Текст книги "Пересечение"

Автор книги: Елена Катасонова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 32 страниц)

2

Юлька заговорила так, будто они вчера расстались и всю жизнь были друзьями.

– Слушай, как тебе студия? Здорово, правда? Я тут уже третий день, и все дни – там. Города еще не видела, церквей знаменитых тоже, нигде не была – ужас какой-то! Не могу от них оторваться, два блокнота исписала, этот – третий.

Павел пожал плечами:

– А о чем писать-то? Ну студия, ну уютно…

Юлька встала как вкопанная, воззрилась на Павла.

– Ну ты даешь! О чем писать? Да о них же! О студии! У них же дел тысяча! Им помочь надо!

– Ты, что ли, поможешь? – улыбнулся Павел.

– Мы! Наш журнал! Вот послушай…

Она рассказывала о своем журнале: о том, как они спасали какого-то столяра-умельца из Вятки, которому кто-то там «не давал дышать»; о том, как в Чимкенте пенсионеры возродили какой-то забытый узбекский промысел; как здорово ездить по стране, а потом писать о народных студиях и театрах, о кружках любителей попеть хором – не выступать, попеть для себя. А он слушал ее, смотрел на нее и думал, что никогда не сумел бы говорить так о своей работе. Должно быть, не любит он эту работу, ничего он, наверное, не любит… И Павел перебил Юлю и, защищаясь от мыслей, напугавших его, стал рассказывать о том, что любил когда-то: о старой своей, по-настоящему научной теме, об Индии и Калькутте, об индийских праздниках и индийских проблемах. Он спешил, старался – он хотел ей нравиться! – а она слушала, спрашивала, отвечала.

Так они дошли до набережной и сели на лавочку. Под ними дышала свежестью широченная Волга, пахло водой и весенней тревогой, а Юля все спрашивала, а он все отвечал. Она ничего не забыла, она знала Восток не хуже, чем он, но при чем тогда этот журнал, всякие там студии и непризнанные таланты? А как же ее китайский? Он хотел спросить, но тут Юля сказала:

– Ведь мы были соседями: я с мужем была в Непале, только позднее тебя. Видел бы ты, какие там храмы – деревянные, кружевные, какая резьба по камню… А Гималаи… Снег на горах – как сахар. Вечером розовеет, потом синеет и гаснет. Как странно, как нелепо, что мы не ездим в соседние страны…

– В какие «соседние»? – не понял Павел.

– Ну вот, ты работаешь, например, в Индии, почему бы тебе не съездить в Непал? За свой счет, конечно… Представь: на высокой горе буддийский храм Сваямбунатх, к нему добираются паломники со всей Азии. У реки Багмати старинный индусский храм Пашупати, с золотым быком и змеей на крыше. Ты бы мог все это видеть…

Глупенькая… Павел усмехнулся в темноте. Да если б и позволили, кто бы поехал, за свой-то счет!.. Они даже в Агру – древнюю столицу, в трех часах езды от Дели, – и то ездили за счет месткома. А тут в Непал, самолетом! Да такая поездка – это же почти «Грюндик»!.. А Юлька как ни в чем не бывало била и била по больным местам.

– Как мне повезло, правда? Нет же прямого самолета до Катманду! Вот и летали мы через Дели. Так я на обратном пути пробыла там, в Дели, четыре дня – и в Агру съездила, и в Золотой храм… Помнишь Тадж-Махал ночью? Белый мавзолей, а перед ним озеро – и весь мавзолей в этом озере… Сон… Пошли к воде…

Она легко встала, закинула за плечо коричневую, на длинном ремне сумку и стала спускаться по широкой деревянной лестнице. Не видел он Тадж-Махала ночью, не видел! Это было слишком дорого – оставаться на ночь в Агре; все тогда решили, что хватит с них мавзолея при свете дня. Сейчас он вдруг страшно пожалел об этом – о неувиденном ночном Тадж-Махале.

Павел догнал Юлю, осторожно взял под руку. С ней бы все было иначе, с этой девочкой, сохранившей себя со студенческих давних времен. Боже мой, но что же теперь делать? Как, оказывается, он о ней соскучился, как ее ждал! А ей все равно. Идет, молчит, думает о своем. «С мужем…» Что там за муж, интересно! Их, что ли, восточник? А, черт с ним, с этим гадом! Постой, а почему же он гад? Наверняка нормальный парень…

Они встали у самой воды, потом Юля села на камень, потянула за руку Павла.

– Сядь. Послушай, как она плещет. А пахнет как! Такое счастье…

– Счастье? – осторожно переспросил Павел: о чем она?

– Ну да, – улыбнулась Юля. – Так повезло, понимаешь?

Он осторожно положил руку ей на плечо, и она доверчиво прижалась к нему. Теперь он ее не отпустит, не отдаст… Теперь она не исчезнет…

– Ты подумай… – она даже зажмурилась. – Во вселенной миллиарды миров. И на одном из них, у нас, возникла жизнь… И мы родились, и живем, смотрим на эту воду, дышим этой рекой… Ты только подумай, какой подарок… За что нам это?

Она повернулась к нему – он почти не видел ее в темноте, только чувствовал, что здесь, рядом, ее волосы, и глаза, и губы. И он наклонился к ней, нашел ее губы и осторожно поцеловал. Они были теплые, мягкие и беспомощные. Павел целовал их снова и снова, не в силах оторваться и почему-то не смея поцеловать Юлю по-настоящему. А она обняла его совсем по-детски, закинув руки ему на плечи, а потом они встали и стояли, прижавшись друг к другу.

Павел гладил Юлины волосы, целовал их и вдыхал их запах, – слава богу, они не пахли ни духами, ни шампунем, ни лаком. Он осторожно касался губами ее закрытых глаз щекой – ее горячей щеки. Он слышал, как торопливо бьется ее сердце и гулко бухает в ответ его собственное, и вот уже эхо этого гула гремит во всем теле, и нет больше сил терпеть и страдать. Он легонько отстранил Юлю: только бы она не почувствовала нестерпимого его желания, над которым он не был властен, только бы оно не испугало и не оскорбило ее, не разрушило того, что возникло теперь между ними, прорвалось сквозь столько тягостных лет, и росло, и ширилось, заполняло собой весь их мир.

– Пошли, Юленька, – сказал он тихо.

Но она только крепче обняла его.

– Знаешь, как я о тебе мечтала? – прошептала она укоризненно. – Там, в институте. А ты всегда был таким сердитым…

Сердитым… Да он просто не смел к ней приблизиться, боялся своей к ней нежности. Да если б он знал!..

Они молча пошли к гостинице и разъехались по своим этажам, и только у себя в комнате Павел понял, что завтра утром уедет, а Юля останется здесь, в Ярославле. Он торопливо набрал номер ее телефона, но было занято, и тогда он в панике бросился к ней, на третий этаж. Но она уже бежала ему навстречу, цепляясь о ковровую дорожку маленькими, чуть сбившимися каблуками.

– Я подумала, как же мы с тобой встретимся, и позвонила. А номер был занят, и я испугалась…

Она и в самом деле была напугана – так же, как он, – и у нее были такие же холодные пальцы, когда онемевшей от пережитого страха рукой Павел взял ее руку.

– Ну что ты, что ты, – повторял Павел, пытаясь согреть ее руки в своих. – Разве мы можем…

Она показалась ему вдруг такой же маленькой и беззащитной, как тогда, на бюро, перед грозной Лидой. И так же, как там, ее надо было спасти, защитить, уберечь. Но почему? Ведь она была почти с него ростом, и так лихо строчила в своем блокноте, и все у нее, кажется, было в полном порядке. Но сейчас она прижалась к нему, как ребенок, и он защищал ее, как ребенка, и грел ее ледяные руки.

Он усадил Юлю в кресло, сел напротив, записал ее телефон и дал свой, служебный. Потом проводил до комнаты и пошел к себе, всей спиной, всем телом ощущая колючий взгляд тучной дежурной в фирменном синем платье и нелепом иссиня-черном растрепанном парике.

Господи, как в нем всего теперь много! А он-то собирался здесь отдохнуть. Павел быстро разделся, погасил свет – спать, спать! Но сон отлетел, едва он коснулся белой, пахнущей свежестью, мягкой подушки. Юлька! Какое чудо, что они встретились! И такое счастье хлынуло на него, что он сел, снова зажег настольную лампу и обалдело уставился перед собой. «Да что же это? Значит, так оно и бывает? Неужели это любовь?» – спросил он себя, и ему стало страшно, потому что в тот же миг он понял, что да, любовь, самая настоящая, та, о которой он читал и слышал, но в которую не очень-то верил, которую никогда ни к кому не испытывал и уже не надеялся, да, пожалуй, и не хотел испытать. Была Таня, была, в конце концов, Галя, Он даже застонал от тоски: Таня, Галя… Чушь какая-то! Ведь Юлька была рядом, там, в институте, а он… Безмозглый осел!

Павел встал, закурил. Потом покосился на телефон: «Позвонить? Нет, нельзя: спит, наверное. Спит. Маленькая моя. Юлькин мой дорогой…»

Он снова лег и, страшно усталый, счастливый, измученный, мгновенно заснул. Назавтра он уже ехал в Москву, изо всех сил стараясь понять, о чем его то и дело спрашивают индийцы, – молчали же раньше всю дорогу! – и понимая одно: до встречи с Юлей – три дня. Целых три! Дома предстоит свидание с Таней, на работе будет вздыхать Галя, а до Юли – три дня.

– А ты загорел… – встретила его Таня. – Хорошо прогулялся? И мы тут заодно отдохнули – никаких звонков, никто не дышит в трубку…

И это при Сашке. При Сашке!

– Значки привез?

Сын снисходительно, даже, пожалуй, сочувственно чмокнул его в висок.

– Вот…

Павел сунул ему ярославские значки, прошел в ванную, пустил воду.

– Эй, не залеживайся, через полчаса ужин…

Таня стукнула в дверь, как всегда, костяшками пальцев, в голосе виноватые нотки. Кажется, его здесь ждали: на батарее свежая пижама, халат, мохнатая простыня, у зеркала новый польский лосьон – купила в его отсутствие. Лучше бы ничего этого не было! И этих ноток в голосе – тоже. Потому что ничто теперь не поможет. Он понял это с холодящей сердце ясностью. Он прошел мимо Юльки – тогда, сто лет назад, в институте, он полжизни прожил без нее и вдруг встретил ее снова, и надо все рвать и идти к ней – вот что ему нужно.

Павел лег в белую пену и закрыл глаза. Юлочка милая, Юлочка родная, ты только люби меня, не бросай, слышишь? Не исчезай, как тогда, в институте, не пропадай, не надо, потому что я без тебя не могу. А ты?.. Ты можешь? Неужели можешь? Вот ты приедешь, я встречу тебя, посмотрю в твои глаза и пойму. Скорей бы только…

Павел вздохнул, открыл глаза, вылез из ванны, надел халат, вышел. Что-то, как всегда остроумно, рассказывала Таня, что-то говорил о «хипповых джинсах» сын. А он сидел, сжимая вилку в левой руке и заклинал: «Ты только меня не бросай. Я все сделаю, вот увидишь, клянусь тебе…»

– Что с тобой? – ударил его голос Тани. – Ты что, не слышишь? Я говорю, ребенку нужны репетиторы. Сейчас без них в вуз не пробьешься. О чем ты думаешь?

Павел поднял глаза, посмотрел на Таню, пожал плечами.

– Ну и бери их, репетиторов. Деньги есть…

– Откуда? Или, может быть, ты получил наследство?

Начался их обычный, нескончаемый диалог о деньгах.

Деньги вообще-то были, и немалые, но и расходы – тоже: на машину, на дачу, на новую мебель. И все было нужно, одно тянуло другое, и ничто не приносило радости. Сейчас они собирались купить арабский гарнитур в гостиную. Тяжелый, с мраморной доской столик и кресла с изогнутыми резными ручками стоили дорого, но Таня и Павел уже к ним привыкли, уже видели их у себя, и отказываться от них не хотелось. Так что надо было искать деньги на репетиторов, искать ему, Павлу.

– Хорошо, – устало сказал он. – Что-нибудь придумаю… Спасибо за ужин, я к себе…

Он ушел в кабинет, раскурил трубку, включил тихую музыку, лег на диван и снова, как тогда, в ванной, закрыл глаза. «Прощай, я ухожу… – печально пел низкий женский голос. – Прощай навсегда…»

– Боже, как трогательно!

Павел вздрогнул, открыл глаза. В дверях стояла Таня: черные глаза смотрят с издевкой, рот перекосила улыбка.

– Это мы так тоскуем о даме сердца? А, гроза секретарш?

Что она этим хочет сказать? Та, в Индии, действительно была секретаршей, Галя тоже. Но при чем здесь они? Разве в них дело?

– Уйди! – Он сжал кулаки, сорвался на крик. – Уйди… Таня, – помолчав, добавил он тихо.

– Почему? – так же тихо спросила Таня.

У нее вдруг сел голос, и Павел понял, что она знает ответ, ждет его. И он сказал эти беспощадные, невозможные эти слова:

– Потому что я тебя не люблю. Не могу больше… Ну не могу, прости. И уйди из моей комнаты. Пожалуйста…

– Из твоей? – прищурилась Таня. – Ты уверен?..

Только что он был на такой высоте – один со своею любовью, – но ему не позволили там остаться. Вошла Таня и сбросила его вниз. О чем же она теперь говорит? Что имеет в виду? И вдруг он понял: ведь это ее квартира, она ответственный квартиросъемщик, она, а не он, так же, как она была этим самым съемщиком их старой квартиры.

Павел встал. Таня смотрела на него с такой холодной злобой, с такой нелюбовью, что ошибиться было невозможно. Его здесь не любят, его унижают, здесь абсолютно уверены, что никуда он не денется… Одеревеневшими пальцами Павел с трудом развязал шнурки дурацкого, шутовского халата, нажал на клавишу магнитофона – захлебнулся, умолк теплый печальный голос, – дрожащими руками стал застегивать пуговицы пиджака.

Таня фыркнула, повернулась, ушла. В соседней комнате заговорил телевизор. Хорошо, что не разобран портфель – там бритва, табак, паста. Хорошо, что треклятая монография в шкафу, в секторе. Павел вышел в гостиную. Таня сидела лицом к телевизору.

– Я уезжаю, – сказал Павел, глядя ей в спину.

– Пока, пока, – кивнула Таня, не отрываясь от экрана. – Тете Лизе привет…

Она все понимала, его умная Таня, и оставляла ему лазейку. Они поссорились, он едет к мачехе (так уже было), побудет там два-три дня и вернется. Его встретит несколько виноватый, понимающий взгляд – она тоже перегнула палку – и что-нибудь вроде: «Да, кстати, пора Сашке купить пальто».

Они обсудят этот вопрос, придут к соглашению, разойдутся по комнатам и будут существовать дальше. А пилюлю насчет квартиры Павел проглотит…

Пусть думает, как ей хочется. А он уезжает. Навсегда. Павел открыл дверь и, почему-то страшась лязга английского замка, осторожно прикрыл за собой. Он спустился по лестнице (черт с ним, с лифтом, ждать его еще!), подошел к машине и, борясь с искушением повернуться и посмотреть на освещенные окна, открыл дверцу. Включил зажигание, прогрел мотор.

– Ну, пора!

Через час он вырвался из Москвы. В открытое окно летел одуряющий запах сирени, свежей листвы, мокрых трав. Фары резали мглу, шумел ветер, мягко шуршали шины. «Юлька, родная, не может быть, чтобы ты отступила… Я не буду тебя торопить, но ты не бросай меня, ладно? Ты только меня не бросай, не разлюби, не предай, хорошо?..»

К мачехе он ввалился такой усталый и такой счастливый, что та растерялась.

– Что с тобой, Павлик? – засуетилась она. – Ты какой-то странный. Усталый, худой и молодой, что ли…

– Да? – засмеялся Павел и обнял и закружил тетю Лизу. – А я к вам, к нам, домой. Пустите?

– Да как же это, Павлик? – ахнула тетя Лиза. – Совсем? А Таня, Саша?

– Потом, тетя Лиза, потом! Сейчас спать. Завтра разбудите в восемь, нет, в семь: надо успеть на работу.

И вот он уже в своей маленькой комнатке, на узкой кушетке, и тетя Лиза укрывает его одеялом и тушит свет, [потому что он не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Все тело гудит, и болит поясница – весь день на колесах, да и не мальчик уже… А потом все исчезает в сладком, блаженном сне. И он видит Юльку. В коричневой куртке, в туфлях со сбившимися каблуками она стоит с ним рядом и говорит что-то ласковое, а ветер гонит вбок ее длинные волосы.

3

– Ну, Павел Петрович, докладывай! Как наши индийские друзья, довольны? Вижу, вижу… Можешь не отвечать. Выглядишь именинником. Как Ярославль?

Юрий Иванович, завотделом внешних сношений, широко улыбаясь, вышел из-за стола, протянул Павлу руку.

– Кури. У меня еще полчаса до дирекции. Доложу и о твоей поездке. Давай, коротенько.

Павел в нескольких точных фразах рассказал о своих беседах с индийскими учеными – беседы были на редкость полезными, потом о заводском митинге, все прошло и хорошо и активно, индийцев дружно приветствовали, вот только жарко уж было очень, но все равно делегация осталась довольна. А в совхозе было просто отлично: и беседа в правлении, и школа со стендом советско-индийской дружбы, и дружеский ужин. Упомянул он и о музее, и о студии, но как-то так, мимоходом, поставив то и другое в заслугу местным товарищам.

– Ну что ж, прекрасно, пре-кра-сно! – Юрий Иванович с силой придавил пальцем окурок. – Что у них там еще с твоей делегацией? ВДНХ? Ну, этим пусть занимается референт, а уж на аэродром изволь прибыть. И все! Садись за отчет. Пары деньков хватит?

– Конечно! – Павел, тоже улыбаясь, развел руками. – Что-то ты, Юрий Иванович, расщедрился: два дня на отчет…

– Не говори, сам удивляюсь!

Павел пошел к себе и, покосившись на телефон, засел за отчет. Только бы Татьяна не вздумала выяснять отношения! Да нет, вряд ли, день-другой она подождет. А Юли в Москве нет.

Он обложился бумагами и стал писать, заглядывая то в программу пребывания делегации, то в собственные торопливые заметки, то в чужие отчеты. Он писал, свободно оперируя привычными терминами, стараясь, чтобы его работа выглядела солидней, объемнее, с удовольствием представляя, как покажет отчет Юле. Пусть видит – не одна она умеет писать. Он тоже не лыком шит, и это тебе не рассказ о какой-то студии, это анализ наших крепнущих международных связей. И вообще – послушала бы Юлька, как он все еще лихо болтает на хинди, хотя, конечно, у делегации был переводчик, – но это уже по статусу, – полистала бы его монографию, пусть несовершенную, раскритикованную, но все-таки – он знает! – почти уже сделанную.

Павел усмехнулся, покрутил головой. Черт знает что, как мальчишка…

– Павел Петрович, вам занимать место? Пора обедать…

Он вздрогнул, поднял голову. Перед ним стояла Галя. Спокойная, в глазах улыбка. Отчего бы это? Ага, но вое платье. Как же он про нее-то забыл, про Галю? Павел изумленно рассматривал ее холеное лицо.

– А мы, чем мы хуже, а, Галина Сергеевна? – весело пошутил Дим Димыч, специалист по Непалу. – Дискриминация… Занимайте уж весь стол. Я вот только дозвонюсь до Ленинграда.

Галя повернулась к Дим Димычу:

– Нет-нет и еще раз нет… Надя в прошлый раз и так ворчала: займу и сижу, а люди ждут.

Павел встал, вздохнул:

– Галина Сергеевна права, Дима. Пошли уж, потом дозвонишься… Слушай, я давно хотел расспросить тебя о Непале…

Дим Димыч развел руками:

– На голодный желудок не могу, увольте. Только после обеда. А на что он тебе вдруг понадобился?

– Да так. – Павел неопределенно пожал плечами и толкнул дверь, пропуская перед собой Галю.

Они спустились в кафе, уселись за свой любимый столик в углу, заказали привычные блюда. Павел рассеянно рассматривал давно знакомый зал, стараясь не встречаться глазами с Галей.

После ремонта кафе превратили в подобие русской чайной, так, во всяком случае, видимо, казалось дизайнерам. Теперь оно представляло собой разительный контраст с общим классически-строгим стилем здания и потому, наверное, выглядело таким жалким. Странно, что он не замечал этого прежде… Павел покорно сидел на своем месте, слушал пространный рассказ Дим Димыча о том, как барахлит его новый «Москвич», кивал знакомым, – а знакомыми были все, – разглядывал входящих.

Галя настороженно посматривала на Павла, чуть хмурилась, наконец не выдержала:

– А поездка пошла вам на пользу. Вы сегодня как именинник…

Да что они все, сговорились, что ли! Павел пожал плечами, заставил себя посмотреть Гале в глаза и впервые за многие месяцы не почувствовал ни вины, ни неловкости, ни страха – только легкую жалость. Все кончено, все. Навсегда. Он выстрадал Юлю, ее заслужил – горькой мукой всей своей странной жизни, тяжелой ложью, унижением, Сашкиным презрительным взглядом. Галя должна понять. А Сашка? Поймет ли Сашка – сын, которого он нянчил ночами, пока отсыпалась измученная за день Таня, которого тащил под осенним холодным дождем в больницу, спасал от огромной черной собаки, когда та подошла понюхать и облизать окаменевшего от ужаса, закутанного в башлык мальчика? Нежность к сыну, к тому маленькому, беспомощному, давно забытая, уснувшая, казалось, навек нежность затопила Павла.

– Галина Сергеевна, – он механически улыбнулся Гале, – вот два рубля. Отдайте за меня Наде, хорошо? А я побегу: я тут забыл про одно дело… Я потом пообедаю…

Галя резко выпрямилась на стуле, протянула руку, будто хотела остановить Павла, но он уже поспешно шел к выходу. Он шел звонить сыну.

Саша был дома.

– Слушаю…

Ломающийся басок звучал чуть сдержанно. Или ему показалось?

– Сынок, это я, папа… – сбивчиво начал Павел. – Надо бы встретиться… Понимаешь…

– Подожди, я перенесу телефон в кабинет, – спокойно прервал его сын. – Минуточку…

Какие знакомые интонации… Да, но чьи же? Павел мучительно напрягал память.

– Понимаешь, – снова услышал он голос сына, – я не хочу быть судьей между тобой и матерью. Вы уж как-нибудь сами… И потом мне некогда: послезавтра экзамен…

Экзамен… Ах да, алгебра. Сашка до смерти ее боялся. Но при чем тут судья? О чем он говорит? Отец хочет видеть сына, своего сына… Павел глубоко вздохнул, проталкивая внутрь сдавивший горло комок, облизал пересохшие губы. Тихо спросил охрипшим голосом:

– О чем ты, Сашок? Ты прав – мы уж как-нибудь сами и судьи нам не надо. Но я хочу тебя видеть, ненадолго…

Просительная интонация в собственном голосе поразила Павла. И этот невесть откуда взявшийся «Сашок»… Никогда он так не называл сына.

– Хочешь видеть, приезжай, – спокойно ответили в трубке. – Мне тут кое-что о тебе рассказали. Но она все равно тебя примет: женщины – они все такие…

Саша так и сказал о матери – «она» и первым повесил трубку. И эта пошлая фраза о женщинах!.. Откуда?.. Тяжело ступая на ватных ногах, Павел медленно дошел до двери, толкнул медную ручку, спустился по лестнице и вышел во двор. Он плюхнулся на скамейку – густые клены скрывали его от любопытных глаз – и уставился на торчащий перед ним памятник меценату, основателю института.

Скоро ехать на аэродром провожать делегацию, а он не может. Он снова и снова прокручивал в голове короткий разговор с сыном. Теперь он вспомнил, чьи это интонации, чье это «я перенесу телефон в кабинет». Это все его, Павла. Татьяна всегда настороженно прислушивалась к его разговорам, и он всегда уносил аппарат в кабинет, подчеркивая этим автономность своего непрочного убежища.

Интересно, что могла рассказать Сашке мать? Ведь она же ничего не знает – не знает, что он полюбил, что у него теперь есть Юля. Ах да, наверное, о Гале. Можно себе представить… «Она тебя примет»… Как будто он – глава соседнего государства! Слово-то какое – «примет»…

Надо успокоиться. Сейчас же! А на отчет плевать – писать он сегодня уже не может. Посидит, покурит и поедет в «Украину», а оттуда – на аэродром.

– А-а-а, вот ты где…

Перед ним стояла улыбающаяся Галя, в ушах поблескивали крохотные сережки.

– А я взяла на твою долю сосиски. В банках. Давали по две, плюс гречневую кашу, ну, знаешь, как всегда.

Только что пережитое унижение, разлившаяся по всему телу горечь, ощущение странной загнанности – все слилось воедино и потребовало выхода.

– Оставь меня в покое, – раздельно произнес Павел, не отрывая глаз от ненавистных сережек. – Понимаешь? В покое. Совсем, понимаешь?

Он посмотрел в ее несчастные, застывшие сразу глаза, встал и пошел в прохладное здание.

В вестибюле, в старинном, в черной резной оправе трюмо отразился маленький злой человек с расстегнутой верхней пуговицей белой сорочки и сбившимся набок галстуком. Хорош!

Павел усмехнулся, застегнул пуговицу, поправил галстук, пригладил двумя руками волосы и пошел наверх.

«Сын поймет, с Галей они будут друзьями…»– нет, каков дурак, а? Как он мог так думать? И когда это он так думал? Час или сто лет назад? Далеко-далеко отсюда, в молодости, на взлете, в какой-то другой жизни… Да нет же, никто его не поймет. Они будут вдвоем – он и Юлька, он и его любовь – смешная девчонка, восставшая когда-то против принудиловки в институте. Скорей бы только она приехала! В чем ей там разбираться, в этой студии? Еще целых два дня, нет, уже полтора. Послезавтра он наберет номер, который успел выучить наизусть, и услышит ее голос, а потом увидит ее лицо. Странно, теперь он не мог представить Юлю – видел то глаза, то волосы, то эти трогательные стоптанные туфельки… Надо попросить у нее фотографию, обязательно. Павел усмехнулся, покрутил головой. Сам же смеялся над Галей, когда та уговаривала подарить ей его помятую физиономию, увековеченную в фотостудии. Правда, в конце концов он все-таки подарил и был даже польщен, увидев собственный лик, воткнутый в рамку Галиного трельяжа, но это не мешало ему посмеиваться над сантиментами, Вот и наказан теперь…

– Что с тобой, Пал Петрович? – услышал он вдруг голос Димы. – Никак перегрелся? Или отчет такой потешный? Дай почитать, коли так.

Павел вздрогнул, потом засмеялся:

– Да нет, это я своим мыслям.

– Хорошие у тебя, видать, мысли, – не унимался Дима. – А меня похвалил Валентин, представляешь?..

Павел собрал бумаги, запер в стол.

– А-а-а… Ну тогда все ясно: сияешь, как медный таз… Ну, я в «Украину». До Ленинграда дозвонился?

– Да ты что, Петрович? – изумился Дима. – Я ж только что разговаривал! Нет, тут явно нечисто…

Он покосился на дверь и добавил:

– А Галина Сергеевна купила тебе сосиски. На свои, между прочим, кровные…

– Да куда они мне? – досадливо отмахнулся Павел. – Поставь пока на подоконник, что ли. И передай ей, пожалуйста, деньги, а то я спешу.

– А каша? – крикнул вдогонку Дима.

– Какая каша? – обалдел Павел и тут же вспомнил. – А… нагрузочная… Ну выкинь куда-нибудь, Дим, ну я же спешу, ей-богу!

Он сбежал по пологой лестнице, вышел через чугунные, распахнутые настежь ворота в тихий переулок, остановил выжидательно ползущее такси, сел, заранее заполнил платежный талончик, выданный Юрием Ивановичем. Ничего… Все обойдется… И они будут счастливы, он и Юля. Интересно, есть у нее дети? Роль папы, кажется, ему не по силам… А может, детей-то и нет? Хотя вряд ли… Как это он не спросил? Ну, Павел, ты даешь (незаметно для себя он повторил студенческое словцо, сорвавшееся у Юли), тебя пока в папы вроде не приглашали… Павел взглянул на счетчик, заполнил графу «сумма», протянул талончик шоферу.

Тот взял, не оглядываясь, подкатил к центральному входу гостиницы, остановился. «Мог бы и поблагодарить, – мельком подумал Павел, – видел же, сколько я написал», – и, широко улыбаясь, пошел к индийцам. Они стояли у входа, задрав головы, рассматривали клубящееся черными предгрозовыми тучами небо.

– Ничего, улетите, – успокоил их Павел. – Как это говорят в Индии: после дождей – всегда солнце?

Индийцы дружно расхохотались, глава делегации одобрительно похлопал Павла по плечу:

– Вы знаете наши пословицы?

Павел добродушно развел руками:

– А как же… – Проверенный еще в Индии прием, неизменно вызывавший положительный эффект, сработал безотказно.

Через полчаса они ехали на аэродром.

Мерно поскрипывая, ходили по ветровому стеклу щетки – хлынул наконец долго собиравшийся дождь, – в приоткрытое окно летел мокрый ветер. Потом запахло деревьями и травами, как тогда, давным-давно, когда он вырвался из своего душного дома назад, в детство, к тете Лизе, к Юльке…

Сегодня утром, бреясь, он повернул ручку довоенного лампового приемника, и сквозь жужжание бритвы до него долетел всплывший из глубин эфира знакомый голос с чуть заметным милым акцентом. Пьеха… любимая его певица… Она пела о любви и грусти, о встречах и разлуке, о щемящих сердце потерях. Любовь, нежность, разлука, боль… Странный, неизбежный круг. Но почему же всегда разлука? Почему всегда боль? Разве не бывает иначе?.. Нет, он не допустит, не отдаст, он удержит…

Ох, Юлька, Юлька! Ездит в Ярославль в переполненной электричке, добирается на попутках до какого-то старика, строгающего от нечего делать чурки, да еще любит все это. Смешная…

Павел повернулся к индийцам. Они дремали, убаюканные и дождем, и машиной, и тишиной. Тоже намаялись за этот последний день в Москве. Ну и хорошо, что намаялись, хорошо, что молчат. Павел вновь отвалился на сиденье и стал думать о Юле.

Сидит сейчас где-нибудь в студии, в уголке, и строчит в свой блокнот. Интересно, почему она почти не задает вопросов, держится в тени? Он представлял журналистов иными – по книгам и особенно телефильмам. Они должны быть напористыми, шумными и бесцеремонными, с магнитофонами и микрофонами. Должны задавать вопрос за вопросом, совать микрофон под нос очередной жертве, сновать, мелькать – словом, производить шум и движение. А Юлька и не похожа была на журналистку, скорее напоминала доброжелательную тихую гостью. Он обязательно прочитает ее статью – что она там накорябала? Хорошо бы что-нибудь дельное, а то знает он эти славословия, это умилительное сюсюканье: смотрите, какие у нас необыкновенные люди! Слесарь, а рисует, токарь, а поет. Ах, как трогательно! Павел вздохнул: скорее всего, так и будет. Ну и что? Все так пишут. И Юлька, наверное, тоже. Но ему хотелось бы ошибиться…

Машина остановилась у здания аэропорта. Началось самое томительное: новый референт отдела внешних сношений (как там его – Виктор, что ли?) бегал, оформлял багаж, заказывал кофе, а Павел в депутатском просторном зале занимал отъезжающих протокольной беседой. Они были приятными людьми, эти индийцы, но говорить уже было не о чем, и Павел обрадовался, когда наконец объявили посадку. Вместе с Виктором они дождались взлета и устало и облегченно пошли к ожидающей их машине.

Они ехали, перебрасываясь ничего не значащими фразами, потом Виктор тронул водителя за плечо:

– Налево…

Как он успел узнать адрес Павла? Шустрый мальчик, ничего не скажешь.

– Нет-нет, – буркнул Павел и, поймав удивленный взгляд белобрысого референта, неуклюже пояснил – Надо еще заскочить на работу…

Опять ему придется врать, но это недолго, совсем недолго, он это вытерпит. Павел упрямо уставился в спину водителя. Ладно! Мало, что ли, он врал в последние годы? Врал тяжко, унизительно, теперь понял – бессмысленно. Сейчас все иначе: он просто платит за свою прошлую жизнь, рассчитывается за нее. Но он рассчитается, выплатит все долги и будет счастлив. Да что там, он уже счастлив…

Павел вылез у поворота, отбившись от призывов Виктора довести пусть временное да начальство до самого института, и пошел по узкому переулку. Старинные фонари освещали просторный двор, печальную и строгую стеллу в центре. Павел нажал кнопку звонка, ему открыли, и он поднялся к себе. Пустая комната казалась непривычно большой и гулкой. На его столе стояли высокие банки с коричневыми сосисками на этикетках. Ух ты, как он, оказывается, проголодался! Постарался неизвестный художник: реализм сосисок был потрясающим. Павел сунул банки в портфель (тетя Лиза глазам не поверит, какой он хозяйственный), вышел, отпер низкую дверь своего «датсуна». Нет, так нельзя: он сдохнет с голоду! Павел мягко захлопнул дверцу, дошел до ближайшего кафе, заглянул сквозь стеклянные дверцы. Ну конечно, мест не было, в холле наращивалась скучная очередь. Он вздохнул и отправился в «стоячку».