Текст книги "Love is above all (СИ)"

Автор книги: Екатерина Кузнецова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц)

у б и т

[…]

Яркие огни ночного города нереально быстро мелькают за окном, не позволяя хоть что-то разглядеть, и даже не нужно смотреть на спидометр, чтобы окончательно убедиться в том, что машина летит с экстремально бешеной скоростью. В салоне автомобиля и без того стоит смешанный запах кофе и алкоголя, а сейчас к ним ещё и добавится никотин. Без него вообще никак. Не отрываясь от дороги, я достаю из кармана долгожданную сигарету и начинаю уже считать секунды до того момента, когда я уже наконец доеду до этого чертового дома.

В голове полная каша и нет какого-то чёткого осознания того, что сейчас вообще происходит. Даже все чувства между собой перемешались, тем самым полностью блокируя доступ хоть к какому-то адекватному восприятию ситуации.

Ох, Димка–Димка, как многого ты не знаешь…

Никогда не смей осуждать Полю. Слышишь? Никогда…

Я очень надеюсь, что однажды у Польки хватит смелости, и она обязательно всё тебе расскажет…

Этого не может быть! Просто невозможно! Гагарина… Нет. Да как такое возможно? Почему? За что? Она знала обо всех моих переживаниях, обо всех моих мыслях… Я выворачивал этому человеку всю свою душу наизнанку, ища помощи и поддержки. И я находил всю эту проклятую поддержку в ней.

Какого черта вообще?

Не играл, но всё же предал, Дима…

Это ты меня предал, а не я тебя…

Это ты говорил мне свои никчёмные слова о любви, которые по сути-то ничего не стоили.

Какая же ты сволочь! Я ненавижу тебя, Билан! Слышишь? Ненавижу…

Каждая фраза отдаётся эхом где-то в голове, заставляя ещё больше прочувствовать всю боль и гниль, которая сейчас на душе. Нет ни слов, ни крика, а только одно: Сука!».

Прости меня, Дима!

Год назад я поступила неправильно. Прости меня!

Было уже поздно что-то исправлять, я не смогла поступить иначе. Прости!

Все эти слова, все её когда-то непонятные мне поступки сейчас сложились в одно единое целое, и всё встало на свои места… Она всё это время играла. Тупо играла свою паршивую никчемную роль, пытаясь показать себя обиженной и униженной. Пытаясь выстоять своё «Я» и не потерять авторитет милой и добродушной Поли. Блять…

Это точно не сон?

Секунда, две, три… И вот уже сонная Гагарина лениво открывает входную дверь и прилично удивляется, когда замечает меня на пороге. Странное ощущение небывалой ранее неприязни к этому человеку подкатило настолько сильно, что мне даже просто смотреть на неё сейчас противно.

– Ди… – не собираясь слушать ни единого слова, я грубо отталкиваю хрупкую блондинку в сторону и забегаю в квартиру, не задумываясь о том, что её сын и муж могут уже спать. Сомневаюсь, что в данный момент вообще о чем-то задумываться нужно. – Билан, я не поняла тебя, – эту фразу я услышал уже после того, как вломился почти во все комнаты просторной квартиры.

Её нигде нет. Замечательно… Впрочем, здесь вообще никого нет.

– Где она? – возвращаясь обратно в коридор и наблюдая за тем, как Полина нервно закрывает входную дверь и в своей любимой манере скрещивает руки на груди, я стоял и дожидался ответа от своей подруги, которой такое внезапное ночное появление явно не понравилось. – Где Ханова?

– Знаешь, что… Ты мне тут, во-первых, давай не ори, а во-вторых… Слушай, а вы всегда отношения именно в моей квартире выяснять будете? Билан, я всё понимаю, но ты совесть имей. Ты время видел? – а вы совесть имели? – А если бы у меня ребёнок был дома?

Знаете, так мерзко сейчас стоять и смотреть на Полинку, на мою Полинку… На друга, которого ценил и уважал столько лет. На друга, за которого разорвать был готов. Мы ведь столько всего вместе прошли, столько пережили. Этот человек знал меня всего вдоль и поперёк, без всяких мелких трещинок.

Именно поэтому так больно.

– Ты же всё знала. Чёрт, Гагарина ты всё, мать твою, знала, – сказав это почти шёпотом, я натянул на лицо горькую усмешку, с отвращением замечая, как зрачки Полины расширяются, а злость на лице сменяется удивлением.

Нет, всё же не сон.

– Дима, ты… Ты пил? – Гагарина делает неловкий шаг навстречу ко мне, хотя сама прекрасно понимает, что всё, врать смысла уже нет. Доигрались. – Что? Что я знала? Ты… Ты о чем?

– С Ирой сегодня встретились, представляешь. Как она там любит говорить? Совершенно случайно, да, – а вот и долгожданные эмоции.

И без того бледное лицо Полины становится ещё ближе к чистому белому цвету, а глаза моментально начинают блестеть, сообщая о том, что сейчас потекут слезы.

Снова эти слёзы…

– Дим, выслушай…

– Я ведь доверял тебе. Тебе, Гагарина! Ты в больнице со мной сидела, слезами своими фальшивыми мою койку заливала, за руку меня держала. Ты уже тогда обо всем знала, знала и молчала. Вы меня все до единого ходили и упрекали в том, что я подонок, идиот, который сам потерял своё счастье, свою Полю… Я подыхал от угрызений совести в четырёх стенах, а вы вместе с ней в это время спокойненько жили себе и ни о чем не думали.

– Дима, послушай, ей тоже…

– Что? Что тоже? Нелегко было? Трудно? Больно? Что ей тоже, Гагарина? – подойдя почти вплотную к Полине, я заметил, как по её лицу скатываются слезы, а по телу пробегает едва заметная дрожь. – А знаешь, почему так больно? – снова лишь тихий шёпот, который, я уверен, долетит до сердца куда быстрее, нежели самый громкий крик. – Потому что я вот из-за всех вас сдохнуть хотел, а вы всё это время в добродетельниц играли.

Знаешь, Дим, в жизни есть вещи, которые иногда просто не стоит вспоминать…

– У нас же все могут быть грешными, кроме Пелагеи. Как же вы могли затоптать такое чистое имя. Зачем, правда? Лучше найти такого, как Дима, козла отпущения, и всё… Можно жить спокойно, – обойдя Гагарину, я направился к двери и, напоследок кинув что-то наподобие «ненавижу», с грохотом захлопнул дверь с обратной стороны.

[…]

За окном до невозможности темно и, как назло, ещё льёт сильный проливной дождь. На часах глубокая ночь, рано утром рейс на самолёт, мне желательно выспаться, а я, будто совершенно позабыв об этом, сижу сейчас на полу в своей прихожей и жду… Жду, когда он приедет. А он едет. Конечно, я уверена в том, что Билан сейчас мчится с бешеной скоростью сюда, наплевав на свою безопасность, и буквально через несколько мгновений будет уже здесь.

Всё слишком ожидаемо. Это же Дима.

Кажется, что после слов Гагариной «Поль, он всё знает», которые я услышала на том конце провода около получаса назад, у меня весь мир замер. Просто стрелки на часах остановились, дыхание перехватило, а все надежды в один миг раскололись и исчезли. Разумеется, Дима должен был узнать обо всем рано или поздно, но он должен был это узнать от меня. От меня лично. А не от кого-то другого.

Ещё и от самой Иры, господи… Да как такое вообще могло произойти?

Странно, но ещё полчаса назад я готова была биться в истерике и бить посуду по всей квартире, тщательно продумывая план дальнейших действий и громких речей, а сейчас я абсолютно спокойна, хотя… Наверное, это нельзя с полной уверенностью назвать спокойствием. Скорее, это попросту обреченность. То самое состояние, когда ты понимаешь, что ни твои слёзы, ни твои истерики всё равно уже не помогут. Всё. Раньше нужно было думать, раньше нужно было плакать.

Сейчас обратной дороги нет. Что сделано, то сделано.

На всю квартиру резко раздаётся звонок в дверь, который будто прерывает все остальные звуки в ближайшем километре. Уже через секунду гробовая тишина. Ноги непроизвольно дрожат, руки трясутся, перед глазами белая пелена, но я, будто на автомате, «уверенно» встаю с пола и, дёрнув за ручку, широко распахиваю дверь.

Взгляд… Абсолютно пустой безразличный взгляд. И холод. Сильный невозможный холод.

Вот объясни мне, зачем тебе такой счастливой возвращаться на этот чёртов проект? Для чего?

Я искал тебя везде, где только мог. Я землю готов был грызть, чтобы тебя найти…

Поля, я до сих пор люблю тебя…

Поля, я рядом. Слышишь?

Знаете, я ожидала всего: криков, ругани, истерик, но… Но не молчания. Не такого молчания, от которого челюсть сводит и ком в горле стоит. Не такого молчания, которое не только прерывать нет желания, но и дышать при котором даже нереально.

Кажется, будто сейчас кто-то специально перекрыл доступ к кислороду и с издевкой ждёт того, что же две марионетки будут делать дальше. Ничего они не будут делать.

– Дима, я, честное слово, я хотела тебе всё рассказать, я… – сделав шаг навстречу к Диме, я почувствовал такую острую боль, когда он резко отступил назад, ясно давая понять, что мне лучше даже не приближаться. Ему противно. Ему больно. Я вижу. – Дим…

– Поль, это всё. Совсем всё, – нет, нет, нет… Дима, пожалуйста! Выслушай! – Я ради этого приезжал, – и это действительно всё.

[…]

Открыв входную дверь и увидев перед собой промокшую под дождем брюнетку, я лишь едва заметно усмехнулся и облокотился о дверной косяк так, словно на большее сил и не было.

– Не ожидал, что ты приедешь так быстро, – не ожидал, но знал, Билан.

– Я тоже не ожидала, – Ира тяжело выдыхает и неуверенно протягивает мне бутылку красного вина, которую я попросил ее купить по дороге.

Как там говорят? «Чем черт не шутит»?

Я тоже умею шутить.

========== XXI ==========

«Удивительно, как легко отказываешься от того, с чем вчера, думалось, невозможно расстаться…»

– Э. М. Ремарк.

Я сидела в гримёрке Юрия Викторовича на одном из небольших стульчиков, стоявших возле белоснежного дивана, и едва успевала улавливать суть разговора двух своих коллег, периодически даже пытаясь участвовать в их беседе. Вряд ли у меня это получалось хорошо, потому как ограничивалась я буквально несколькими словами, да и не уверена, что они были действительно по той теме, которую мужчины обсуждали. Но нужно было говорить хоть что-то, как-то «держать себя». Хотя бы ради того, чтобы попросту избежать неуместных вопросов и сочувственных взглядов, которые бы ещё больше усугубили сложившуюся ситуацию. Собственно, этим я и занимаюсь уже вторую неделю. Никаких лишних пересечений ни с кем из коллег, никаких разговоров с ними же дольше трёх-пяти минут, никаких слез и откровений на людях. Конечно, все в этой комнате уже и без меня давно всё знали, понимали и видели. И Александр Борисович, и Леонид Николаевич далеко не глупые люди. Пытаться скрыть от них что-то, утаить – это, в принципе, бесполезно. Да и это априори невозможно скрыть.

После того, как Дима узнал про Ирину, прошло чуть больше недели. Чуть больше недели с того самого момента, как он решил поставить жирную точку в нашей истории, не желая даже слушать никаких объяснений и извинений. Он окончательно перечеркнул всё, что нас связывало, и оборвал всевозможные прямые связи со мной. Если сначала я думала, что ему просто необходимо время, чтобы остыть, подумать обо всем, то сейчас я знала точно, без каких-либо сомнений – Дима принял это решение осознанно. Когда я прилетела обратно в Москву после похорон Ваниного отца, я первым делом захотела сразу же встретиться с Биланом, искренне надеясь, что за эти пару дней он уже успел переварить последние события и сейчас у нас получится более-менее спокойный разговор. Каково же было мое удивление, когда, приехав на свою репетицию чуть раньше, дабы застать в «Останкино» Диму, я увидела лишь Агутина вместе с его командой.

[…]

Несколько дней назад.

Хоть и неуверенно, но как можно скорее я направлялась в сторону зала, где у нас обычно проходили и проходят репетиции. Я чувствовала, как по телу бегает мелкая дрожь, а волнение все больше отдаёт неприятной болью в голове. Если честно, на данный момент у меня не было абсолютно никакой подготовленной речи или шаблонных фраз. Я понятия не имела, что через пару мгновений буду говорить Диме, который явно будет не рад меня видеть. Но не могу сказать, что меня именно это сейчас волнует. Скорее, я больше переживаю за то, что за эти несколько дней, что я была в Новокузнецке, Билан ни разу не ответил ни на одно мое сообщение и ни на один мой телефонный звонок. Я не обрывала его телефон, не писала длинных навязчивых sms, я просто хотела поговорить. Мне нужно было знать, что у него все в порядке.

Ханова, серьезно?! В порядке…

– Леонид Николаевич, а… – чуть приоткрыв дверь и заглянув в зал, я растерянно посмотрела на Агутина, который до меня был полностью погружён в процесс репетиции со своей командой, и немного опешила, не увидев среди присутствующих Диму.

– Здравствуй, Поль, заходи, – приветливо мне улыбнувшись, мужчина направился в мою сторону, давая своим подопечным возможность немного отдохнуть.

– Простите, а разве в это время не команда Билана репетирует? – ещё раз оглядев всех присутствующих, я ощутила, как внутри что-то резко сжалось от осознания того, что его здесь все-таки нет. Нет.

Неужели вновь решил уйти в себя и остаться наедине с табаком и алкоголем? А как же проект? Как же его команда? Нет, он не смог бы подставить стольких людей. Никакие обиды и никакая боль не смогли бы заставить его уйти в такой момент. В этом я уж действительно уверена.

– Так Дима же поменялся со мной репетициями. Он тебе ещё не говорил об этом? – Леонид Николаевич все так же непринуждённо смотрел на меня, явно даже не догадываясь, почему я не в курсе подобных изменений. – Юра сказал, что у Димки какие-то проблемы, попросил ему отдать своё вечернее время. Ну, я и не смог отказать, – делая глубокий вдох и отводя глаза в сторону, я изо всех сил старалась казаться спокойной. Наверное, я не была сильно шокирована этой новостью, потому что предполагала, что Дима что-то подобное может устроить, но в глубине души я все равно надеялась, что ошибаюсь. – Эх, хотел же хотя бы в этом сезоне по утрам высыпаться, но, раз уж проблемы, придётся немного потерпеть. Ты, кстати, не знаешь, что у него там случилось? – да как вам сказать, Леонид Николаевич…

– Н-нет, не знаю, извините, – еле выдавив эти несколько слов из себя, я быстро развернулась и покинула зал.

[…]

Дима поменял время своих репетиций, поменял своё расписание, расписание участников команды, изменил планы Леонида Николаевича и его ребят. Специально. Специально, чтобы лишний раз только не пересекаться со мной. Я понимаю, что ему больно, возможно, даже больнее, чем было тогда мне, когда я увидела его с Ирой. Но ведь он даже не выслушал меня, не дал возможности хоть как-то оправдать себя, объясниться. В принципе, это можно расценивать как «око за око», потому что я его когда-то тоже не выслушала. Просто собрала вещи и исчезла из его жизни, не желая даже разобраться в ситуации. А сейчас Дима отыгрывается, заставляет прочувствовать то же, что и он. Той ночью Билан не солгал, он действительно поставил точку. За эти дни я неоднократно пыталась выйти с ним на связь. Я звонила, писала, искала встреч, которых он так старательно и умело избегал, но нет, его твёрдое и уверенное «нет» оспорить было практически нереально. За всё это время мы виделись с ним буквально два раза. Первая наша встреча была совершенно неожиданная и случайная для нас обоих. Мы столкнулись в коридоре «Останкино», и, не поверите, даже не поздоровались. Дима с такой скоростью прошёл мимо, даже не кинув на меня взгляд, что я, растерявшись, не успела сориентироваться и что-либо сказать. Не знаю, что он делал в обед в «Останкино», скорее всего, заходил к Аксюте, ведь на общие собрания он тоже не заявлялся, поэтому решал все вопросы напрямую с Юрием Викторовичем. Мне в тот момент хотелось кричать от обиды на весь телецентр, но, как назло, на это банально не хватало сил. Второй раз мы встретились уже по моей собственной воле, когда я намеренно приехала вечером в «Останкино» на его репетицию. Если честно, лучше бы не приезжала… смысла всё равно не было.

[…]

Несколько дней назад.

– Да ты можешь меня хотя бы выслушать? – тяжёлый стук моих каблуков раздавался на весь коридор, а я, словно какая-то сумасшедшая, пыталась догнать того, кто шёл впереди меня, не планируя даже элементарно обернуться на мой голос. – Не веди себя как ребёнок! – как будто в пустоту. Бесполезно.– Да послушай же ты… – Билан резко остановился, давая мне намёк хоть на малейшую надежду, и, наконец повернувшись ко мне лицом, посмотрел прямо в глаза.

Не знаю, что я надеялась там прочесть, какой глубокий смысл хотела разглядеть… Перед собой я сейчас просто видела человека, который максимально показывал своё нежелание разговаривать. Оно и понятно… Правда вскрылась. Вскрылась вся эта гниль, которая так просилась наружу. Какой реакции ты ожидала, Ханова? Что он поймёт и на следующий же день забудет? Что скажет, что «ничего страшного не произошло»? На что ты надеялась?

– Я не хочу слушать, Пелагея, – такой отстранённый и уставший голос больно резанул мой слух, в прямом смысле выбивая меня из «нормального состояния». Дима прекрасно знает, что я с самого детства не могу выдерживать, когда при разговоре на меня повышают голос или говорят вот так, с нотками некоего отвращения. Во мне сразу же просыпаются бесхарактерность и уязвимость, которые заполняют собой всё, что творится моей голове. – Прекрати носиться за мной, я не хочу разговаривать. Мне не нужен этот разговор. Понимаешь? – словосочетание «не нужен» ещё несколько раз прокрутилось у меня в голове, прежде чем я поняла сам смысл высказывания.

– Ди… – делая шаг к певцу навстречу, я заметно вздрогнула, когда он резко отошёл назад. На его лице не было ни единой эмоции. Ни злости, ни презрения, ни ненависти…

– Нет, – ещё один мой шаг вперёд, его – назад. Дима, не смей. – Я сказал: нет, Пелагея…

[…]

От нахлынувших воспоминаний резко захотелось на свежий воздух. Возможно, я бы сейчас и убежала куда-нибудь на улицу, однако мимолётные взгляды Градского и Агутина настойчиво мешали мне это сделать. Интересно, а Дима разговаривал с кем-нибудь из них на эту тему? Рассказал, почему так принципиально не приходит на общие собрания? Честно признаюсь, после этого его решительного и твёрдого «нет» при нашей последней встречи у меня отпало всякое желание объясняться перед человеком. И не потому, что было задето мое стальное чувство гордости, нет, просто это невыносимо больно. Больно смотреть на то, как он отходит от меня и не принимает. Я знаю Диму не первый год, и, если он сказал, что поставил точку, значит, он её действительно поставил. Когда он выпалил, что ему не нужен разговор, я, наверное, потеряла всякую надежду. Человек может обижаться, злиться, не хотеть разговаривать в данный конкретный момент, но, если он вообще чувствует, что смысла в этом во всем нет, то он просто освобождает себя от лишнего груза. И как бы горько не было это признавать, но у меня сложился «эффект дежавю». Спустя год мы поменялись с Димой местами… И, знаете, в такие моменты крайне сложно отрицать существование «правила бумеранга».

Хоть как-то успокаивает меня тот факт, что сегодня Билану при всём его диком желании не удастся избежать встречи и хотя бы кратких диалогов со мной. А не удастся по той простой причине, что буквально через час начинаются съёмки «поединков». Этого дня я ждала и не ждала одновременно. Мне хотелось увидеть Диму именно в рабочей атмосфере, посмотреть на его поведение, отношение ко мне. Но в то же время я понимала, что эта встреча может состояться совсем не так, как я себе её представляла. Хотя, он ведь не может полностью меня игнорировать? Как никак, мы находимся в одном проекте и, как бы это цинично не звучало, каждый здесь должен играть определенную роль. Да и Аксюта всеми силами не допустит того, чтобы Билан выносил все наши конфликты зрителям, публично демонстрируя своё безразличие.

Кстати, раз уж начали про безразличие… Наверное, единственным моим правильным и честным поступком за всё последнее время можно считать только то, что я всё-таки решилась на разговор с Ваней. Не знаю, в какой конкретно момент все мои страхи и сомнения незамедлительно растворились, но уже с Новокузнецка мы возвращались в статусе «подаём на развод». Нужно отдать Ване должное: он принял мое решение о разводе вполне адекватно и спокойно, даже не пытаясь в чем-то обвинить или же переубедить. Впрочем, он признал, что знал, что к этому всё и идёт и что рано или поздно я подниму эту тему, просто поставив его перед фактом. Так оно и вышло. «Я не могу больше с тобой жить», – думаю, запомнилось ему надолго. С терзаниями совести признаюсь, что я даже не приняла во внимание смерть Телегина-старшего и не могла ждать, пока мой скоро бывший муж отойдёт от потери отца. Я намеренно не стала откладывать разговор, потому как понимала, что, отложив его прямо здесь и сейчас, я буду переносить его раз за разом. Ни к чему хорошему бы это не привело, поэтому я нисколько не жалею о том, что всё сложилось так, как сложилось. К слову, хоть мы с Ваней и решили разводиться, обговорив всё по несколько раз, живет он всё ещё со мной. Телегин попросил меня дать ему немного времени, чтобы нормально собрать вещи, определиться с дальнейшим жильём, да и на развод ещё всё-таки нужно для начала подать. Правда, это дело у нас постоянно откладывается, и мы всё никак не можем дойти до ЗАГСа. То у меня репетиции, то организации концертов, то у Вани тренировки и «срочные» дела с друзьями. Торопиться с разводом мне теперь, конечно, и не для кого, но всё же хочется как можно скорее окончательно поставить все точки и остаться наедине с самой собой.

– Как настрой, товарищи? – погрузившись в свои мысли и воспоминания о прошедших днях, я даже не заметила, как к нашей дружной компании присоединился Аксюта. Продюсер был явно в хорошем настроении, что доказывала его широкая улыбка на лице и чересчур бодрый голос.

– В полной боевой готовности, – улыбнувшись, сказал Агутин и переглянулся с Градским. Радует, что хоть у кого-то отличное настроение.

– Ну, это хорошо, очень хорошо, – присаживаясь на один из свободных стульчиков и не отрывая взгляда от своего смартфона, Юрий Викторович довольно быстро печатал кому-то сообщение. Всегда удивлялась его способности быть всегда и везде и решать несколько вопросов одновременно. – Вы, кстати, Димку бы уже звали, скоро начинаем, – наконец отложив гаджет в сторону, Аксюта пробежался взглядом по каждому из нас, и я заметила, как на мне он задержался чуть дольше остальных. Мысль о том, что Билан посвятил продюсера в причину своих резких изменений, посещала меня ещё с тех пор, как я узнала о смещении его репетиций, но я каждый раз благополучно отмахивалась от неё. Неужели всё же рассказал?

– А он разве здесь? – удивленно изогнув бровь, я оглядела всех присутствующих и по их лицам поняла, что, видимо, одна я не в курсе, что Билан уже давно в «Останкино». Снова прячется от меня. Знаете, в такие моменты меня очень интересует вопрос: он избегает меня от обиды или же действительно не видит смысла в лишних встречах? Сделав глубокий вдох, я с трудом поднялась со стула и уверенно направилась в сторону двери. – Я позову его.

– Поль, ты уверена? Давай я ему просто позвоню? – Юрий Викторович уже было хотел схватиться за свой телефон, но мой резкий проницательный взгляд остановил его без всяких лишних слов.

Аксюта знает. Знает, почему Дима поменял расписание своих репетиций и почему всячески старается меня избегать. Я уверена в этом на все сто процентов. Нет, конечно, вряд ли Билан решился бы пойти на откровения и рассказал Юрию Викторовичу всё подробно, но какую-то часть утаивать точно не стал. И как это называется, спрашивается? Зачем так поступать? Зачем кого-либо посвящать в личные проблемы? Почему теперь все они так смотрят на меня, как будто ждут каких-то объяснений? Мне подобных взглядов хватает и от Гагариной, которая до сих пор не может меня простить за то, что Дима отвернулся и от неё тоже. Я знала, как важна была Полине связь с этим человеком, но все равно запрещала ей рассказывать ему правду всё это время. А ведь она так просила, так порывалась это сделать…

Тяжело вздохнув и пробежавшись взглядом по двери, напротив которой я сейчас стояла, я резко дёрнула ручку и без предупреждения зашла в комнату.

– Дима, там Аксюта… – не знаю, какими словами можно описать то, что кольнуло у меня где-то в области сердца, когда я зашла в гримёрку Билана, но одно могу сказать точно – боль я почувствовала невероятную. Дима, одетый в элегантный чёрный костюм, стоял ко мне лицом, облокотившись на туалетный столик, а его собеседница, голос которой я услышала ещё в коридоре, сидела на диванчике. Я не сразу узнала её, потому что видела только её идеально прямую спину, но, как только, она обернулась на мой голос, я словно потеряла дар речи. Я ожидала увидеть здесь кого угодно, но уж однозначно не её.

[…]

– Собственно, после этого я и понял, что волейбол – явно не мой вид спорта, – закончив очередную историю из своего давно забытого детства, я не мог оторвать пристального взгляда от девушки, которая сидела сейчас передо мной на диване и смеялась так громко, что, мне кажется, слышал весь телецентр.

Её распущенные тёмные волосы аккуратно струились по плечам, а чёрные густые ресницы только и успевали слегка подрагивать. На щеках был едва заметный румянец, который заставлял меня ещё больше умиляться. Я смотрел на неё и никак не мог понять: откуда в этой девушке столько веселья и жизнелюбия? Над любой моей историей она смеялась так искренне и заразительно, что мне самому передавалась эта её необъяснимая энергетика. Казалось бы, в её жизни было столько грязи, столько неприятных моментов, а она сидит и смеётся. Причём она делает это практически всегда и меня приучает к этому. После нашей встречи в клубе прошло полторы недели. За это время я уже успел выучить то, как она смеётся и как смущенно прикрывает ладошкой рот, потому что иногда невольно стесняется своего же собственного смеха. Бывают моменты, когда она устаёт смеяться и, хватаясь за живот, смешно морщит нос, стараясь привести дыхание в норму. Ещё она до безумия любит кофе. Теперь каждый день она как-то умудряется затаскивать меня в одну и ту же кофейню, в которой, кстати, мы и сидели чуть больше недели назад. Совместные прогулки по вечерней Москве сразу же после моих репетиций уже успели стать неотъемлемой частью жизни. Как можно спокойно лечь спать, не увидев перед сном, как она задорно танцует под горящими над головой огоньками где-то на улице?

– Чего ты так на меня смотришь? – заметив мой заинтересованный взгляд, Ира, до сих пор не прекращая смеяться, вновь потянулась ладонью к лицу.

– Не надо, – улыбаясь в ответ, хрипло произнёс я.

– Что не надо? – брюнетка прокашлялась и удивлённо посмотрела на меня, при этом не переставая широко улыбаться.

– Не закрывай лицо. Так лучше, – заметив, как уголки её губ едва дрогнули, я вдруг поймал себя на мысли, что мне нравится смотреть на неё. Нравится наблюдать за тем, как она смеётся, как по-детски хмурит брови или как поёт, хоть и сама хорошо знает, что не попадает ни в одну ноту.

Я сначала не мог понять, почему все эти дни меня, словно магнитом, тянуло к этой девушке, а недавно осознал… В Ире было что-то, что отголосками напоминало мне Полю. Только ту Полю, которая была год назад, не сейчас. Вот эта некая беззаботность, громкий смех, искренность в желаниях и даже безбашенность. Это ирония судьба что ли такая?

– Ты знал, что, когда ты так щуришься, ты похож на неадекватного маньяка? – я вновь засмотрелся, черт.

– А маньяки, по-твоему, бывают ещё и адекватные? – на всю гримёрку вновь раздался её звонкий смех, который через пару мгновений неожиданно был перебит сначала тихим стуком каблуков, а после и без предупреждений открывающейся дверью.

– Дима, там Аксюта… – голос, раздавшийся так внезапно, заставил меня обратить внимание на его обладательницу.

Переводя взгляд в сторону двери, не скажу, что я был сильно удивлён, увидев перед собой Пелагею. Однако ощущение какого-то беспокойства и смятения все же присутствовало. Буквально за эти несколько секунд я успел заметить и шок на лице только что зашедшей Поли, и некую неловкость Иры, улыбка которой моментально исчезла. Напряжение в четырёх стенах, я думаю, накалилось до максимума. То, как эти две девушки смотрели друг на друга, не сравнится ни с чем. Мне даже в один момент захотелось узнать, что конкретно подумала Поля, когда только зашла сюда. Я бы с великим удовольствием хотел прочитать это в ее взгляде, но попросту не мог этого сделать, потому что смотрела она не на меня. Всё её внимание было приковано к Ире, зрительный контакт с которой всё никак не хотел разрываться. Боюсь представить ту бурю эмоций, которая сейчас творится у неё в душе. Проклинает меня? Ненавидит? А может быть, наконец-то думает о своей вине? Себя обвиняет?

– Юрий Викторович просил позвать тебя, – всё-таки оторвав свой укоризненный взгляд от брюнетки, настроение которой заметно подпортилось, Пелагея посмотрела куда-то в мою сторону, но я знал точно – не на меня. Вполне вероятно, что её глаза смотрели на стакан с водой, стоявший на туалетном столике, или же на мой телефон, лежавший где-то рядом. Главное, что не «глаза в глаза». – Не задерживайся, – почти прошептав эту фразу, Поля ещё раз кинула непонимающий взгляд на Иру и, едва усмехнувшись, вышла из гримёрки.

========== XXII ==========

«Сколь ужасно спасение, которое даёт самообман…».

– Карл Маркс.

Шестой час съёмок монотонно подходил к концу, а дикая усталость растеклась уже по всему организму. «Поединки» – один из самых любимых моих этапов нашего проекта, однако именно сегодняшний день прошёл для меня с определенной тяжестью. Стоит, конечно, задуматься, почему конкретно ощущается эта столь непривычная тяжесть: из-за Поли или же всё-таки из-за глубоких выступлений участников, которые мало кого могут оставить равнодушным. Наверное, в данной ситуации все-таки оба фактора нехило повлияли. Возможно, прозвучит странно, но впервые за все сезоны я до ужаса хочу поскорее уйти со съёмочной площадки. В предыдущих сезонах даже при сильнейшей усталости хотелось только ещё больше работать, работать и работать. Это приносило радость, заряжало положительными эмоциями, в этом был какой-то смысл. Сейчас же, сидя в своём уже давно любимом красном кресле, я с великим вожделением ждал, когда же Аксюта скажет: «Всё, снято!», после чего я смогу наконец облегченно выдохнуть и расслабиться. Как только съёмка остановится, не нужно будет играть, фальшиво улыбаться не тем людям, сразу станет гораздо легче дышать. Кстати, легче станет не только мне, но и ей.

Повернув голову в сторону Пелагеи, я принялся внимательно рассматривать её лицо, пока она высказывалась по поводу выступления своих подопечных. Гримёры сегодня, конечно, довольно хорошо постарались, однако полностью скрыть темные синяки под её глазами им явно не удалось. К тому же, отеки Хановой может не заметить только слабовидящий или слепой человек. У неё всегда так сильно отекало лицо, если она долгое время плакала. Значит, и вчера она снова плакала. Снова… Прикрыв на секунду глаза, я вдруг задумался: а что я испытываю больше – некую жалость и тоску по этой блондинке или же боль и обиду? Если быть предельно откровенным, то все эти дни, что мы провели уже «не вместе», я старался как можно меньше думать. Меньше думать о ней, меньше думать о её грязном вранье, меньше думать о Гагариной, меньше думать об Ире… Обо всём, черт возьми! С того момента, как Ира рассказала мне правду, прошло чуть больше недели, но, кто бы знал, как много эта неделя изменила. Мое отношение ко многим людям кардинально поменялось, доверие подорвалось, а желание с кем-либо контактировать и вовсе встало под вопрос.