядываю гостиную, освещённую уличными фонарями. Благодаря сводчатым потолкам из деревянных панелей комната кажется просторной, но не безликой. А благодаря тёплым белым стенам она кажется воздушной, но всё же деревенской.

Я отворачиваюсь, и на моих губах появляется лёгкая улыбка. Я так и представляю, как Баш строит это место. Оно спокойное, мужественное и наполнено продуманными деталями – совсем как он.

Наверху я вхожу в свою комнату и издаю мечтательный вздох. Моя комната прекрасна, и я бы солгала, если бы сказала, что не была рада насладиться этим пространством. Побыть в покое. Смотреть на озеро. Медитировать. Растягиваться.

Полукруглый эркер с мягкой скамейкой делает эту спальню воплощением моих детских мечтаний. Кровать размера «queen-size» с эффектом памяти и дверью справа, ведущей на небольшой балкон с видом на озеро, делает эту спальню воплощением моих взрослых мечтаний. И после нескольких месяцев зимы, проведённых в квартире над студией йоги, где не было места для отдыха на свежем воздухе, я хочу оказаться именно на этом балконе.

В горах всё ещё ранняя весна, так что я беру флис, пару свободных шерстяных носков и свой коврик для йоги. Я выскользнула из своей комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

Задвижка снаружи двери привлекает моё внимание. Она заставляет шестерёнки в моей голове вращаться, строя догадки, зачем Башу может понадобиться запирать кого-то внутри комнаты. Слишком много подкастов о преступлениях всплывают в моих мыслях, но я отмахиваюсь от них, приказывая себе перестать быть такой рассеянной.

Но это оказывается невозможным, когда я замечаю Баша в нескольких шагах. Он сидит перед своей комнатой. И до того, как я полностью вышла сейчас, я не осознавала, что балкон идёт по всей ширине дома.

Он не смотрит в мою сторону. Вместо этого он откидывает голову назад на адирондакском кресле, испуская глубокий усталый вздох. Темно, но уличные бра заливают террасу тёплым светом. Прямо перед нами озеро движется мягкими, волнообразными волнами. Успокаивающий, ровный звук его плеска о каменистый берег манит меня.

Но я знаю, когда я нежеланна где-то, так что я начинаю отворачиваться, шепча на прощание:

– Извини. Я вернусь внутрь.

Я вижу, как его глаза закрываются, пока он едва заметно качает головой.

– Нет. Всё в порядке. Я уйду.

– Это кажется глупым. Это твой дом. Я вторгаюсь. Я могу медитировать внутри так же легко.

– Гвен. Клайд и так достаточно со мной спорит. Можешь просто… не надо?

Я сглатываю. Всё в Баше сейчас кричит об истощении, и вина гложет меня за то, что я прервала его тихий момент.

– Извини. Я не хотела тебя беспокоить.

Его голова перекатывается по спинке кресла, и его тёмные глаза останавливаются на мне. Я стараюсь не ёрзать под интенсивностью его взгляда.

– Ты не беспокоишь меня, Гвен.

Я бросаю на него свой самый недоверчивый взгляд. Я не хочу спорить, но я также не верю этому.

Он просто вздыхает, поворачиваясь, чтобы снова смотреть на воду.

– Не так, как ты думаешь.

Загадочный – вот кто такой Себастьян Руссо. Непостоянный тоже. Его настроения сменяются, как приливы.

– Ты сбивающий с толку, знаешь это? – Я бросаю коврик, решая уважать его пожелания и остаться снаружи. – И довольно утомительный, – добавляю я, садясь и скрещивая ноги.

– Я знаю, – вот всё, что он отвечает.

Но он не уходит.

Я всё равно погружаюсь в себя, и мне всё равно, останется он или нет. Возможно, это вдохновит его на то, чтобы самому немного помедитировать. Видит бог, его нервной системе это не помешало бы.

Стараясь не обращать на него внимания, я закрываю глаза, и звук его дыхания смешивается с отголосками ночи. Тишина на озере, крик гагары, ветер, пробирающийся сквозь хвою сосен, окружающих участок.

В отличие от главной улицы Роуз-Хилл, где я живу, здесь всё пахнет свежестью и дикой природой. Например, янтарём, кедром и ярким минеральным ароматом дождя на тёплом асфальте.

Я делаю глубокий вдох и позволяю напряжению, накопившемуся за день, раствориться в ковре подо мной. Мои плечи опускаются, а бёдра расслабляются. Я разминаю шею и...

Почему на этой двери снаружи замок?

Чёрт бы побрал мой мозг. В последнее время он просто не даёт мне покоя. Как будто все годы, что я работала над тем, чтобы успокоить свой разум, пошли прахом из-за того, что я не могу избавиться от влюблённости. И я достаточно хорошо себя знаю, чтобы понимать, что этот вопрос будет не давать мне покоя. Поэтому вместо того, чтобы заставлять себя не думать об этом, я тихо спрашиваю его:

– Почему на балконной двери снаружи есть замок?

Несколько тактов тишины следуют за моим очень случайным вопросом. Я подглядываю одним глазом за ним, задаваясь вопросом, не задремал ли он за несколько минут тишины.

Хотя это кажется не в характере того, что я о нём знаю. В Баше есть что-то бдительное. Осторожное. И заснуть рядом с кем-то, кто вызывает в нём такое напряжение, как я, было бы просто неестественно. Бей или беги – кажется, я обычно заставляю его хотеть улететь как можно быстрее.

В отличие от него, мне совсем не трудно расслабиться, когда он рядом, несмотря на все подкасты о реальных преступлениях, которые я поглощала. В моей непоколебимой преданности не раздражать его в его собственном доме, я решаю отпустить это. Или хотя бы попытаться.

Я закрываю глаза и кладу подушечку большого пальца на кончик среднего. Я снова дышу, представляя, как плавно стираю беспорядок надписей с белой доски и оставляю позади блестящее, чистое пространство. Позволяя всем моим перепутанным мыслям и чувствам быть стёртыми – если всего на пятнадцать минут. Потому что я знаю, что это заставит меня чувствовать себя лучше.

– Я думал, что у меня будут дети.

Хриплые слова Баша прорезают тишину и останавливают меня на месте. Моя голова медленно поворачивается в его сторону. Я держу остальное тело неподвижным, словно приближаюсь к дикому животному. Беспокоюсь, что могу спугнуть его, если сделаю слишком много слишком скоро.

Я ничего не говорю. Вместо этого я просто слушаю. Даю ему пространство говорить, если он захочет.

И он хочет.

– Когда я строил это место, я думал, что у меня будут дети.

Я сглатываю и мягко киваю.

– Комната, в которой ты живёшь, должна была быть идеальной детской. Скамья. Окно. Я полагал, что к определённому возрасту они тоже захотят выходить на балкон. Но затем я забеспокоился, что, когда они будут маленькими, это может быть небезопасно. Так что я поставил задвижку снаружи, чтобы моя жена или я могли…

Он спотыкается о собственные слова, останавливаясь на середине предложения с раздражённым искривлением губ, прежде чем продолжить.

– Неважно. Я просто подумал, что смогу запирать её снаружи, затем вернуться в свою комнату с общего балкона и не беспокоиться о любопытном малыше, который может выйти.

Всё, что он говорит, имеет такой смысл. За исключением части про жену – мой мозг спотыкается об это слово.

– Я могу снять её, если это вызывает у тебя дискомфорт. Я даже не подумал.

Я оглядываюсь через плечо на прикреплённый к двери металлический кружок. По какой-то причине, эта маленькая деталь кажется монументальной. Это трогательно – думать, что он планировал так далеко вперёд.

– Нет, всё в порядке. Тебе следует оставить её на случай, когда у тебя появятся дети.

Он фыркает на это.

– Думаю, этот корабль, вероятно, уже уплыл.

– Почему?

– Мне сорок, и я холост. И я не уверен, заметила ли ты, но в последнее время я не слишком приятная компания. Мысль о том, чтобы снова окунуться в мир свиданий, утомительна и пугает. Время тикает, и мои варианты сократились.