Текст книги "P.S. Я все еще твой (ЛП)"
Автор книги: Элия Гринвуд
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 24 страниц)
Глава 2
Два месяца спустя…
Хэдли
– Дети, вы не могли бы спуститься сюда на секунду? – Мамина просьба слышна на весь дом, словно стены сделаны из бумаги – и тут я вовсе не преувеличиваю.
Мама смотрит новости внизу, и я слышу каждое слово репортера из своей спальни на втором этаже, даже при закрытой двери. Но, эй, что вы хотите от семидесятилетнего дома?
– Иду! – Я встаю с кровати.
И останавливаюсь в дверях, оглядывая спальню, которую едва узнаю.
Не могу вспомнить, когда в последний раз в моей комнате было так чисто. На это ушли дни, но, в конце концов, нам удалось привести дом в презентабельный вид для наших гостей.
Мама заставила нас выдраить каждый уголок в доме – серьезно, мы убрали места, о существовании которых я даже не подозревала, – в ожидании их сегодняшнего приезда.
Похоже, она думает, что Эви и Кейн вот-вот войдут в дверь и сразу же начнут инспектировать помещение на предмет пыли.
Я трусцой спускаюсь по лестнице; последние два месяца прокручиваются у меня в голове, как фильм. Нужно сказать, что наше пребывание в Золотой бухте точно пошло не по плану.
Мы обедали во внутреннем дворике через два дня после адовой вечеринки с коктейлями, когда Эви позвонили и сообщили, что ее муж умер.
Они сказали, что он возвращался в Нью-Йорк, когда предполагаемая «механическая неисправность» унесла его жизнь.
Позже мы узнали, что у пилота, управляющего их частным самолетом, были серьезные проблемы с алкоголем, и он переживал особенно неприятный развод. Добавьте к этому чрезвычайно сильный ветер и густой туман, и у вас будут все предпосылки для трагедии.
Мама сказала, что смерть мистера Уайлдера в полиции называют «элементарным делом». Очевидный пример халатности пилота. Расследование закончилось прежде, чем мы успели опомниться.
Но кошмар Эви и Кейна только начинался…
Я до сих пор вижу лицо Эви, когда она услышала об этом. Когда та разговаривала с мужчиной по телефону, в ее голосе не было ни слез, ни крика, ни даже нотки боли.
Просто шок.
Я подумала, что ей нужно время, чтобы осмыслить случившиеся. И думала, что, как только пройдет первоначальный шок, она впадет в печаль, но этого так и не произошло.
Понимаю, что ее муж был не самым приятным парнем и все такое – ладно, он был полным придурком, – но ее реакция заставила меня задуматься, почему она вообще вышла за него замуж.
Реакция Кейна на смерть его отца была совершенно другой историей. Он перескочил через стадию отрицания и сразу же начал беспокоиться о своей маме.
После этого он отказался отходить от Эви. Казалось, Кейн думал, что она может сломаться в любой момент, и у меня возникло ощущение, что тот сосредоточился на ней, чтобы ему не пришлось сталкиваться лицом к лицу со своими собственными чувствами.
И это сработало.
Он ни разу не заплакал.
По крайней мере, при мне.
И если в какой-то момент он и заплакал, мы не задержались рядом достаточно долго, чтобы увидеть.
Мама, Грей и я уехали в 7:00 утра следующего дня.
Мама отказалась посвящать нас в подробности. Она просто сказала, что Эви и Кейну нужно время, чтобы все обдумать, и мы засобирались домой пораньше. Вот так мы оставили пляжный домик и десятилетие воспоминаний позади.
Мы с Греем пытались вытянуть из нее побольше информации, но она продолжает говорить, что мы слишком молоды, чтобы разбираться в таких серьезных вещах. Я знаю, мама просто пытается защитить нас, но то, что нас держат в неведении, медленно сводит меня с ума.
Вначале я не спала всю ночь, гадая, что означала смерть мистера Уайлдера для будущего Эви и Кейна. Однажды я даже написала Кейну.
Когда он не ответил, я попыталась дозвониться ему, но его номер, похоже, был отключен.
Потом я услышала, как мама разговаривает по телефону с Эви.
Была поздняя ночь. Мама сидела на диване после закрытия магазина, и я прокралась вниз, чтобы подслушать.
В какой-то момент она упомянула что-то о завещании мистера Уайлдера, и это постоянно повторялось в их разговоре. Я слышала это слово раньше, но точно не знала, что оно означает.
– Вот же больной ублюдок. Он не может так поступить с тобой, Эви. Мы ему не позволим, – говорила мама.
Казалось, на другом конце провода всхлипывала Эви. Мама пообещала свести Эви со своей подругой, которая занимается «юридическими делами на общественных началах».
Последовало еще несколько слов, которых я не поняла.
Потом поднялась в свою комнату, схватила телефон и просмотрела в интернете всю информацию, которую смогла вспомнить из их разговора.
Некоторое время спустя я поняла.
Эви нужен адвокат.
Для чего? Я терялась в догадках.
Только спустя две недели, когда мама усадила нас и сказала, что Эви и Кейн переедут в наш дом, я поняла, насколько ужасна ситуация на самом деле.
Эви и Кейн разорены.
В этом нет никакого смысла, но это так.
И я предполагаю, что именно поэтому Эви нужен адвокат.
Когда я вхожу на кухню, мама сидит за столом. Она жестом приглашает меня сесть, сложив руки перед собой.
У меня в горле образуется комок.
– Все в порядке?
Она слегка кивает.
– Конечно, милая. Нам просто нужно быстренько обсудить все, прежде чем Эви и Кейн приедут.
Проходит несколько секунд, прежде чем терпение мамы иссякает, и она снова зовет моего брата.
– Грейсон, живо сюда!
Низкий стон раздается на втором этаже, и дверь спальни Грея со скрипом открывается.
Тяжелые шаги гремят вниз по лестнице всего несколько секунд спустя. Грей почти не выходит из своей комнаты с тех пор, как установил там телевизор. Все, что он делает в эти дни – играет в видеоигры.
Не могу поверить, что у нас осталось всего две недели лета до того, как мы официально станем первокурсниками в Истон Хай, местной средней школе, и вот как он предпочитает проводить свое время.
Я намерена провести свои последние дни свободы, рисуя в сарае, который мы с мамой превратили в мою художественную студию.
Мои бабушка и дедушка построили этот сарай у себя на заднем дворе за несколько лет до того, как передали моей маме принадлежавший им круглосуточный магазин.
Ну, технически, они оставили ей магазин и наш дом, которые расположены в одном и том же двухэтажном здании. Но магазин занимает часть первого этажа, в то время как все остальное – жилое пространство.
Мы всегда использовали этот сарай только для хранения вещей. Пока мама не решила, что мне нужно место, где я могла бы сосредоточиться на своем искусстве, что нелегко, когда мой брат постоянно включает музыку и взрывает мозги зомби.
Мы вынесли все из сарая, вычистили его сверху донизу и наполнили моими холстами и теми немногими принадлежностями, которые я могу себе позволить, потому что по выходным работаю няней.
Мама даже позвонила знакомому парню, чтобы он подключил сарай к электричеству.
Возможно, мама была не в состоянии оплатить все мои принадлежности для рисования, но она была полна решимости поддерживать мои интересы любым доступным ей способом, и я благодарна ей за это.
Она мать-одиночка, и не похоже, что та обращается за помощью к моему отцу.
Для этого у нас должен быть отец.
Мама говорит, что знала, на что подписывается, в тот день, когда обратилась в банк спермы, чтобы завести семью, но иногда я задаюсь вопросом, поступила бы она по-другому, если бы знала, что у нее будут близнецы.
Мгновение спустя Грей влетает на кухню, одетый в черные спортивные штаны и одну из своих фирменных футболок с фразами. На этой написано: «Не можете написать «потрясающе» без меня. Совпадение? Не думаю.»
Я фыркаю от его внешнего вида.
– Красивые волосы.
Каждая прядь рыжих волос моего брата направлена в разные стороны, некоторые падают на его голубые глаза, некоторые устремлены к потолку.
А еще он выглядит так, будто давненько не принимал душ, и я почти уверена, что тот носит эту футболку уже два дня подряд.
– О, спасибо, сестренка. – Он отвешивает мне оплеуху прямо перед тем, как сесть.
– Греееей! – ною я, прижимая одну руку к уху, а другой ударяю его по плечу. – Ты отвратителен.
– Я тоже люблю тебя, соплячка.
О, помните, я сказала, что он выглядит так, будто давненько не принимал душ?
Пахнет от него соответствующе.
Я морщу нос.
– Когда ты в последний раз принимал душ?
– А что такое? Хочешь, я тебя обниму? – Он хватает меня за голову прежде, чем я успеваю опомниться.
От того, как он близко, запах становится в десять раз хуже, и у меня срабатывает рвотный рефлекс. Грей начинает лохматить мои волосы, и я уверена, что он наслаждается каждой секундой моих страданий. К тому времени, как мне удается выскользнуть из его объятий, мой конский хвост растрепан.
– Дети, пожалуйста, – призывает нас к порядку мама, и мы затихаем, хотя я мысленно замышляю свою месть. Возможно, мне просто придется пересмотреть идею с кремом «Nair» (прим. крем для удаления волос) в его шампуне.
Мама откашливается.
– Эви и Кейн через многое прошли за последние несколько месяцев. Их жизни изменились за одну ночь, и я старалась держать вас в стороне от этого так долго, как только смогла, но есть вещи, которые вы должны знать, прежде чем они приедут сюда.
Такое ощущение, что из комнаты только что выкачали весь воздух.
– Вы знаете, что такое завещание? – Мамин вопрос вызывает у меня всплеск беспокойства.
Грей пожимает плечами.
– Разве это не то, что люди пишут перед смертью?
Мама кивает.
– А ты знаешь, что происходит, если кто-то не впишет тебя в завещание?
У меня открывается рот.
– Не совсем, – признается Грей.
Мама глубоко вздыхает.
– Если кто-то не включит тебя в свое завещание, ты ничего не получишь, когда он умрет.
Подождите…
Мистер Уайлдер ничего не оставил Эви?
Я полагала, что он оставил им, по крайней мере, небольшую сумму, но ни цента?
Должно быть, именно поэтому они переезжают к нам.
Эви не работала все те пятнадцать лет, что была за ним замужем. Мистер Уайлдер не позволил. Он утверждал, что если Эви устроится на работу, то будет казаться, что он не может обеспечить свою семью, а женщины, в любом случае, не должны работать.
– Именно это случилось с Эви, – объясняет мама. – Мистер Уайлдер оставил большую часть денег из своего трастового фонда своему брату, а остальное пожертвовал на благотворительность, а это значит, что Эви должна придумать, как кормить Кейна и заботиться о нем.
Благотворительность?
Я должна поверить, что человек, избивший собственного сына, отдал свои деньги на благотворительность?
Гнев закипает в моей груди.
– Он не мог так поступить!
Глаза мамы рассказывают другую историю.
– К сожалению, он так и поступил.
Мои мысли мечутся.
– И Эви ничего не может сделать, чтобы поспорить с этим?
– Есть вещи, которые вы можете сделать, чтобы оспорить завещание, особенно когда речь идет о несовершеннолетних. Ни о чем из этого тебе не нужно беспокоиться, но я уверяю тебя, что Эви делает все возможное, чтобы оспорить его.
– Как долго они собираются жить с нами? – спрашивает Грей.
– Эви нужно найти работу, чтобы она могла встать на ноги. Как только она сделает это, у них с Кейном будет свое собственное жилье. Но я не собираюсь тебе врать, это может занять некоторое время.
Осознание поражает меня.
– А как же школа? Значит ли это, что Кейн пойдет с нами в Истонскую среднюю школу?
– Нет, он будет на онлайн-обучении. Его старая школа согласилась позволить ему закончить год, поскольку за него уже было заплачено. – Мама поворачивается к Грею. – Грейсон, ты будешь делить свою комнату с Кейном, как мы и договаривались. На прошлой неделе я нашла двухъярусную кровать на распродаже. Скоро ее должны доставить, но пока ему придется спать на надувном матрасе.
– Ладно, – ворчит Грей, и очевидно, что ему не нравится идея делить с кем-то свое пространство, но он также знает, что не может подвести маму.
Мамин взгляд устремляется на меня.
– Хэдли, Эви останется в комнате для гостей, поэтому я перенесла несколько коробок, которые мы туда положили, в твой шкаф.
Я слегка киваю, и мама поднимается на ноги.
– Эви и Кейн нуждаются в нас сейчас больше, чем когда-либо, и мы не собираемся засыпать их вопросами или делать что-либо, что могло бы усугубить их бремя, понятно?
– Да, – соглашаемся мы с Греем.
– Хорошо. А теперь давайте сделаем все возможное, чтобы они чувствовали себя как дома.
Грей направляется обратно в свою комнату, сказав маме, чтобы она позвонила ему, как только они приедут, но я? Я словно приросла к месту, отсчитывая секунды до того, как увижу его снова.
Полчаса спустя раздается стук во входную дверь.
Мама спешит по коридору, зовя Грея, я следую за ней, мой желудок спазмируется от возможности увидеть двух незнакомцев по другую сторону.
Они ни за что не окажутся теми же людьми, какими были в начале лета. Не возможно, чтобы их мир, перевернувшийся с ног на голову, не оставил их в руинах.
Мама открывает дверь, и у меня перехватывает дыхание.
Гораздо более худая версия Эви стоит на нашем крыльце, одетая в рубашку с длинным рукавом и выцветшие джинсы. Ее светлые волосы влажные, как будто она только что вышла из душа, а лицо открыто.
Я тщательно рассматриваю ее.
Никакой косметики.
Никаких украшений.
Ни следа женщины, которую я называю своей крестной матерью.
Кто бы это ни была, она совсем не похожа на Эви. Для начала, Эви никогда не выглядела такой... нормальной. Я едва узнаю ее без модных платьев и высоких каблуков.
– О, Эви, иди сюда. – Мама раскрывает объятия, как только в поле зрения появляется ее лучшая подруга. Эви, не теряя ни секунды, бросается в мамины объятия.
– Я никогда не смогу отблагодарить тебя в полной мере, Лил,– шепчет Эви.
И тут мой взгляд падает на него.
Мальчик, который украл мое сердце до того, как его отец разбил его.
Кейн стоит в нескольких шагах позади Эви, ремень спортивной сумки перекинут через плечо – это все, что он взял с собой?
Он похудел, как и его мама, его щеки впали больше, чем я помню, а линия подбородка острее ножа. Его зеленые глаза окружены темными кругами, а короткие каштановые волосы растрепаны, что наводит меня на мысль, что Эви, вероятно, пришлось стричь их самой.
Даже тогда… он выглядит потрясающе.
– Привет, Хэдс, – говорит он тихим голосом, и мне требуется вся моя выдержка, чтобы удержаться и не обнять его.
– Привет, – говорю я в ответ.
«Я скучала по тебе», – шепчет голос в моей голове.
– Чувак, иди сюда. – Голос Грея пугает меня, и я оборачиваюсь, чтобы увидеть своего брата-близнеца, идущего к нам. – Чувак, какого хрена? Когда ты успел стать таким высоким? Из-за этого я здесь выгляжу как гребаный Умпа-Лумпа.
Мама ругает моего брата за его колоритный язык, и Грей расплывается в улыбке.
Я отступаю в сторону, чтобы впустить Кейна. Он быстро пожимает Грею руку и по-братски обнимает. Вскоре после этого Эви разнимает объятия с мамой и обнимает нас с братом, воздух наполняется вопросами, которые нам запрещено задавать.
Все в ней изменилось.
Она даже пахнет по-другому – вероятно, потому, что не может позволить себе те дорогие духи, которыми пользовалась раньше.
– Добро пожаловать домой, – говорит мама Кейну, сжимая его в крепких объятиях, и можете считать меня сумасшедшей, но мне кажется, я вижу, как тот морщится от боли. Однако он ничего не говорит, мгновенно возвращая бесстрастное выражение лица на место.
Грей подбородком указывает на лестницу.
– Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Ну, нашу комнату.
Взгляд Кейна встречается с моим, прежде чем он уходит с моим братом, и моя грудь сжимается. Два месяца назад я думала, что он сломлен, потому что притворно улыбался.
Но сейчас?
Он вообще не улыбается.
Искра в его глазах погасла.
* * *
Мама:
Пришлось отвезти Эви на собеседование при приеме на работу. В холодильнике есть пицца.
Глазами пробегаю по маминому сообщению, пока я направляюсь к своему дому с ключами в руке. Моя лучшая подруга Лейси и ее отчим подвезли меня всего несколько минут назад.
Мне следовало догадаться, когда Лейси предложила устроить пижамную вечеринку в эти выходные, что много спать не придется.
Мы не спали всю ночь, набивая животы и рассказывая о том, как мы нервничаем перед нашим первым днем в старшей школе, до которого осталось меньше недели.
Я отправляю маме простое «Хорошо», пока иду к входной двери и открываю ее. Громкая музыка Грея режет мои уши с той секунды, как захожу в дом.
Я не знаю, как Кейн с этим мирится. Он уже целую неделю живет в одной комнате с моим братом. Если бы я жила в одной комнате с Греем, то оглохла бы и стала кровожадной.
Кейн, похоже, не возражает против громкой музыки. Но опять же, мы не сказали друг другу ни слова с тех пор, как он переехал, так что, что я знаю?
Кейн проводит большую часть своего времени в спальне Грея, играя в видеоигры и препираясь с моим братом. Наверное, я была глупа, думая, что жизнь с ним даст нам повод проводить больше времени вместе.
Я съеживаюсь, когда от басов техно-песни сотрясаются стены дома. Ведь так надеялась на тихий воскресный день.
Я могла бы постучать в дверь Грея и потребовать, чтобы он выключил музыку, но, зная моего брата, тот бы сделал погромче, просто назло мне.
Решаю поберечь дыхание и направляюсь прямиком в свою художественную студию на заднем дворе.
Растягиваю свои губы в улыбке, когда я замечаю белый сарай в углу двора. На прошлой неделе мы с мамой покрасили его новым слоем краски, от чего он выглядит намного лучше.
Я в нескольких метрах от сарая, когда низкий мелодичный голос останавливает меня на полпути. Думаю, кто-то внутри.
Не слышно никаких инструментов.
Ни гитары, ни пианино.
Только голос Кейна.
Поет а капелла.
Что он делает в моем сарае?
Подхожу ближе к двери. Я не слышу слов, которые он поет, слова сливаются воедино. Мелодию невозможно разобрать.
Прижимаюсь ухом к двери без тени стыда. Толку от этого немного, но я была бы дурой, если бы не воспользовалась шансом вновь услышать, как он поет.
Замечаю, что время от времени он замолкает, замирает на мгновение, а затем начинает снова. Кейн заменяет несколько слов в каждом предложении, как будто пробует их на вкус, пытаясь решить, нравится ли ему их вкус во рту.
Догадываюсь, он пишет песню.
Иначе зачем бы ему постоянно останавливаться, переключать мелодии и чередовать тексты?
Это продолжается еще несколько минут, и я впитываю все это, слушая, как он подбирает текст с трепещущим сердцем. Затем его пение резко обрывается.
– Кем бы ты ни был, ты не прозрачный.
У меня перехватывает дыхание.
Как он узнал?
– Я вижу твою тень под дверью, – уточняет он.
Внезапно думаю о том, чтобы сбежать.
Что угодно.
Но он уже заметил меня.
Распахиваю дверь в сарай, и признаю отсутствие своих хороших манер. Первое, что вижу – это Кейн, сидящий на старом диване, который мама одолжила мне, с блокнотом и ручкой на коленях.
По всему полу разбросаны скомканные бумажные шарики, признак того, что он занимался этим довольно долго.
Единственный свет в сарае исходит от маленького окошка над дверью и старых рождественских гирлянд, которые висят на стене.
Однако три гирлянды из зеленых лампочек перегорели, и света едва хватает, чтобы я заметила диктофон, лежащий рядом с его записной книжкой.
Вполне возможно, что он его использовал, чтобы записывать мелодии, которые придумывает. Большинство пятнадцатилетних мальчишек воспользовались бы своим телефоном, но у Кейна его больше нет.
Мама хотела включить это в наш семейный финансовый план, но Эви отказалась. Она настояла на том, что найдет работу и сама заплатит за телефон.
Кейн пронзает меня шокированным взглядом, когда видит меня, и мне нужна секунда, чтобы собраться с мыслями, прежде чем я смогу извиниться за то, что шпионила за ним.
– Прости, я не хотела ...
– Не извиняйся. Я тот, кого здесь не должно быть. – Он закрывает блокнот и поднимается на ноги. – Мне просто нужно было уйти от всего этого шума.
Понимаю, что он имеет в виду музыку Грея.
Слова срываются с моих губ так быстро, что я сама от себя этого не ожидаю.
– Пожалуйста, не останавливайся.
Кейн смотрит на меня своими зелёными глазами.
Прочищая горло, говорю:
– Просто имею в виду… ты можешь закончить то, что делал. Я уйду.
Собираюсь уходить, когда Кейн пожимает плечами.
– Все в порядке. В любом случае, не уверен, что это стоит заканчивать.
Кейн подбирает с пола скомканные бумажные шарики и бросает их в мусорное ведро у дивана. Мне хочется сказать ему, что я не согласна. Его песня, возможно, находится на ранней стадии, но ее определенно стоит закончить.
– Как бы то ни было, я думаю, это звучит потрясающе.
Он не принимает похвалу, черты его лица подергиваются от раздражения.
– Мне не нужны твои снисходительные комплименты. – Он продолжает выбрасывать свои тексты в мусорную корзину.
Он думает, я говорю это просто из вежливости?
Он действительно думает, что я делаю ему комплимент, потому что чувствую себя обязанной, а не потому, что люди во всем мире заплатили бы кучу денег, чтобы послушать, как он поет.
Я захожу в сарай.
– Это не комплименты из жалости. Я серьезно.
Он издает смешок, который дает понять, что он на это не купился. Боже, травля его отца глубже, чем я думала. Он действительно не уверен в своем таланте.
Его отец подорвал его самооценку и сумел убедить его, что его музыка – это то, чего стоит стыдиться.
– Твой отец был неправ. Ты ведь знаешь это, верно?
Он пронзает меня таким холодным взглядом, что кажется, будто температура моего тела только что упала на тысячу градусов.
– Не надо.
– Что не надо?
– Не делай этого.
Я пропустила его предупреждение.
– Он был неправ, когда сказал, что твоя музыка – пустая трата времени. В желании петь нет ничего постыдного.
Он сжимает челюсти.
– Я не нуждаюсь в ободряющей речи.
– Ты тоже не просил дерьмового отца, но, эй, он у тебя все равно был.
Мне кажется, я вижу, как его губы растягиваются в легкой усмешке.
– Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты упрямая? – спрашивает он.
– Только в отношении того, что важно для меня.
Как ты.
Ты важен для меня.
Конечно, последнюю часть я держу при себе.
– Послушай, все, что я пытаюсь сказать, это то, что ты талантлив. Типа, супер талантлив. И тебе нужно верить в себя. Кроме того, твой отец был конченным мудаком. (Прим. тут twatwaffle – выражение сродни русскому слову «мудак», но при этом имеет более резкий и унизительный оттенок и буквально описывает человека, который «выглядит как хуй, а мозг – как у вафли»)
Я съеживаюсь.
Понятия не имею, что означает «мудак». И не помню, где слышала это слово, но знаю, что это нехорошее слово. Это странно, поскольку в нем есть слово «вафля», а вафли вкусные.
Кейн не произносит ни слова, и я волнуюсь, что обидела его, но потом он издает смешок.
Это был тихий смешок, но я заставила его рассмеяться.
Сейчас он улыбается, и мне жаль, что я не могу сделать снимок на случай, если это больше не повторится.
– Принято.
Кейн выбрасывает последний листок в мусорную корзину и хватает блокнот, который оставил на диване. Интересно, сколько там песен.
Я поддаюсь любопытству.
– Как давно ты пишешь песни?
Он пожимает плечами.
– Около двух лет. Плюс-минус.
Если он пишет песни в течение двух лет, значит, что и поет в течение двух лет, если не дольше. Как получилось, что я не знала об этом до этого лета?
Возможно, причина была в том, что он ждал, пока все уйдут, прежде чем сыграть на гитаре, когда мы были в пляжном домике. Вероятно, Кейн тщательно скрывал это от людей, так как его отец этого не одобрял.
Это также объяснило бы, почему Эви не знает, что ее собственный сын – вундеркинд. Ее осведомленность могла привести к тому, что мистер Уайлдер узнал, что Кейн все еще занимается музыкой, и он не хотел рисковать тем, что его отец оставит отпечаток кулака на его лице.
– Могу я послушать? – Испытывая удачу, спрашиваю.
Беру диктофон с дивана, в нескольких секундах от нажатия кнопки воспроизведения, когда Кейн выхватывает диктофон у меня из рук.
– Нечего там слушать.
Я пытаюсь забрать его обратно.
– Да ладно, я просто хочу послушать одну.
Он использует разницу в нашем росте в своих интересах, вытягивая руку, чтобы диктофон был вне досягаемости.
– Забудь об этом, Хэдс.
– В чем проблема? – Я подпрыгиваю изо всех сил, пытаясь украсть магнитофон.
Он сует его в карман.
– Я никогда никому не показывал свои песни. Просто оставь это.
– Что, если я покажу тебе то, что никогда никому не показывала?
Он приподнимает бровь.
– Например, что?
– Картины, наброски, которые еще не закончены, и тому подобное. Я покажу тебе свои работы, если ты покажешь мне свои.
Он, похоже, не соглашается, поэтому я добавляю кое-что, чтобы подсластить сделку.
– Если хочешь, мы могли бы разделить этой сарай. Ты бы был здесь в первой половине недели, а я бы использовала его во второй половине. Подумай об этом. Мог бы поработать над своими песнями. Место тишины, когда в доме слишком шумно.
Мой пульс учащается, когда он останавливается, чтобы подумать.
Он на самом деле задумался.
– Мы могли бы даже встречаться здесь раз в неделю и показывать друг другу достигнутый прогресс. Взгляд со стороны никогда не повредит.
Я понимаю, что, вероятно, это звучит отчаянно, но это самый долгий разговор, который у нас был с тех пор, как он переехал, и я бы очень хотела, чтобы мы могли продолжать общаться.
– Раз в неделю, да? – спрашивает он.
Я слегка киваю.
– И все остальное время сарай будет в моем распоряжении?
– Да. Ну, за исключением тех случаев, когда я им пользуюсь.
– И все, что мне нужно сделать, это показать тебе, над чем я работаю?
– В этом идея. Мы можем встречаться, когда ты захочешь. Главное, чтобы это было после школы.
– Моя мама будет интересоваться, где я. Я не могу допустить, чтобы она искала меня. Не хочу, чтобы она знала об этом.
Для меня это бессмысленно. Почему он не хочет, чтобы она знала, что он любит музыку? Мне приходится прикусить язык, чтобы не спросить его об этом.
– Я слышала, как моя мама сказала, что Эви будет работать только днем и вечерами, если получит работу в банке. Таким образом, мы сможем тут встречаться, и она не узнает. Итак, что ты скажешь?
Он замолкает на мгновение.
– Ладно. Но я пою свои песни не для тебя. Ты сможешь прочитать тексты песен. Вот и все.
Он только что согласился?
Будь уравновешенна, Хэдли.
Будь. Уравновешенна.
Я указываю на бумагу в мусорной корзине.
– Ты не хочешь рассказать мне, о чем это? Может быть, я смогу помочь.
Он колеблется.
– Да ладно, какой смысл встречаться каждую неделю, если мы не собираемся помогать друг другу?
Он со вздохом опускается на диван.
– Я не знаю, что делать с припевом в этой песне. Я застрял на несколько дней. Все, что придумываю, звучит как дерьмо.
Я сажусь на диван, скрестив ноги, и жестом показываю отдать блокнот.
– Дай-ка я посмотрю.
Кейн жует внутреннюю сторону щеки, его нежелание – стена, которую я полна решимости разрушить.
– Ты, наверное, слишком долго на это пялился. Даже лучшим иногда не помешает пара свежих глаз, понимаешь?
Мгновение спустя он сдается.
– Одно условие.
– Что угодно.
– Не задавай вопросов.
Странная просьба, но на данный момент я соглашусь на что угодно. Ожидание убивает меня.
– Я обещаю. А теперь дай посмотреть.
Удовлетворение переполняет мою грудь, когда Кейн протягивает мне блокнот. Как будто я держу в руке частичку его души. Как будто он впускает меня в уголок своего мозга, который никто никогда раньше не исследовал.
Мой взгляд устремляется к названию его песни.
Золотая клетка.
Я не могу объяснить болезненный комок, формирующийся у меня в горле.
Защитник моей жизни
Спас меня от холода
Защитник моей улыбки
Жесткой и контролируемый
С таким же успехом мог бы страдать со вкусом
Ради меня ты продала свою душу
Красивый дом, построенный на лжи
Но он никогда не был твоим
Деньги важнее счастья
Причиняешь себе боль, чтобы я был в безопасности
Посчитай синяки на своем лице
Золотая клетка все еще остается клеткой
Деньги важнее счастья
Жить в страхе, чтобы я был храбрым
Посчитай раны и шрамы, которые он оставил
Золотая клетка – это все еще клетка.
Я думала, что подготовилась к его словам. Думала, что он пишет о разбитом сердце или любви. Ожидала многого, но не этого.
Ни на секунду.
Поглощаю его текст, быстро заканчивая второй куплет его песни и проглатываю свои эмоции, словно таблетку, которую очень сложно принять. Вот что происходит у него в голове.
Подсчитай раны и шрамы, которые он оставил.
Эта песня, должно быть, о его отце. Я знала, что его отец жестоко обращался с ним, значит ли это, что он также жесток с его мамой? Если только это не метафорические раны?
С таким же успехом можно страдать со вкусом.
Похоже, он немного обижен на Эви.
Как будто она знала, что происходит, и над ней тоже издевались. Безумно хочу спросить его об этом. Но потом я вспоминаю, что он сказал.
Не задавай вопросов.
Я запихиваю свое любопытство на задворки сознания, притворяясь, что его песня только что не вырвала мое кровоточащее сердце из груди.
– Это прекрасно.
Клянусь, его плечи расслабляются, когда слова слетают с моих губ.
На минуту он показался испуганным. И тут я поняла. Это первый раз, когда он с кем-либо делится своими песнями.
– Так... ты не думаешь, что это дерьмо?
Я почти смеюсь.
– Ты шутишь? Это лучшая песня, которую я когда-либо… читала?
Его рот дергается, ямочки на щеках становятся глубже.
Его улыбка теплая, широкая и совершенная, и как я должна действовать после этого?
– Спасибо. – В его голосе слышится радость.
Мгновение мы смотрим друг на друга, и, наверное, это должно вызывать неловкость, но я слишком занята подсчетом золотых искорок в его глазах, чтобы заметить.
Он нарушает молчание. – Есть идеи?
– Мм?
– Для моста?
Выхожу из ступора.
– О, точно. Да, я думаю, что есть.
Следующие сорок минут мы проводим в мозговом штурме текста и меняем местами реплики. Удивлена, насколько естественно это ощущается. Мы хорошо работаем вместе, обмениваясь идеями друг с другом, как будто занимались этим всю свою жизнь.
Я очарована тем, как Кейн сияет, когда пишет. Любой может заметить, что он в своей стихии: по искоркам в его глазах, мягкой морщинке на лбу, когда он вкладывает в это все свое внимание.
Мы заканчиваем песню час спустя, и я вижу совершенно другую сторону Кейна. Того, кто на самом деле восхищен его музыкой, а не стыдится ее.
– Это здорово, – радуется он, когда мы доходим до конца песни. – Боже, ты чертовски потрясающая.
Я осознаю, насколько я взволнована, только когда Кейн издает мрачный смешок.
– Ты краснеешь?
– Нет, – выпаливаю я, и его смех становится громче. Защищаясь, отворачиваю от него голову, чтобы он не заметил мои пунцовые щеки. – Заткнись.
Он не прекращает, но я не позволяю ему долго насмехаться надо мной и заезжаю локтем ему в живот.
И это работает.
Он перестает смеяться.
Только он также перестает дышать, морщась от боли удара. Он отреагировал так, словно я только что воткнула нож ему под ребра.
