Текст книги "Синдром самозванки, или Единственная для Палача (СИ)"
Автор книги: Джулия Рокко
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)
Столовую снова наполнили раскаты мужского смеха. В этот раз больше всех заливался головорез Ланзо.
– Просто день смеха какой-то! – выплеснула я свое раздражение, устав быть предметом непонятного веселья.
– Феи – проклятие нашего мира. Это магические паразиты, агрессивная плотоядная раса. Патрули на западной границе Андалора, если им удается обнаружить «поляну фей», с большими потерями зачищают ее до того, как на этом зараженном месте вырастет зачарованный холм. Уничтожить его, если он стабилизировался – невозможно. Но стоит признать, внешне феи совершенны, и многие ценители «прекрасного» долго не оставляли попыток приручить этих беспощадных хищников. На их счастье, не так давно Волкер нашел способ превращать фей в послушных и совершенно безвредных созданий. Благодаря талантам нашего младшенького, опустошенные быстро стали обязательной приметой любого по-настоящему богатого дома.
Ланзо покрутил бокал с Реврейном, чей цвет вдруг стал багряным, словно венозная кровь. Этот багрянец, точно расплескавшись, оказался на руках мужчины и медленно пополз вверх к мускулистому предплечью.
– У вас руки по локоть в крови, – прошептала я, завороженно следя за творящейся метаморфозой.
Взгляд мой метнулся к его лицу, и я в ужасе отпрянула, едва не свалившись ничком вместе со стулом.
То самое марево, которое окружало братьев Уркайских, сгустилось вокруг Ланзо плотным коконом, и кокон этот имел очертание здоровенного человекоподобного громилы, увенчанного гребнем, похожим на частокол из вороненых кинжалов. Сам же мужчина, флегматично потягивающий проклятое пойло, так и продолжал сидеть на массивном резном стуле, вызывая ассоциации с этакой дьявольской матрешкой.
Меня осенило ужасное подозрение, и я поспешно зажмурилась.
– Довольно неожиданно, – задумчиво протянул сидящий ближе всех Каспар. – Для женщины она весьма долго и вполне успешно сопротивляется видениям. Впервые наблюдаю подобное.
– Не стоит сопротивляться, Реджи, – посылая по телу неприятные вибрации, прямо в ухо приказал низкий раскатистый голос, который теперь наверняка будет являться мне в кошмарах. Я так и сидела с закрытыми глазами, отчаянно сражаясь с убийственными галлюцинациями. – Разве тебе не интересно увидеть истинную сущность твоих новых родственников?
– Нет. – Голос мой был тверд, как никогда. – Для первого раза впечатлений более чем достаточно.
Вместо витка очередных увещеваний, Рэт схватил меня за плечи и грубо выдернул с места.
– Смотри на меня, Реджи…
Пищевод обожгла желчь. Деваться теперь было некуда. Решив, будь, что будет, я открыла глаза…
На меня смотрел очередной, пугающий до дрожи в поджилках «некто».
– Что ты видишь?
Внезапно реальность выцвела и померкла. Все укутал колдовской сумрак, и я, как зачарованная, уставилась на удерживающее меня существо. По счастью, по-прежнему звучащие мужские голоса остались не искаженными, позволяя мечущемуся в испуге сознанию цепляться за них, как за якорь, обретая некое подобие успокоения.
Довольно скоро я заметила, что страшные сумрачные картинки обладали некой мрачной притягательностью и побуждающей к неотрывному слежению за их текучестью. Оставаясь в главном неизменными, они, при этом, в мелочах непрестанно трансформировались, рождая тревогу и ощутимый дискомфорт для глаз.
– Что ты видишь? – Рэт вновь встряхнул меня и, явно угрожая, повторил свой вопрос.
– Я вижу ярость. Холодную, звенящую пустотой…
Собственный голос звучал незнакомо. Я будто раздвоилась, распалась на две полярные сущности. Одна – растерянная, беспомощная Ада, вторая – та, которая вдруг заговорила от моего имени, вызывающе откровенно описывая свое видение. Она не столько отвечала на вопрос своего мучителя, сколько загадывала ему загадку, бросая вызов, который мужчина не мог не принять.
– В этой пустоте стонут ветра. Они, как души, запертые в темницу вечной мерзлоты. Обреченные на одиночество. Реющие под светом стального солнца. Алчущие правды. Не желающие эту правду принять.
Я подняла на мгновение опущенные веки и еще раз всмотрелась в преобразившееся лицо Рэтборна. Он возвышался надо мной стылой громадой. Как закованный в демонические латы великан. Эти латы – сам холод. Ослепительно прекрасный, крадущий душу лед. Тонкой, сияющей скорлупой он покрывал резкие черты. Изо рта вырывались облачка морозного дыхания.
Я знала, что не стоит прикасаться к нему, но странная решимость, всепоглощающее ощущение неотвратимости толкали к действиям. Все еще ощущая его немилосердную хватку на своих предплечьях, я подняла руку и осторожным касаниям повторила линию широкой челюсти. Тепло.
Тепло, едва ощутимое, но такое приятное в обступившем нас царстве холода, загорелось на подушечках моих пальцев. Я почувствовала дрожь. Лед под ладонью пошел мелкими трещинами и стал крошиться. В прорехи стал сочиться свет. Жидкий, тягучий экстракт цвета чистого золота…
Я засмотрелась на крохотные сверкающие капли непонятного свечения. В этот самое мгновение, когда покой и незамутненный восторг обуяли мое сознание, лорд толкнул меня. То ли в страхе, то ли в ярости. Я отлетела метра на три. Упала на пол, наткнувшись на что-то лицом и неловко завалившись на бок. От вкуса крови, наполнившей рот, желудок скрутило жестоким спазмом. К горлу вновь подкатила зловонная желчь, и меня стало нещадно рвать прямо на полированную мозаику мраморного пола.
Той ночью, первой в череде беспокойных неласковых ночей, которые я провела под опекой рода Уркайских, я едва не погибла. Вино истины оказалось несовместимо с моим организмом, что привело к своеобразному отравлению и необратимыми изменениям, существование которых обнаружилось немногим позже. Последнего никто не ожидал. Как и того, что я превращусь в источник постоянного удивления для мужчин, которые в силу своего происхождения и образа жизни, казалось бы, навсегда утратили способность к этой естественной для простых смертных эмоции.
3. Диверсантка
глава третья
ДИВЕРСАНТКА
Плачущая женщина притворяется.
Задумчивая женщина грезит о дурном.
«Молот Ведьм»
– Просыпайтесь, сударь, – раздался откуда-то сверху приятный женский голос.
Приглушенно и невнятно, он словно силился прорваться через толщу глубокой воды.
Я неуклюже заворочалась. Тело, тяжелое, точно налитое свинцом, слушалось плохо, голова кружилась даже в условиях горизонтального положения и закрытых глаз, во рту стояла ни с чем не сравнимая стрихниновая горечь.
– Пи… и…ить, – прохрипела я, убежденная, что если немедленно не волью в себя изрядную порцию жидкости, снова впаду в беспамятство, а скорее всего, просто «склею ласты».
– Ваш чай на прикроватном столике, – невозмутимо сообщил все тот же приятный женский голос.
Новость оказалась чрезвычайно вдохновляющей. Ради чашки крепкого сладкого чая, сейчас я бы проползла и по битому стеклу. Заставив себя принять вертикальное положение, я уселась на огромной, разворошенной точно птичье гнездо, кровати и, приоткрыв один глаз, попыталась сфокусировать взгляд.
Увиденное не радовало. Итак. Я все также пребывала в гостях у «семейки веселых упырей», вчерашний ужин с которой обернулся отравлением, жесточайшими галлюцинациями, травмами и – отчего было особенно тошно – унижением. Ничего из вышеперечисленного я не собиралась спускать «упырям» с рук. И дабы навсегда проститься с опостылевшей мне еще в прежней «нормальной» жизни ролью «безвинной жертвы», я решила вести тайный счет. Позже, пообещала себе, я найду способ заставить своих обидчиков искупить причиненное мне зло. Ну а пока, преодолев взглядом препятствие в виде заводной феи (лишенные души и воли прекрасные служанки из особняка рода Уркайских более всего напоминали заводных марионеток), я наконец отыскала чайную пару с вожделенным напитком и, рискуя сломать себе шею, рванула утолять жажду.
– В шкафу ваша новая одежда и сапоги. Вам велено как можно скорее привести себя в порядок и явиться в кабинет хозяина.
Я возмущенно фыркнула, доливая в чашку остатки чая из фарфорового чайника.
– Какого из?
Учитывая количество хозяев в этом доме, во избежание недоразумения, последнее следовало уточнить.
Однако, служанка явно не поняла вопроса.
– Кого из хозяев вы имеете ввиду? Кто так сильно желает меня видеть? – пришлось разъяснить подробнее.
– Лорд Уркайский. Старший сын ундера Уркайского, – наконец сообразила заводная фея.
– Значит, Садист, или теперь правильнее будет его называть Ледяной Демон? – Я тяжело вздохнула и, кряхтя да постанывая, сползла с кровати и заковыляла в направлении склепа, именуемого шкафом. – Передайте лорду, что я бегу к нему, роняя сапоги.
И только когда за служанкой едва слышно притворилась дверь, до меня вдруг дошло, что рассчитывать на более лаконичный пересказ моего образного выражения от заводной феи явно не стоит. Все будет передано с диктофонной точностью, слово в слово, и послание наверняка не понравится Садисту. Утешала лишь полная неспособность фей окрашивать речь интонациями. Посему оставалась маленькая надежда, что мой сарказм так и не достигнет ушей скорого на расправу аристократа.
Пополнения в гардеробе, хоть и скромные, внушали оптимизм. Простые черные бриджи, именуемые здесь панталонам, сидели как влитые. Рубаху пришлось надеть из прежних запасов. Зато камзол не трещал по швам, хотя и продолжал подпирать грудь не хуже корсета, а вот сапоги оказались лишь на размер больше необходимого. Я бы даже полюбовалась на получившийся ансамбль в зеркале, если бы не посиневшая и опухшая щека, сувенир старшенького сыночка дядюшки Цвейга.
Я потрогала уродливый синяк и едва не разрыдалась от обиды вкупе с бессильной злостью. Счастье, что столкновение не пришлось чуть выше, а то ходить бы мне с выдающимся фонарем. Если бы, конечно, повезло, и я вовсе не лишилась глаза.
Прошло не менее получаса с момента, как служанка передала приказания своего хозяина, а мои сборы только-только подходили к концу. Так нарочито испытывать терпение Рэтборна стала бы лишь законченная идиотка, но после ночных происшествий я отчаянно нуждалась в горячем душе. К сожалению, душа в прилегающей к спальне ванной не оказалось, посему пришлось довольствоваться более времязатратными водными процедурами, постоянно ожидая, что дверь комнаты вот-вот с грохотом распахнется и меня, как есть голую, выволокут за волосы в коридор.
Поэтому, превозмогая боль и общую разбитость, я заставляла себя действовать максимально быстро, хотя единственное, о чем на самом деле мечталось – это забраться в горячую ванну и остаться в ней навсегда.
Длинный просторный коридор, несмотря на солнечное утро, тонул в полумраке. Особняк Уркайских точно питался светом, распространяя вокруг себя атмосферу вечных сумерек. Вероятно, в том была виновата не слишком удачная планировка здания, жилые комнаты которых либо выходили окнами на укрытую тенями галерею, либо на северо-восточную сторону, где солнце появлялось лишь в рассветные часы. А может, просто это зловещее строение обладало своеобразной душой, такой же хищной и мрачной, как и души ее хозяев.
– И все же, – подумалось мне вслух, – здесь не мешало бы сменить обои и повесить побольше светильников.
– Уже строишь планы по обживанию нового гнездышка, Реджи? – насмешливо, с фирменной ленцой протянул кто-то за моей спиной.
Я обернулась, столкнувшись взглядом с местным недопринцем. Янтарные до звериной желтизны глаза Хейдена разглядывали меня почти с симпатией.
– Тебе следует поклониться мне. Вот так.
Он продемонстрировал изящный и вместе с тем не лишенный мужественности поклон.
Я сочла за благо его повторить.
– Здравствуйте, – не зная, чего ожидать от самого красивого из сыновей ундера, я решила притвориться вежливой и покладистой.
Эффект испортила мазнувшая по плечу французская коса, в которую я заплела влажные волосы, и скопившаяся на ее кончиках влага, что чередой мелких капель оросила ковровую дорожку под ногами. Тут же, видимо не выдержав напора избытка плоти, раздался тихий треск и от украшенной жабо рубахи с помпой отлетела пуговица. Декольте, и без того глубокое, стало совсем уж неприличным, и я поспешила прикрыть его руками.
Хейден засмеялся. Я нервно засмеялась вместе с ним.
– Главное, чтобы штаны не треснули, – поделилась своими искренними опасениями, чем спровоцировала новый приступ смешков.
Веселье оборвалось с появлением в коридоре новой фигуры.
– Ты заставляешь себя ждать.
Лорд-экспедитор стремительно сокращал разделявшее нас с ним расстояние.
Памятуя о прелестях вчерашнего общения, я замерла в напряженном ожидании. Хотелось вжаться в стену и зажмуриться, но, похоже, Садист чувствовал страх и упивался им так же, как свора бешеных псов, настигших дичь.
Прохладные пальцы тисками сжали мой подбородок и задрали его вверх. На пульсирующий тупой болью синяк упал тусклый свет настенного светильника, и на мгновение я забыла, как дышать.
– Умеешь ты очаровывать девушек… – прокомментировал картину свежих повреждений Хейден.
На мгновение все действующие лица сей невеселой пантомимы застыли в безмолвии.
– За каждую минуту моего ожидания, ты будешь наказана, – разжав пальцы, обрадовал Садист, игнорируя провоцирующие комментарии родственника.
– Так и быть, в следующий раз заявлюсь к вам украшенная рвотой. – Я так возмутилась, что позволила себе забыть о сжимавшем нутро страхе.
– Меня мало волнуют возможные трудности. Ты должна усвоить: твое пребывание здесь – блажь нашего отца. Ты его новая игрушка. Одна из тех, которые он находит, ломает и выбрасывает чуть ли не ежедневно. Поэтому как следует старайся оказаться роду Уркайских полезной. Только это позволит продолжаться той нелепой комедии, благодаря которой ты будешь пользоваться привилегиями высшего сословия, а не гнить в тюрьме.
– Но я не сделала ничего плохого! – выкрикнула я, что прозвучало откровенно жалко.
– Да. Но сделаешь, – ни секунды не сомневаясь в своей правоте, припечатал Рэтборн.
Он развернулся и, явно ожидая, что я побегу за ним следом, как дрессированная собачонка, зашагал в сторону своего кабинета.
Я и побежала, чувствуя за спиной, бесшумную поступь его брата.
– Тоже мне, провидец, – пробормотала тихо под нос, но таки оказалась услышанной.
– Братец тобой не на шутку заинтересовался, Пампуша, так что прими мои самые искренние соболезнования, – изрек очевидное Хэйден, не упустив возможности поиронизировать.
– Что ещё за Пампуша? – на ходу развернувшись, призвала красавчика к ответу.
– Есть у нас такие пышные сдобные булочки. Обычно начинки у них самые разные. Я пока не решил, какая лучше всего подошла бы тебе, – ничуть не смутившись, просветил меня желтоглазый.
За спиной негромко хлопнула дверь уже знакомого кабинета, напомнив, что времени для болтовни не осталось. Однако, смолчать и не вернуть сомнительный комплимент я просто не смогла.
– В таком случае, учти: будешь называть меня булкой – я стану называть тебя Крендель.
Три недели спустя…
В незашторенное окно лился сизоватый свет луны. Полнолуние.
В Андолоре ночное светило пылало в небесах непривычно ярко. Мне не спалось. Из-за этого раздражающего света я ощущала себя пресловутым оборотнем, обреченным на болезненное превращение в жаждущее крови чудовище.
В который раз шумно вздохнув, я поспешила «утешить» себя, с наслаждением засунув в рот вкуснейшее заварное пирожное. Крошечное, ровно на один укус, но такое идеальное! Оно имело совершенно потрясающий, просто изумительный вкус натурального домашнего масла, сгущеных сливок и ароматных лесных ягод.
Медленно жуя деликатес, я с тоской грезила о чашечке свежесваренного кофе, точнее местного аналога с красивым название дроффэ, раздобыть который в два часа ночи не представлялось возможным. С другой стороны, в сложившихся обстоятельствах следовало радоваться такой роскоши, как божественные пирожные хозяйского повара, доставшиеся мне в обход насильственной диеты.
К слову сказать, данный тайный пир вполне мог обернуться серьезными неприятностями для всех участников сего невинного заговора. Решительно заглушив трусливые мысли, я уничтожила очередное лакомство, на этот раз рассыпчатую корзиночку с крошечным букетом кремовых незабудок. Из груди вырвался стон непередаваемого блаженства, когда лиловые цветочки взорвались на языке вкусом, чем-то напоминающим ананасовый.
Наша встреча с гениальным поваром-невольником состоялась в первую неделю моего заточения в особняке спятившего ундера. Как оказалось, брошенный в порыве детского восторга комплимент талантам кулинарного виртуоза в тот самый приснопамятный первый ужин, каким-то невероятным образом достиг ушей Герарда и тут же застолбил для меня местечко в его большом, как мировой океан, сердце.
На кухню – огромный, пышущий жаром каменный мешок с узкими продольными оконцами под самым потолком – я попала случайно. С непривычки заплутав в бесконечных переходах особняка, я забрела на хозяйственную часть – маленькое, укрытое от глаз высокородных хозяев царство вольнонаемных слуг и дорогостоящих рабов. Наткнувшись на массивную, обитую железом дверь, из-за которой доносилась целая какофония знакомых каждой домохозяйке звуков, я несказанно обрадовалась. Учитывая размеры особняка, плутать по нему можно было до самой ночи, что, в итоге, наверняка бы закончилось для меня очередным не слишком приятным приключением. Последними я была сыта по горло.
В путешествие по коридорам я пустилась, покончив с обедом. Он проходил в малой столовой. Ундер в категорической манере потребовал ежедневных совместных трапез, на коих с большим пристрастием выспрашивал о моих успехах в учебе. Малая столовая, в отличие от столовой парадной, располагалась в южном крыле здания, весьма далеко от места, где я имела несчастье свести знакомство с сыновьями дядюшки Цвейга.
Обратную дорогу до выделенной мне спальни, в которой новой игрушке надлежало отсиживаться в перерывах между занятиями, запомнить с первого раза не удалось. Решив отыскать кого-то из слуг, я миновала не одну анфиладу проходных комнат и залов, но, как назло, так никого на своем пути и не повстречала. В пору было завопить «Ау», но тут весьма кстати обнаружилась памятная дверь.
В послеобеденное время кухня пребывала в относительном затишье. На огромной, ажурного литья плите медленно томились предназначенные к вечерней трапезе соусы и бульоны. В здоровенной, литров на двадцать кастрюле явно тушилось нечто мясное. Под потолком, на медных балках, мерцая начищенными боками, висели многочисленные ковши, половники, дуршлаги и сковородки. Стены украшали обрамленные в рамы рецепты, писанные вычурным каллиграфическим почерком с незамысловатыми гравюрами разнообразной снеди. Здесь даже имелся открытый очаг, в недрах которого бушевало живое пламя, а сверху, на средневековый манер, свисали жутковатого вида крюки и вертела.
Из людей в тот час на кухне хозяйничало трое. Посудомойка – коренастая, внушительная, как антикварный комод, женщина в белом чепце с чрезвычайно румяными щеками. Она споро натирала тарелки, ополаскивала водой и составляла их в аккуратные башенки. Весь нехитрый процесс женщина сдабривала непрестанным ворчанием и на вошедшую меня отреагировала ехидным:
– Глядите-ка, сам сударь пожаловал!
Молодой мужчина в красном фартуке поверх светлой рубахи, длинный и журенный, как сухой стебель припасенного на веник сорго, отреагировал на ее комментарий издевательским гоготом, за что незамедлительно и схлопотал подзатыльник от здоровенного, смуглого до черноты силача. От недоброго взгляда великана притихла даже посудомойка, по всем признакам, на редкость вздорная бабенка.
– Проходи, милая, – рокочущим басом пригласил меня человек-гора к стоящему в центре кухни столу.
Захваченная одиозностью его колоритной персоны, я в смущении проследовала вглубь помещения.
– Здравствуйте.
– Флок, подай-ка сударыне табурет.
По лицу насмешника пробежала тень возмущения, но о бунте он явно и не помышлял.
– Спасибо, – не желая усиливать неприязнь «шнурка», поблагодарила я его за расторопность.
Флок картинно насупился, но взглядом потеплел. Видимо, благодарили его тут нечасто.
– Я Герард, главный повар, – представился великан. – А этот потрох, – сложив бугрящиеся мускулами руки на бочкообразной груди, кивнул он в сторону «шнурка», – мой помощник Флок.
– Козет, – не дожидаясь, пока ее представят в очевидно оскорбительной манере, выплюнула свое имя посудомойка.
«С таким именем над прозвищем долго ломать голову уж точно не придется», – подумала я про себя, сдерживая ухмылку.
– Очень приятно познакомиться, – заученно ответила я.
– Приятно ей! – с презрением в тысячу ватт фыркнула Козет.
– Шла бы ты, Козет… на нижнюю кухню… да нашла там себе работенку, – развернувшись, великан явил горбоносый профиль и припечатал женщину тяжелым немигающим взглядом.
Нижней кухней называлась отдельно стоящая на заднем дворе особняка постройка, где производились самые грязные кухонные работы, а также располагались большой ледник и кладовая. Работали на нижней кухне по-черному, и в иерархии домашних работников служащие данного места стояли практически в самом низу.
Ниже значились лишь горничные-феи, прекрасные монстры этого мира, встретившие на своем пути монстра ещё большего, лишившего их пускай и хищной, но всё же души.
Ссылка на нижнюю кухню для домашней прислуги считалась большим наказанием, грозящим не только ломотой в спине и ошпаренными конечностями, но и ощутимым шлепком по самолюбию, так как пасть на служебное «дно» было легко, а вот вырваться обратно – сложно.
Опасаясь, что временное наказание Главного повара станет для нее постоянным, злоязычную, но не безнадежно глупую посудомойку Козет как ветром сдуло.
– Она вам этого не забудет… – прокомментировал также присмиревший Флок, внезапно решивший обеспокоиться судьбой стоявшей на огне кастрюли.
Герард флегматично пожал плечами. Его гладкий смуглый череп тускло блестел сквозь седой ежик коротко остриженных волос. Черные, как печная сажа, глаза смотрели колко, но в общем-то по-доброму. Столь экзотичное сочетание светлых волос и по-индусски темных глаз и кожи вкупе с изувеченным левым ухом, на котором не доставало мочки, произвели довольно сильный эффект на впечатлительную меня.
Одет Герард был как и его помощник – в светлую рубаху, по виду сшитую из простого холста беленой ткани и стоящего колом красного фартука. Вокруг шеи главного повара болталась красная же косынка, отличительная часть униформы всех поваров и подмастерьев с главной кухни. Уголок точно такой же торчал из кармана удлиненных темно-коричневых панталон Флока. Вообще, с этими косынками мужчины больше напоминали закаленных штормовыми ветрами и морской солью коков, нежели привилегированных городских поваров. Герард же и вовсе казался дерзким, но чертовски харизматичным пиратом, склонным к опасным авантюрам и, по этой причине, очень напоминающим мне знаменитого Джона Сильвера.
– А как, милая, твое имя? – спросил великан, но столь простой, по сути, вопрос изрядно меня озадачил.
Назваться Адой – возможно, вызвать гнев своих садистов-покровителей. Использовать чужое мужское имя Реджинальд – обидеть очевидной ложью человека, который этого совсем не заслужил.
– Все теперь зовут меня Реджи, – решив привыкать к новым реалиям, я сгладила вынужденную ложь виноватой улыбкой.
– Реджи, так Реджи, – неожиданно легко согласился Герард. – Главное не это. Главное совсем другое…
Так и продолжая стоять к нам спиной и что-то сосредоточенно помешивая в кастрюле, Флок настороженно притих.
– Никто в этом доме не ценит моих десертов! – внезапно буквально взорвался главный повар.
И замеревший было Флок вздрогнул, пришибленно втянув голову в костлявые плечи.
– Вот!
С громким, заставшим врасплох стуком, на стол, прямо перед моим изумленным взглядом, приземлилось блюдо с разномастными пирожными. Я даже вздрогнула от неожиданности.
– Ешь! – не терпящим возражения голосом скомандовал великан.
Должно быть, от созерцания сего кондитерского великолепия глаза мои сделались круглыми, а рот открылся в немом восторге.
Кстати, в детстве я на дух не переносила сладкого. Конфеты казались мне невыносимо липкой приторной массой, следы которой, плохо смытые с рук, ввергали в чрезвычайное раздражение. Тогда за главное лакомство я почитала селедку или же маринованные помидоры, а за особую экзотику считала помидоры не простые, а обязательно зеленые. Прелесть тортов, в том числе знаменитой «Светланы», которую в моем родном городе, по общему мнению, виртуозно пек наш местный хлебозавод, я не понимала. Медовик долгие годы виделся дьявольским орудием пыток, а первой сладостью, которая пришлась мне по вкусу, оказалось сливочное мороженое, продававшееся за сущие копейки в райцентре, недалеко от деревни, где в малолетстве я гостила у родного деда.
То мороженое обладало непередаваемым божественным вкусом и навсегда соединилось в моей памяти с самыми безмятежными и радостными днями прошлого. С тех пор многое переменилось. Сильные разрушительные эмоции, не раз и не два потрясавшие мою взрослую жизнь, внезапно изменили вкусовые предпочтения, и я, к своей немалой печали, стала большой поклонницей всевозможных булок и кремовых десертов. Неизменным осталась лишь первая любовь к прохладному белоснежному лакомству.
Кто же мог знать, что здесь, в этом неприветливом, застывшем в вечном сумраке доме, за гранью знакомого мира и привычных будней, я столкнусь с тем, кто вернет мне вкус, казалось, безвозвратно утраченного счастья. Как повар Герард обладал удивительным даром пробуждать своими десертами однажды испытанные яркие светлые чувства.
Я послушно потянулась за столь экспрессивно предложенным угощением и, не забыв полюбоваться совершенством кремовой розочки на выбранном шедевре, положила пирожное себе в рот. Эффект был сравним с землетрясением. В ушах зазвучал светлый, как перезвон колокольчиков, смех мамы, тело окутало мягкостью взбитой, прожаренной на знойном июльском солнце пуховой перины, а обоняния коснулся тонкий запах свежескошенной травы и парного молока. Под кожей приливом разлились покой и радость.
– Боже… – немного отойдя от пережитого наслаждения, прошептала я. – Если однажды я решу умереть, то от обжорства вашими пирожными. Это чистая магия! Я никогда не пробовала ничего подобного.
Очень хотелось добавить, что с такой выпечкой не нужны никакие антидепрессанты, но, справедливо опасаясь, что ни про депрессии, не уж тем более ни про какие антидепрессанты тут и слыхом не слыхивали, я воздержалась.
Тем не менее, петь дифирамбы кулинарному таланту главного повара я могла бы еще долго. Однако, судя по его реакции, главным комплиментом для Герарда являлось удовольствие наблюдать, с каким восторгом я уплетаю приготовленные им сладости.
Уничтожив целое блюдо пирожных и запив их двумя кружками какого-то терпкого напитка, я с удивлением обнаружила, что… немножко опьянела.
– Ой, – растерялась, поднимаясь из-за стола. В ногах ощущалась знакомая тяжесть, а в голове приятная легкость. – А что, здесь во что-то был добавлен алкоголь?
– Нет, – сияя и блаженно улыбаясь, ответил великан. – Просто ты еще не очерствела душой и маленько опьянела от всколыхнувшегося счастья.
– Всколыхнувшегося? – переспросила я. – Вы говорите так, будто счастье – это ил в реке.
– Так и есть. – Глаза главного повара-пирата блестели хитро и весело. – Всё, что люди когда-либо испытали, ложится на дно нашей души, и если человек не обрастает изнутри ледяной коростой равнодушия, любые чувства может воскресить умелый кулинар. Просто в этом доме нет никого, кто бы смог оценить мое мастерство.
– Теперь есть! – немало потрясенная случившимся, пылко воскликнула я и неловко покачнулась.
А затем не придумала ничего лучшего, чем повиснуть на Герарде и, уткнувшись ему в грудь, громко зарыдать. Уж то ли магия, сокрытая в съеденной пище, то ли потрясения минувших дней проделали брешь в броне моего самоконтроля, но еще никогда я не рыдала так обильно и так очистительно. Словно сама безнадежность выходила из глаз с этим слезами.
Краем сознания я замечала, как Флок, оказавшийся весьма чувствительным к женским слезам, носился вокруг нас раненой антилопой, то протягивая носовой платок, то предлагая водички.
Так в неприветливом и мрачном особняке женоненавистников и параноиков Уркайских я неожиданно для самой себя вдруг обрела первых друзей.
И вот теперь, заедая стресс и бессонницу шедевральными пирожными, я валялась на своей огромной кровати, даже не сняв одежды, и напряженно размышляла. А подумать мне было о чём…
В то памятное утро после моего первого пробуждения в особняке «липовых» родственничков, заправлявший здесь если не всем, то почти всем Рэт убежденно вещал о моих птичьих правах и полной практической бесполезности. Вот только оказалось, что тот, кто так ненавидит ложь, сам, не моргнув и глазом, наглым образом мне врал.
Ещё за первым ужином в день своего появления я зацепилась вниманием за фразу «Прежде, чем начать обучение, племянника следует проверить». А уж после того, как меня напоили тем проклятым напитком-вуду, отчего со мной стали твориться совершенно дикие вещи, и вовсе заподозрила неладное.
Ведь по тем реакциям, которые братцы Уркайские в приступе немалого удивления так неосторожно демонстрировали, крылось что-то крайне важное. Тогда, едва знакомая с порядками Андалора, я, конечно же, не могла даже и предположить, что мои страшные видения – и не видения вовсе, а самое настоящее магическое зрение, «включившееся» под воздействием легендарного вина истины – Реврейна.
Вот и получается, что увидела я в тот вечер вполне реальную Силу и Пороки новоявленных опекунов, чего, по причине своего пола, прежде считалось сделать ну никак не могла.
Поить Реврейном мальчиков в день их магического совершеннолетия, которое тут наступало в четырнадцать лет, считалась обычной практикой. В семье устраивалось пышное многолюдное застолье, которое завершалось в узком кругу самых доверенных лиц, чье присутствие и особая подпитка колдовской силой помогали юноше наиболее гладко и без последствий пройти этот своеобразный обряд инициации.
Женщинам пить Реврейн толку не было. Разве что глупышка желала сначала сильно опьянеть, а затем на пару дней свалиться с горячкой. Поэтому, о чем думал Рэт, вынуждая меня против воли дегустировать это адское варево, можно было только догадываться. Однако, результат его антигуманных действий по итогу безмерно удивил всех.
Возможно, где-то в небесной канцелярии случилась внезапная осечка. А быть может, всё именно так и было задумано с самого начала. Но что бы там в итоге ни стряслось, а вышло так, что я, ни чем не примечательная тридцати одналетняя Ада Майская вдруг оказалась единственной в этом Мире женщиной, обладающей магическим потенциалом! Причем потенциалом весьма серьезным и, уж что совсем поразительно, отрицательным, или проще говоря «тёмным».
