Текст книги "Аламут"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)
– Нет. – Сайида не предполагала сказать это. Но ее язык двигался по собственной воле. – Нет. Он назвал меня лгуньей. Он отказал мне в доверии и в чести. Он хотел посадить меня в клетку. Я не хочу возвращаться туда.
– Я не собираюсь тебя заставлять.
Сайида выталкивала сквозь застрявший в горле комок:
– Ты позволишь мне остаться здесь?
– Так долго, как тебе нужно.
Навсегда! – едва не закричала Сайида. Но она еще не зашла так далеко.
– На… на некоторое время, – произнесла она. – Пока я не буду знать, чего хочу. Если ты не…
– Как я могу даже подумать об этом? Я принесла тебя сюда.
Сайида засмеялась, потому что если бы она этого не сделала, то заплакала бы.
– Это словно в сказке. Принцесса в беде, и вот является волшебник и уносит ее в свой замок. Неужели все сказки сводятся к такой малости, как это?
Марджана коснулась отметины от кулака Маймуна.
– Не такая уж это малость, – возразила она.
Несмотря на все усилия Сайиды, слезы вырвались наружу. Марджана освободила хнычущего Хасана из ее объятий. Сайида легла ничком, чтобы выплакаться вволю.
Когда Сайида смогла обратить свое сознание на что-то, кроме жала, засевшего в сердце, она сделала это. Она не будет слушать о своей семье; она не будет говорить о том, что случилось. Она находится в логове Марджаны, у нее есть ребенок, чтобы не сидеть без дела, и тысячи мелких забот, о которых Марджана никогда не думала, считая их недостойными внимания. Марджана признала, что все эти тысячи мелочей создавали в жилье некоторое отличие, хотя и очень тонкое. Сайида отгородила угол зала для себя и Хасана, натащив туда ковриков и подушек и пытаясь хранить там игрушки и побрякушки, которые Марджана приносила для ребенка. В меньшей пещере, посреди которой стоял древний почерневший камень, и где кровля открывалась, словно дымоход, в далекое небо, она устроила кухню. Все остальное сохранялось в чистоте и порядке; Сайида изгнала ящериц и пауков к самому устью пещеры, и мышей вместе с ними, раз уж Марджана не хотела и слышать об их окончательном изгнании.
Марджана не питала никаких иллюзий относительно своего умения домохозяйки, но перед лицом мастера искусства даже она остро почувствовала, чего была лишена. Это слегка смущало ее. Это весьма развлекало ее. Она была… да, прежде всего, она была рада тому, что они вторглись сюда, жили в ее тайном убежище, изменяли его, чтобы доставить ей удовольствие.
Она осознала, насколько раньше была одинока. Она лежала на груде подушек, снаружи свистел холодный ветер, внутри уютно мерцали лампы, а она смотрела, как Хасан играет на полу. Его мать сидела возле него, ее гладкая темноволосая голова склонилась над халатиком, который она шила для него. Теперь в ней всегда была тьма, тяжелый холодный комок упрямства, но на поверхности была безмятежность, даже умиротворение.
Сайида подняла голову и улыбнулась. Марджана улыбнулась в ответ. Никто из них не произнес ни слова. Им это было не нужно. В этом молчании была дружба.
Много позже Марджана проснулась. Хасан мирно спал. Сайида, казалось, тоже уснула, но по спокойному лицу медленно и тихо катились слезы.
Марджана знала, что пришло время переходить от существования к действию. Сайида успокоилась настолько, насколько это можно было. Когда Марджана уходила, Сайида с Хасаном были в самой дальней пещере, пользуясь ее величайшим сокровищем: горячим источником, который вливался в бассейн рядом с холодным и чистым родником.
Марджана улыбнулась и шагнула вокруг и через, в иной воздух.
У Бану Нидаль царил разброд. Половина из них, казалось, пыталась свернуть лагерь; половина, бесполезно бродя вокруг, заламывали руки. Посреди всего стоял шейх, держа за узду усталого и дрожащего верблюда.
Он даже не вздрогнул, когда Марджана шагнула из воздуха, хотя лицо его чуть-чуть посерело. Он почти рухнул, простираясь перед ней.
Она подняла его на ноги без всякой жалости. Она заметила, что вокруг них наступило молчание, и этот круг расширялся по мере того, как утекали секунды. Казалось, люди прилагали небывалые усилия, чтобы стать как можно незаметнее.
– Я заслужил наказание, – произнес шейх. – Могучий дух, дочь огня, вина целиком моя. Возьми меня и накажи, но пощади моих людей.
До нее доходило медленнее, чем обычно; она только-только начала понимать. Ее могущество подтверждало его слова. Она схватила его за глотку.
– Где он?
Шейх задыхался и сипел. Она чуть разомкнула пальцы.
– Великая госпожа, мы не знаем. Мы преследовали его. Но нигде… нигде…
Кто-то втиснулся между ними: старшая жена шейха, глядящая яростно и дерзко.
– Ты не сказала нам, что он сын Иблиса.
Марджана сделала шаг назад. Это не было отступлением.
Женщина и не приняла это как отступление; но это подогрело ее храбрость.
– Ты должна была сказать нам, – продолжала она. – Мы охраняли его точно так, как ты приказала, как только можно охранять смертного пленника. Откуда мы знали, что он вообще не смертный?
Это было небывало и странно: прийти в смущение от слов смертной женщины. Какой-то миг Марджана не испытывала даже гнева.
– Расскажи мне, – сказала она.
Она узнавала больше, чем было вложено в слова. Вечер; закончена закатная молитва; женщины склонились над кострами, запах ужина висит в густом воздухе. Стражи бодрствуют у шатра пленника, а за шатром, чтобы умный пленник не смог ускользнуть тайком, предусмотрительно привязан верблюд-самец.
Он вышел наружу мимо застывшего беспомощного стража, свободно помахивая рукой с зажатыми в ней обрывками веревок. Один из сыновей шейха бросился, чтобы схватить его; он произнес слово, и юноша застыл, как вкопанный, глядя перед собой. Он подошел прямо к шейху, поклонился ему и учтиво поблагодарил его за гостеприимство.
– А потом, – сказала жена шейха, – он расправил крылья и улетел.
Марджана видела это их глазами. Он не был таким высоким, каким представлялся им, его лицо не излучало такое белое сияние, но мантия огня, несомненно, была его мощью, а крылья, наполовину тень, наполовину чары, мерцали красно-золотым огнем.
Бану Нидаль почти сразу бросились за ним. Они вскочили на своих верблюдов и бросились в погоню; но он был слишком стремителен и не оставлял следов на земле. А она, которая могла выследить его с помощью силы, сражалась в Дамаске с супругом Сайиды, а после этого бездельничала в своем убежище.
Бану Нидаль ожидали в страхе и молчании. Они не знали, как она казнила себя. Он был молод; он был глуп; он был определенно безумен. Но он был ифрит для нее, ифриты, и она совершила худший из промахов. Она недооценила его.
Она закружилась в урагане гнева. Кочевники отшатнулись от нее. Их ужас не успокоил ее. Она расправила крылья цвета крови и тьмы и взмыла в небо.
29
Страж ворот Масиафа смотрел за стену, в утренний мир. Вдаль убегали горы, нагие и суровые. Внизу лежали поля, кормившие замок, опустевшие теперь, когда был собран урожай, но хранившие память и обещание зелени. Они пострадали во время войны с султаном; ветер и осенние дожди уже начали сглаживать следы осады.
Султан больше не придет. Аллах и Синан не допустят этого. Страж пробормотал благодарственную молитву, твердый в своей вере и в своей правоте. Разве он не был стражем Врат Аллаха? разве не был достоин рая?
Черная птица опустилась на жнивье в поле. Она была очень большой и весьма неуклюжей, она билась и металась, словно раненная. Но в поле не было ни единого лучника, никто не стрелял со стен; и птица прилетела одна.
Ее очертания расплылись в глазах у стража, вытянулись в длину. Действительно, большая птица. Ростом с человека, высокого мужчину. Крылья оказались рваным одеянием. Существо подняло белое лицо, с огромными глазами, обведенными черной тенью; черные волосы беспорядочно спутаны, черная борода, нос довольно острый и свирепо изогнутый, но определенно не птичий.
Даже сейчас страж не мог назвать это существо человеком. Человекоподобное, определенно, и, несомненно, мужского пола. Но когда оно направилось к замку, оно оказалось еще более странным, а уж никак не менее.
Оно – он – был очевидно и совершенно безумен. Ступив в жидкую грязь, он падал на колени. Но как падал, так и снова поднимался в рост, шаг за шагом приближаясь к воротам. Его халат был изорван, на нем темнела кровь. Лицо его было ясным, даже отрешенным.
Ворота были закрыты. Он покачнулся на краю рва, улыбаясь. На миг его глаза, казалось, встретились с глазами стража, хотя этого не могло быть: страж притаился в тени стены. Пришелец поднял свои длинные белые руки, по-прежнему улыбаясь, и хлопнул в ладони. Ворота задрожали, но устояли.
Легкое облачко омрачило его чело. Ожидал ли он, что ворота рухнут? Глаза его закатились. Мягко, медленно, точно во сне, он повалился наземь.
Страж лучше оставил бы пришельца умирать за воротами, если тот собирался умирать, но Повелитель этого не пожелал. Пришельца внесли в замок и осмотрели. Он был грязен, избит, истощен, как тень; он отчаянно нуждался в воде и сне. Но немедленная смерть не угрожала ему. Они увидели, что он не был мусульманином. Подозревали, что он вообще не был смертным.
Синан созерцал его с великим интересом и неменьшим удивлением. Лекарь предоставил ему доказательства: поднял веко, открывая безжизненно закатившийся глаз, но когда свет коснулся зрачка, тот сузился. Сероглазый мужчина, который не был человеком.
Повелитель Ассасинов не мог сидеть у постели незнакомца, насколько бы загадочен этот незнакомец ни был. Он поставил стражу и связал их приказом, а сам вернулся к делам более срочным, хотя и не столь захватывающим.
Айдан проснулся с редкостной и совершенной ясностью в сознании. Он знал, где находится. Он отчасти знал, отчасти предполагал, как попал сюда. Он знал, что и близко не был в здравом уме.
Кровать была жесткой, но покрывала – теплыми и мягкими. Он был вымыт; кровоподтеки болели, порезы саднили, но не сильно. Хуже была боль исчерпанной сверх всяких пределов мощи. Он потребовал от нее все, что она могла дать, и еще столько же. И она повиновалась ему.
Она болела, словно рана. Даже защититься было больно.
Ему было все равно. Он был в Масиафе.
Он решительно сел. Мусульмане благопристойно облачили его в рубашку и нижние штаны; одежда была простой, но хорошо пошитой, и неплохо сидела.
Комната была маленькой, но не аскетической: каменные стены задрапированы шелком, на полу хороший ковер, в стене – окно. Дверь была заперта на засов и запечатана странной печатью – звезда с перемычками между вершинами лучей. За окном была пропасть.
В комнате был низкий стол, на нем кувшин, а в кувшине – чистая вода; возле него – блюдо с хлебцами, сыром и гранатами. Айдан припомнил, как когда-то обучался в монастыре, и улыбнулся.
Возле окна стоял сундук из кедрового дерева, изукрашенный чудесной резьбой. В нем была одежда: белая и, как и его рубашка, простая, но прекрасно пошитая. Одеяние ассасинов. Он натянул его. В комнате было холодно, а он был безумен, но не глуп, и не собирался отказываться от тепла, когда ему его предлагали.
Он поел и попил. Хлебцы были ассасинскими хлебцами; они были хороши на вкус, на них не было крови, могущей испортить их. Гранаты блестели, как самоцветы, обагряя его пальцы соком.
Айдан поднял глаза на человека, стоявшего у двери. Он не знал, чего он ожидал, старик, да. Старый и сильный, иссушенный годами суровой жизни. Борода его была длинной и серебристой, глаза глубокими и темными. Быть может, он не был красив, но в его лице была сила, черты его были отчетливыми – лицо человека из древней Персии. Его племя вело войну против Запада два тысячелетия.
В нем не было мягкости. Милосердие и сочувствие, говорило это лицо, – удел Аллаха. Он, смертный человек, не может стремиться к ним.
Он пришел один и без оружия. Мудрый человек. Стража, клинки, насилие – на это Айдан ответил бы тем же. Но эта яростная безоружность удерживала его на месте.
– Я получил твое послание, – произнес Повелитель Ассасинов. Айдану потребовалось время, чтобы вспомнить.
– А посланник? – спросил он.
– Мертв, – ответил Синан. Конечно, – говорил его тон. Айдан не мог не пожалеть об этом. Чуть-чуть. Его целью был Синан и ручной демон Синана.
– Жаль, – отозвался он. – Он был полезен.
– Нет, – возразил Синан, – поскольку он был разоблачен. – Он одарил Айдана тенью улыбки. – Пойдем, прогуляйся со мной.
Он не был лишен страха. Айдан обонял этот страх, легкий и едкий запах. Но Синан был из тех, кто наслаждается страхом, для кого величайшее наслаждение – бросать вызов ужасу. Он шел, как мог бы идти человек, который надумал приручить леопарда, не прикасаясь к Айдану, не отваживаясь зайти столь далеко, но идя в пределах его досягаемости. Для сарацина он был среднего роста, то есть низок для франка, и худ; Айдан мог бы сломать ему шею одной рукой.
Они шли, кажется, без особого направления, прогуливаясь по замку. После Крака он казался маленьким, но ощущение от него было то же самое: дом войны, посвященный Богу. Его обитатели передвигались молча, как те, чьи задачи известны и неизменны. Они приветствовали Синана с глубоким почтением, а его спутника – короткими нелюбопытными взглядами. Здесь никто не задавал вопросов и даже не думал об этом; не перед лицом Повелителя. Все, что они знали или предполагали, они хранили при себе.
Синан говорил мало и всегда со смыслом: о назначении комнат, о том, куда свернуть. У нас нет секретов, говорило его поведение. Смотри, это все открыто, никаких тайных мест, никакого позора, укрытого в тени, на цепи.
Да, думал Айдан. Синану здесь не нужны секреты. Все его секреты – там, во внешнем мире, среди его слуг и шпионов.
Сад уже облетел в ожидании зимы, но в защищенных уголках продолжали цвести розы. Синан присел отдохнуть под навесом, защищающий кусты белых и алых роз.
– Это правда, – спросил у него Айдан, – что в Аламуте розы никогда не отцветают?
– Ты хочешь, чтобы это было правдой?
Айдан обнажил зубы.
– В моем городе есть такой сад. Но та, что ухаживает за ним – не смертная рабыня.
Напрягся ли ассасин? Лицо его не выражало ничего.
– Ни у кого из рабов Аламута нет подобного могущества.
– А в Масиафе?
Тонкая рука поднялась, оборвала лепестки с увядающего цветка, позволила им упасть.
– В Масиафе жизнь и смерть протекают так, как начертал им Аллах.
– Или как приказываешь ты.
– Я всего лишь слуга Аллаха.
– Ты веришь в это, – сказал Айдан. Он не был удивлен. Циник или лицемер был бы менее опасен.
– А ты? Во что веришь ты?
– В то, что Аллах – хорошее имя для человеческой алчности.
Синан не был оскорблен.
– Да? А как ты называешь свою алчность?
– У меня ее нет. Мои грехи – гордость и гнев. Я называю их своими именами.
– Гордость, – промолвил Синан, – воистину. – Он поймал на ладонь один кроваво-красный лепесток и пристально посмотрел на него. Потом поднял глаза. – Чего ты хочешь от меня?
– Чтобы ты сдался.
Более мелкий человек расхохотался бы. Синан спросил:
– Разве есть сомнения в том, кто здесь в силе? – Он сделал жест: чуть заметно повел пальцами. Из-за кустов и из теней сада, изо всех уголков выступили люди в белом. Каждый сжимал натянутый лук, каждая стрела неуклонно была устремлена на цель.
Айдан улыбнулся.
– О нет, – сказал он. – Никаких сомнений. Ты спросил меня, чего я хочу. Мое сердце желает заполучить твою жизнь, но это не воскресит моего родича. Я мог бы удовлетвориться твоей сдачей; твоей нерушимой клятвой в том, что ты прекратишь мучить леди Маргарет; и платой за жизни, которые ты отнял.
Повелитель Масиафа смотрел на него и нарождающимся уважением.
– О, я вижу, ты цивилизованный человек.
– Едва ли, – возразил Айдан. – Плату я запрошу немалую. И ты должен будешь навсегда оставить всякую надежду заполучить могущество Дома Ибрагима.
– Существуют другие дома.
– Торговые дома. А торговцы не питают любви к возможным родственникам, которые прибегают к таким грубым методам, как убийство. С такой тактикой в этой битве ты проиграешь войну.
– Это предполагает, что мне придется сдаться. А что если я просто похищу женщину и заставлю ее силой?
– Она прежде умрет, – ответил Айдан. – А ты можешь обнаружить, что я большее препятствие, нежели выгляжу.
– Достаточно большое, – согласился Синан, меряя взглядом его рост, – и определенно сильное. Но Аллах создал твое племя уязвимым для некоторых уловок. – Он извлек из своего халата маленькую вещицу: железный диск на цепочке, с изображением шестиконечной звезды, и с надписями вокруг на арабском и, несомненно, на еврейском языках. С легким потрясением от узнавания Айдан вспомнил печать на двери его комнаты.
– Печать Сулеймана, – сказал Синан, – которой он связал племя джиннов. Я заключил в нее твое имя.
– Но я не мусульманин.
– Сулейман тоже не был им.
Айдан выхватил Печать из рук Синана. Лучники напряглись, но ничья стрела не дрогнула. Айдан повертел вещицу в пальцах. В ней не было могущества, кроме холодного спокойствия железа и тепла человеческого заклятия.
Он взвесил ее на руке. Взвешивая притворство; взвешивая бесполезность истины. Синан не знал, что в этот момент у Айдана было не больше магии, чем у любого смертного. Пока он не восстановит ее, у него не будет ничего, кроме собственного разума и телесной силы. Это, и еще страх перед его племенем, испытываемый смертными.
Пусть Синан думает, что Айдана связывает эта безделушка, а не собственная слабость…
Айдан уронил Печать на колено Синана и вдохнул.
– Что ж. Ты получил меня. Ты собираешься заключить со мной сделку?
– Быть может. Раб полезен, но свободный человек, который работает за плату, имеет большее желание выполнить работу хорошо. Предположим, что ты сам заинтересуешь меня больше, чем Дом Ибрагима? Можешь ли ты это?
– Я не буду убивать для тебя.
Синан слегка улыбнулся.
– Ты думаешь, я хочу от тебя этого?
– А чего еще?
– Как я могу знать это, пока я не узнаю больше о тебе?
– А что тут знать, кроме того, что я есть то, что я есть?
– Но это, – возразил Синан, – едва ли просто; и хотя это может быть раскрытой тайной, это все же остается тайной. Все, что известно о тебе, это только слухи и перешептывания, если не считать того, чем может похвалиться любой смертный: титул, богатство, отвага на ратном поле. Мне ничего этого не нужно. Из гордости и гнева я смогу извлечь пользу, если они будут служить моим целям. – Он медленно, привычным жестом погладил бороду. – Еще не пришло время для сделки или для доверия, которое может скрепить ее. Но я говорю тебе это. Если ты отдашь мне себя целикомб в пределах, которые я установлю, я подумаю о том, чтобы удовлетворить твои требования.
– Только подумаешь?
– Я должен знать, что могу верить тебе.
Айдан выпрямился.
– Мне известна франкская вера, – сказал ассасин. – Клятва, данная неверному – не клятва.
Айдан не двинулся с места. Как и лучники, целившееся в него. Да, гордость и гнев. Но если он был молодым демоном, то в войнах рода человеческого он был опытен. Он распознавал приманку, когда ему ее подносили. Он обнажил зубы в ядовитой усмешке.
– Может быть. Но клятву в том, что я добьюсь расплаты, я принес своему достаточно христианскому «я».
– Тебе будет предоставлена широкая возможность доказать. – Синан поднял руку. Два лучника опустили свои луки и вышли вперед. Они были крупными мужчинами, гигантами среди сарацинов. Один был выше Айдана, и в три раза шире.
– Ты, должно быть, желаешь отдохнуть, – сказал их господин, – и поразмыслить над тем, о чем мы говорили. – Он кивнул стражам; они встали возле принца, по одному с каждого бока.
Айдан посмотрел на одного, потом на другого. Оба прятали от него глаза. Он пожал одним плечом и повернулся на пятках. Они явным образом колебались – притащить ли его обратно или позволить ему уйти.
Он спокойно пошел к воротам. Синан не сделал ни движения, чтобы вернуть его. Стражи поспешили за ним.
Выбор мог бы оказаться и легче. Или Айдан нарушит свою клятву, или отвергнет условия Синана и попробует добиться своего другим способом. Он мог бы убить, если бы это понадобилось, хотя за это убили бы его. Но он должен еще получить жизнь орудия Синана, этой лгуньи, этой предательницы своего племени.
Это могло быть проще. Лучше открытый вызов и смерть, чем такое служение. Но он не мог сделать определенного и окончательного выбора. Если бы он мог быть хитрее и коварнее. Поступить на службу к ассасину; сделать себя незаменимым; занять место этой дьяволицы. А потом, когда она будет в опале, а он в глубоком фаворе, но когда его служба будет близиться к концу, уничтожить их обоих.
Он знал, что не сможет хитрить так долго. Он не был интриганом, и не был рабом ни одному человеку. Но голос в его голове отказывался умолкнуть: «Отвергни его условия, и он, вероятно, снова нанесет удар по Джоанне. И наверняка обратит взор на ее сына. Леди сдастся ему: даже она не сможет сопротивляться такого рода убеждениям. Но если ты притворишься, что уступаешь, если ты вырвешь у него обещание больше ничего не предпринимать, пока ты не докажешь, что достоин доверия, что тебе терять, кроме своего нетерпения?»
– Мое самоуважение, – отвечал он, меряя шагами свою темницу туда и сюда. – Мою жизнь, когда я не выдержу. А я не выдержу. И тогда он сделает все возможное, чтобы отыграться на моих родственниках.
«Ты можешь быть сильнее, чем думаешь.»
Он зарычал, падая на матрац. Он был пойман в ловушку. Он мог это признать. Он не думал ни о чем, только о том, как достигнуть Масиафа. Теперь он был здесь, и у него не было ни плана, ни разумной цели.
Он был в плену, лишенный своей магии, отрезанный от своих мамлюков, даже без меча, полностью во власти ассасина. Он не был даже уверен, что сможет играть до тех пор, пока не вернется его сила. А если и сможет, то что тогда? Остается Синан, и демон Синана, и их долг смерти.
Быть может, он сможет убить обоих, и позволить событиям развиваться дальше. Убить было просто; это был финал. Он положит конец всем колебаниям.
Айдан сбросил одежды, смердевшие ассасинами, и лег обнаженный в холоде, который не мог затронуть его так, как смертного человека. Он вздрогнул только однажды, припомнив об отцовской крови в его жилах. Но огонь в нем горел жарко. Неожиданно ему захотелось оказаться рядом с Джоанной. Это была не похоть, нет, он просто хотел обнять ее, чтобы она была с ним: теплая, любящая, женщина, принадлежащая ему, мужчине. Он оставил ее в скорбном безумии, покинув ее наедине с ее болью. Что она должна думать о нем сейчас?
Он лег лицом вниз. Глаза его плакали, независимо от всего остального. Совсем немного и совсем недолго. Он вздохнул и успокоился.
Что-то кольнуло его в спину. Снаружи было достаточно звуков, от свиста ветра до далекого эха человеческого присутствия. Внутри было абсолютно тихо.
Он был не один.
С величайшей осторожностью он повернулся на бок. Она была здесь: ассасинка. Смотрела на него. Он предоставил ей полюбоваться им полностью. Она покраснела и отвела глаза. Он прыгнул.
С мгновенной мрачной радостью он схватил ее. Но она была воздухом и водой; она утекла из его рук. И она смеялась. Тихо, легко, бесконечно насмешливо. Этот смех сводил его с ума.
