Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 34 страниц)

Исподволь и незаметно боевые офицеры оказались под пятой у тыловых администраторов, которые вообще-то существуют, чтобы облегчить им воинский труд. Их беспрестанно запугивали и ругали, понукали и поучали. А когда они теряли терпение, капитан Гнус указывал им, что по-настоящему верные родине люди без возражений подпишут клятву верности – столько раз, сколько потребует от них долг. Когда его спрашивали, какой в этом толк, он разъяснял, что верные моральному долгу люди с гордостью подпишут клятву верности – столько раз, сколько потребует от них он. А когда его спрашивали, при чем тут мораль, он утверждал, что государственный гимн – это великолепнейшая, высоконравственная музыка. Чем чаще подписывал человек клятву верности, тем вернее он был предан родине, тут у капитана Гнуса не возникало ни малейших сомнений, и капрал Колодный подписывал его именем клятву верности по нескольку сот раз на дню, чтобы он мог без труда доказать, что предан родине самоотверженней, чем кто бы то ни было другой.

– Важно, чтоб люди почаще клялись, – поучал единомышленников капитан Гнус, – и неважно, верят они своим словам или нет. Недаром детишки в школах ежедневно твердят по утрам перед уроками клятву верности своей стране, хотя они еще и понятия не имеют, что такое верность или, скажем, клятва.

Для капитана Птичкарда с капитаном Краббсом грандиозная битва за клятву верности была хуже грандиозной занозы в самом причинном месте, поскольку им становилось все труднее комплектовать боевые экипажи. Люди с утра до ночи пели, расписывались и клялись, так что подготовка к полетам отнимала теперь многие часы, а уж про срочный боевой вылет даже и заикаться не приходилось, но капитан Птичкард с капитаном Краббсом были слишком робкими, чтобы возвысить голос протеста против мероприятий капитана Гнуса, который развернул тем временем широкую кампанию за непрерывную проверку верности под лозунгом «Верность наверняка», призванную выявить отступников, утративших верность долгу и родине после последнего подписания клятвы. Капитан Птичкард с капитаном Краббсом выбивались из последних сил, стараясь не сорвать очередной вылет, когда к ним явилась делегация, возглавляемая капитаном Гнусом, который твердо заявил им, что, прежде чем назначать людей в экипажи, они должны брать с них клятву верности.

– Дело, конечно, ваше, – сказал капитан Гнус, – и я не собираюсь оказывать на вас давление, но все остальные офицеры вспомогательных служб давно уже требуют у них письменную клятву верности, и Федеральному бюро расследований может показаться странным, что вы так легкомысленно относитесь к безопасности страны. Если вам наплевать на вашу репутацию, то дело, повторяю, ваше – я-то просто решил вас предостеречь.

Мило Миндербиндер был тверд и решительно отказался снять майора Майора с пищевого довольствия, даже если тот коммунист, чему он не очень-то верил. Мило инстинктивно избегал любых новшеств, которые могли бы нарушить привычный порядок. Он твердо стоял на нравственной позиции и решительно отказывался включиться в грандиозную битву за клятву верности, пока капитан Гнус не явился со своей делегацией и к нему.

– Защита отечества – наш общий долг, – в ответ на возражения Мило Миндербиндера указал капитан Гнус. – Подпись под клятвой верности – дело, разумеется, добровольное, и забывать об этом не стоит. Люди вовсе не обязаны подписывать клятву, которую предлагают им капитан Птичкард и капитан Краббс. Но нам совершенно необходимо, чтоб ты уморил их голодом, если они откажутся ее подписать. Это как Поправка-22, понимаешь? Ты ведь, надеюсь, не против Поправки-22?

Доктор Дейника был непреклонен.

– Откуда вы взяли, что майор Майор коммунист?

– А разве он отрицал это, пока мы не вывели его на чистую воду? И разве он подписал хоть раз клятву верности?

– Так вы ему не даете.

– Само собой, не даем, – разъяснил капитан Гнус. – Это свело бы на нет уже почти выигранную битву. Вы не обязаны нас поддерживать, решать тут, конечно, вам. Но подумайте, что станется с нашими усилиями, если вы согласитесь оказывать майору Майору медицинскую помощь, когда Мило Миндербиндер начнет воспитывать его голодом. И представьте себе, как отнесутся в штабе полка к человеку, который собирается угробить всю нашу систему безопасности. Они ведь, пожалуй, отправят его на Тихий океан.

Доктор Дейника поспешно отступил.

– Я скажу Гэсу с Уэсом, чтоб они выполняли все ваши пожелания, – сказал он.

Полковника Кошкарта слегка встревожило поднявшееся на Пьяносе волнение.

– Да это идиот Гнус устраивает патриотическую гульбу, – с ухмылкой доложил ему подполковник Корн. – И я думаю, что вам следует его поддержать, хотя бы на первых порах, поскольку именно вы назначили майора Майора командиром эскадрильи.

– Это была ваша идея, – раздраженно пробурчал полковник Кошкарт. – И зачем только я дал себя уговорить?

– А затем, что идея-то была превосходная, – напомнил ему подполковник Корн, – поскольку вам удалось избавиться от лишнего майора, который торчал у вас как кость в горле и подрывал ваш административный престиж. Да вы не унывайте, он, я думаю, скоро выдохнется. Пошлите ему благодарственное письмо, и будем надеяться, что он свернет себе шею без особых для нас осложнений. Только вот… – У подполковника Корна вдруг возникло причудливое подозрение. – Только вот не попытался бы этот недоумок выгнать майора Майора из его трейлера.

– Теперь нам нужно выгнать этого оглоеда из его трейлера, – решил капитан Гнус. – Да и жену с детьми тоже было бы хорошо куда-нибудь к чертовой матери выгнать. Но ничего не получится. Нет у него жены и детей. Стало быть, остается он сам. Кто в эскадрилье отвечает за жилье?

– Майор Майор.

– Видите? Скоро они все приберут к рукам, абсолютно все. Ну нет, этого я не потерплю! Надо будет, так я к самому майору… де Каверли обращусь. Вот вернется он из Рима, и я отряжу Мило Миндербиндера с ним поговорить.

Капитан Гнус безоглядно верил в мудрость, могущество и справедливость майора… де Каверли, хотя никогда с ним не разговаривал, да и сейчас не мог на это решиться. Он поручил разговор Мило Миндербиндеру и нетерпеливо ждал, когда вернется из Рима его кумир. Как и все в эскадрилье, он испытывал благоговейнейшее почтение к этому величественному седому майору с бугристым лицом и осанкой всемогущего Иеговы, который вернулся из Рима с целлулоидной нашлепкой на поврежденном глазе и мгновенно пресек грандиозную битву.

Встретив его у двери, Мило Миндербиндер благоразумно ничего ему не сказал, и когда он со своим обычным неприступно суровым достоинством энергично вошел в столовую, то обнаружил, что дорогу ему перегораживают вплотную стоящие друг за другом офицеры, которые ждут своей очереди, чтобы подписать перед едой клятву верности. У дальнего конца раздаточной стойки группа офицеров, пришедших немного раньше, приносила устную присягу на вечную преданность перед развернутым знаменем, чтобы получить разрешение сесть за стол, причем каждый из них изловчился держать поднос с тарелками одной левой рукой, а правую вскинул в официальном приветствии. Те офицеры, которые пришли еще раньше, пели, сидя за столом, государственный гимн, чтобы заслужить право на соль, перец и кетчуп. При появлении майора… де Каверли общий гвалт начал постепенно стихать, а он, приостановившись, оглядел столовую с удивленным неодобрением, будто увидел экзотический зверинец. Потом двинулся прямо вперед, и очередь расступалась перед ним, как Красное море. Не глядя по сторонам, он подошел к стойке и со старческой хрипотцой, но зычно и отчетливо из-за многолетней привычки командовать приказал:

– Обед!

Вместо еды капрал Снарк протянул ему для подписи клятву верности. Он пренебрежительно отшвырнул ее, глянув на первые строки, и его здоровый глаз полыхнул слепящим презрением, а массивное, изрытое старческими морщинами лицо потемнело от тускло-огненной, как вулканическая лава, ярости.

– Обед, я сказал! – рявкнул он, и его приказ громоподобно раскатился по вмиг притихшей палатке, предвещая опасную грозу.

Капрал Снарк побледнел и задрожал. Он умоляюще посмотрел на Мило Миндербиндера в отчаянной надежде получить указующий совет. Несколько секунд длилось ужасное молчание. Потом Мило кивнул.

– Обед майору… де Каверли, – сказал он.

Капрал Снарк принялся выдавать майору… де Каверли еду. Тот взял поднос и шагнул к столу, но потом приостановился. Его взгляд обежал томящихся в очереди офицеров, которые немо взывали к нему о заступничестве, и он повелительно рыкнул, наполнив палатку грохотом воинственной справедливости:

– Обед всему офицерскому составу!

– Обед всему офицерскому составу, – с радостным облегчением повторил Мило Миндербиндер, и грандиозная битва за клятву верности лопнула словно мыльный пузырь.

Капитан Гнус едва устоял, получив предательский, по его мнению, удар от человека, на которого он возлагал столько патриотических надежд. Майор… де Каверли воткнул ему в спину зазубренный столовый нож.

– Все это ерунда, – отвечал он, однако, на утешения своих приспешников. – Битву мы выиграли. Нам надо было устранить врагов и указать людям на опасность, которую таит в себе майор Майор, а обе эти задачи мы выполнили блестяще. И клятву верности майор Майор подписать у нас не сумел, хотел он того или нет, так что мы и тут одержали внушительную победу.

Глядя на своих перепуганных врагов во время Достославной осады Болоньи, которая длилась почти бесконечно и вымотала им все нервы, капитан Гнус грустно вспоминал добрые старые дни грандиозной битвы за клятву верности, когда он был самым влиятельным человеком в эскадрилье и даже такие важные шишки, как Мило Миндербиндер, доктор Дейника или капитан Птичкард с капитаном Краббсом, трепетали при его приближении и пресмыкались перед ним, забывая о своей важности. Ну а для подтверждения рассказов про свое былое могущество новичкам у него сохранилось благодарственное письмо полковника Кошкарта.

Глава двенадцатая

Болонья

Фактически Болонью превратил в страшный жупел не капитан Гнус, а сержант Найт, который молча спрыгнул с грузовика и отправился за вторым бронежилетом, как только узнал, куда их посылают, что послужило толчком к массовому повторному нашествию в парашютную палатку и лихорадочной панике из-за возможной нехватки запасных бронежилетов.

– Эй, что тут происходит? – с беспокойством спросил Кроха Сэмпсон. – Неужто над Болоньей так скверно?

Нетли, оцепенело сидя на полу кузова, ничего ему не ответил и безмолвно закрыл обеими ладонями свое печальное юное лицо.

Сержант Найт и серия мучительных отсрочек – вот из-за чего все вышло, потому что, когда экипажи уже рассаживались утром по самолетам, из штаба примчался джип с известием о дожде над Болоньей и, соответственно, первой отсрочке. К их возвращению в эскадрилью на Пьяносе тоже начался дождь, и они провели этот день, тупо рассматривая линию фронта на карте в разведпалатке с унылой мыслью о невозможности спасения. Эта навязчивая мысль безусловно подтверждалась извилистой алой ленточкой, пересекавшей на карте Италию, – сухопутные войска союзников застряли в сорока двух неодолимых милях к югу от Болоньи, и не было ни малейшей надежды, что они овладеют городом, пока не кончится дождь. Подчиненные полковника Кошкарта были обречены на бомбардировку Болоньи. Ничто не могло их спасти.

Ничто, кроме бесконечного дождя, который, как они знали, неминуемо кончится. Кончившись на Пьяносе, он начинался в Болонье. Кончившись в Болонье, опять начинался на Пьяносе. А когда он кончался одновременно и тут и там, возникали другие, совершенно необъяснимые помехи, вроде повальной диареи или таинственно переместившейся линии фронта. Четырежды за первые шесть дней снаряжались они в полет и проходили инструктаж, а потом полет отменялся. Однажды они даже взлетели и, построившись, взяли курс на Болонью, но сразу же получили приказ вернуться. Чем дольше длился дождь, тем отчаянней они мучились. Чем отчаянней они мучились, тем исступленней молили судьбу, чтобы дождь продолжался. Ночью их взгляды были прикованы к небу, и звезды внушали им суеверный ужас. Днем они бесконечно рассматривали недвижимую линию фронта и тоскливо слушали, как шуршит от ветра прикрепленная к деревянной рамке огромная карта; а потом опять начинался дождь, и карту уносили в разведпалатку. Линию фронта отмечала узкая атласная ленточка ярко-алого цвета, которая извилисто пересекала Италию, указывая расположение передовых частей союзных войск.

Наутро после рукопашного боя Обжоры Джо с кошкой Хьюпла дождь прекратился и на Пьяносе, и в Болонье. Взлетная полоса начала подсыхать. Окончательно высохнуть она могла разве что за сутки, но небо безнадежно расчистилось. Их тревожное раздражение переродилось в ненависть. Сначала они возненавидели сухопутные войска, потому что те не сумели взять Болонью. Потом их ненависть перекинулась на алую полоску линии фронта. Они опасливо рассматривали ее, проникаясь к ней безысходной враждой, потому что она не желала двигаться вверх. Когда пала ночная тьма, они стали собираться у карты с фонарями, продолжая свое безумное дневное бдение и тоскливо изнывая в ненавистных молитвах к линии фронта, словно их угрюмый молебен мог передвинуть ее на север.

– Просто не верится! – обращаясь к Йоссариану, воскликнул Клевинджер, и его голос задрожал от удивленного негодования. – Они же вернулись к первобытным суевериям! Перестали различать причины и следствия. Им теперь остается только стучать по дереву и скрещивать на счастье пальцы. Они считают, что если кто-нибудь из них подкрадется в полночь на цыпочках к карте и передвинет линию фронта за Болонью, то завтрашний полет обязательно отменят. Можешь ты себе это представить? Похоже, что только ты да я не поддались у нас суеверной мистике.

В полночь Йоссариан бесшумно встал с койки, постучал по дереву, скрестил пальцы и, подкравшись на цыпочках к карте, передвинул линию фронта за Болонью.

Поутру капрал Колодный проник на цыпочках в палатку капитана Гнуса, просунул руку под противомоскитную сетку, нащупал костлявое плечо своего начальника и легонько его потеребил.

– Зачем ты меня будишь? – злобно захныкал капитан Гнус, открывая глаза.

– Болонья взята, сэр, – сказал капрал Колодный. – Я решил, что вам следует об этом узнать. Полет отменяется?

Капитан Гнус сел на койке и принялся методично скрести ногтями тощие ляжки. Потом оделся и, щурясь, вылез из палатки – хмурый, злой и небритый. С ясного неба светило солнце. Капитан Гнус посмотрел на карту. Да, сомневаться не приходилось, Болонью взяли. Когда он пришел в разведпалатку, капрал Колодный уже вынимал из штурманских планшетов карты Болоньи. Капитан Гнус сел, смачно зевнул и, задрав ноги на стол, позвонил подполковнику Корну.

– Зачем вы меня будите? – злобно захныкал подполковник Корн.

– Сегодня ночью Болонья взята, сэр, – сказал капитан Гнус. – Полет отменяется?

– О чем вы говорите, Гнус? – рыкнул подполковник Корн. – С какой стати мы будем отменять полет?

– Так Болонью-то взяли, сэр. Разве полет не отменят?

– Разумеется, отменят. Что ж мы, по-вашему, своих будем бомбить?

– Зачем ты меня будишь? – злобно захныкал полковник Кошкарт, поднятый с постели подполковником Корном.

– Болонью взяли, – сказал ему подполковник Корн. – Я решил, что тебе следует об этом узнать.

– Кто взял Болонью?

– Мы.

Полковник Кошкарт очень обрадовался, потому что смог отменить бомбардировку Болоньи без ущерба для своей репутации, которую замечательно укрепило его мужественное решение добровольно послать своих людей на это опасное задание. Генерал Дридл тоже был доволен, хотя и разозлился на полковника Мудиса, разбудившего его, чтобы сообщить ему эту новость. В штабе армии тоже были удовлетворены и решили наградить медалью того офицера, который провел операцию по захвату Болоньи, а когда не сумели его отыскать, дали медаль генералу Долбингу, сообразившему заявить на нее права.

Получив медаль, генерал Долбинг стал добиваться расширения своих полномочий. По его мнению, все войсковые авиачасти должны были подчиняться спецуправлению, которое он возглавлял. Если удары с неба по врагу не считать специальной службой, часто размышлял он вслух с привычно благожелательной улыбкой несколько утомленного постоянным благоразумием человека, то ему совершенно непонятно, чем же их тогда считать. К своему искреннему сожалению, он не мог принять на себя командование каким-нибудь боевым соединением под начальством генерала Дридла.

– Летать на боевые задания, подчиняясь генералу Дридлу, – это не совсем то, о чем я веду разговор, – со снисходительно милой усмешкой пояснял генерал Долбинг. – Мне хотелось бы заменить генерала Дридла или, пожалуй, взять на себя ответственность, заняв соответствующий командный пост, по надзору и за ним, и за многими другими командирами крупных войсковых соединений. Я, видите ли, по природе своей администратор, и мне, безусловно, следует возглавлять общее административное руководство. У меня врожденный дар убеждать самых разных людей.

– У него врожденный дар убеждать самых разных людей, что он болван, – злонамеренно открыл по секрету рядовому экс-первого класса Уинтергрину полковник Каргил, надеясь, что тот распространит его нелицеприятное открытие среди штабистов Двадцать седьмой воздушной армии. – Если уж кто и заслужил этот боевой пост, то, разумеется, я, а не он. Мы и медаль-то получили, потому что мне пришло в голову заявить на нее права.

– А что – хочется поучаствовать в боях? – спросил его рядовой экс-первого класса Уинтергрин.

– В боях? – растерянно переспросил полковник Каргил. – Да нет, это ты не то… это ты неправильно меня понял. Я, конечно, готов участвовать в боях, но мне лучше возглавлять общее административное руководство. У меня врожденный дар убеждать самых разных людей.

– У него врожденный дар убеждать самых разных людей, какой он болван, – со смехом открыл по секрету Йоссариану рядовой экс-первого класса Уинтергрин, прилетевший на Пьяносу, чтобы узнать, верны ли слухи про Мило Миндербиндера и египетский хлопок. – Если кто и заслуживает повышения, так это я. – Его, впрочем, уже и повысили – до экс-капрала, – потому что в штабе Двадцать седьмой воздушной армии он быстро сменил несколько званий, начав с почтальона и опять вскоре докатившись до рядового – за уничижительные, одна другой мерзее, характеристики штабных офицеров. Удачи вскружили ему голову, значительно укрепив его всегдашнюю тягу к нравственному совершенству и социальному преуспеянию. – Хочешь купить партию зажигалок? – спросил он Йоссариана. – Их сперли прямо у начальника снабжения.

– А Мило знает, что ты торгуешь зажигалками?

– При чем тут Мило? Разве он тоже ими торгует?

– Конечно, – ответил Йоссариан. – И притом не крадеными.

– Это ты так думаешь, – презрительно фыркнув, отозвался рядовой экс-первого класса Уинтергрин. – Я продаю свои по доллару штука. А он?

– На цент дороже.

– Вот-вот, я всегда его обставляю, – с победной ухмылкой похвастал Уинтергрин. – Ну а как насчет египетского хлопка, который ему некуда девать? Сколько он его купил?

– Весь.

– Вот это да! – Рядовой экс-первого класса Уинтергрин злорадно хихикнул. – Вот это балбес! А ведь в Каире-то он был с тобой. Почему ж ты его не отговорил?

– Я? – пожав плечами, переспросил Йоссариан. – Да разве он со мной советуется? А там все вышло из-за телетайпов, которые установлены у них в каждом приличном ресторане. Мило никогда раньше не видел биржевого телетайпа, и, когда метрдотель объяснял ему, что это такое, как раз передавали сведения про египетский хлопок. «Египетский хлопок?» – спросил Мило. Знаешь небось, какой у него бывает при этом вид. «И почем его здесь продают?» Короче, не успел я опомниться, а он уже скупил весь урожай. И не знает теперь, куда с ним сунуться.

– У него просто нет воображения. Я могу устроить ему крупную распродажу, если он возьмет меня в долю. На черном рынке.

– Мило не хуже тебя знает черный рынок. Нету там сейчас спроса на хлопок.

– На хлопок нет, а на медицинскую продукцию есть. Я мог бы заворачивать в хлопок деревянные зубочистки и сбывать их как стерилизованные ватные тампоны. Продаст мне Мило часть своего хлопка, если я предложу ему неплохие деньги?

– Тебе – ни за какие деньги, – сказал Йоссариан. – Ты же его конкурент, и он давно уже на тебя злится. А сейчас он злится на всех – за диарею, которая, дескать, подорвала репутацию его столовой… – Внезапно Йоссариан крепко ухватил Уинтергрина за рукав. – Слушай-ка, – воскликнул он, – а ведь ты можешь нас спасти! У тебя ж наверняка есть возможность изготовить на твоем мимеографе какой-нибудь липовый приказ, чтоб избавить наш полк от Болоньи.

Рядовой экс-первого класса и бывший капрал, неспешно отстранившись, окинул Йоссариана презрительным взглядом.

– Возможность-то у меня, конечно, есть, – горделиво признал он. – Но делать я этого даже под пистолетом не стану.

– Да почему?

А потому, что это не мое дело. Каждый должен делать свое дело, понимаешь? Мое дело – продавать зажигалки, и по возможности с выгодой, или, к примеру, покупать хлопок у Мило. А ваше дело – бомбить врагов.

– Так ведь убьют меня над Болоньей, – жалобно сказал Йоссариан. – Нас всех там перебьют.

– Значит, такая у вас судьба, – отозвался рядовой экс-первого класса Уинтергрин. – Я вот, например, фаталист, спокойно гляжу в глаза судьбе – и тебе того же желаю. Если мне суждено выгодно продавать зажигалки или недорого покупать у Мило хлопок, значит, это моя судьба, и я буду с достоинством делать свое дело. А если тебе суждено быть убитым над Болоньей, то от судьбы ты все равно не уйдешь и должен с достоинством сделать свое дело; поэтому отправляйся, куда тебя посылают, и прими смерть как мужчина. Мне грустно это говорить, Йоссариан, но ты становишься хроническим нытиком.

Клевинджер согласился с Уинтергрином, тоже считая, что если Йоссариана убьют над Болоньей, значит, такая уж у него судьба, и даже полиловел от праведного негодования, когда Йоссариан признался, что это он передвинул линию фронта, вызвав наутро отмену полета.

– И правильно сделал! – окрысился Йоссариан, ощущая в глубине души свою неправоту. – Почему, собственно, я должен подставлять задницу немецким зенитчикам, чтобы наш полковник стал генералом?

– А как насчет пехотинцев? – тоже злобно ярясь, наседал на него Клевинджер. – Почему они должны подставлять под пули головы, чтоб ты поберег свою задницу? Они имеют право на поддержку с воздуха.

– Так неужто на мне вся наша авиация клином сошлась? Им ведь неважно, кто разбомбит эти склады. А Кошкарт гонит нас туда, только чтоб выслужиться.

– Ох, да знаю я это все! – воскликнул Клевинджер, и его честные карие глаза на изможденном от вечной праведности лице взволнованно увлажнились. – Но беда-то в том, что склады до сих пор никто не разбомбил. Тебе прекрасно известно, что я тоже не одобряю полковника Кошкарта. – Губы у Клевинджера задрожали, и он на секунду умолк, а потом, словно бы подчеркивая свои слова, начал хлопать ладонью по спальному мешку. – Пойми, Йоссариан, не нам с тобой решать, какие объекты должны быть уничтожены, или кто это должен сделать, или…

– Или кого убьют, пока он это делает. И ради чего он будет убит.

– Да-да, не нам! У нас нет права спрашивать…

– Ты сумасшедший!

– …решительно никакого права…

– Значит, по-твоему, полковник Кошкарт может решать, как и ради чего отправить меня на тот свет, а я не имею права вмешаться? Ты что – серьезно так считаешь?

– Совершенно серьезно, – теряя уверенность, отозвался Клевинджер. – Существуют люди, которым доверено вести нас к победе, и они лучше нашего видят, куда нанести удар.

– Мы толкуем о разных вещах, – устало сказал Йоссариан, как бы вконец измученный тупостью Клевинджера. – Ты говоришь про взаимодействие воздушных и наземных войск, а я – про мои отношения с полковником Кошкартом. Ты хочешь, чтоб мы победили любой ценой, а я хочу победить и остаться живым.

– Вот именно! – с возрожденной самоуверенностью подтвердил Клевинджер. – И что же, по-твоему, важнее?

– Для кого? – осадил Клевинджера Йоссариан. – Да открой же наконец глаза! Мертвец останется мертвецом, кто бы ни победил, ему твоя победа – что припарка дохлому псу.

Клевинджер умолк, словно от оплеухи. А когда опомнился и заговорил, его побелевшие, горестно поджатые губы напоминали тонкое стальное кольцо.

– Дорассуждался! – возмущенно воскликнул он. – Лучшей помощи врагу, чем твои рассуждения, даже и представить себе нельзя!

– Врагом, – с тяжкой непреклонностью сказал Йоссариан, – следует считать всякого, кто добивается твоей смерти, на чьей бы стороне он ни оказался, значит, и Кошкарта. Не забывай об этом, Клевинджер, потому что чем тверже ты это запомнишь, тем дольше, быть может, проживешь.

Однако Клевинджер пропустил его слова мимо ушей – и отправился на тот свет. А разговаривая перед смертью с Йоссарианом, он так разволновался, что тот скрыл от него свою причастность к массовой диарее, которая вызвала очередную бессмысленную отсрочку. Мило Миндербиндер разволновался еще сильней – из-за предположения, что кто-то опять отравил всю эскадрилью, – и прибежал к Йоссариану просить помощи.

– Узнай, пожалуйста, у капрала Снарка, не добавил ли он снова какой-нибудь гадости в еду, – тайно поручил Мило Миндербиндер Йоссариану. – Капрал Снарк тебе доверяет и скажет правду, если ты пообещаешь никому об этом не говорить. А когда он тебе скажет, ты скажешь мне. Договорились?

– Конечно, добавил, – признался Йоссариану капрал Снарк. – Хозяйственного мыла в сладкий картофель. Я же всегда готов тебе удружить. А хозяйственное мыло – самое надежное средство.

– Он божится, что он тут ни при чем, – сообщил Мило Миндербиндеру Йоссариан.

Мило с сомнением оттопырил нижнюю губу.

– Дэнбар говорит, что бога нет, – сказал он.

И надежды у них тоже не было. К середине второй недели все они стали походить на Обжору Джо, который был освобожден от боевых полетов и орал по ночам во сне, будто его режут. Спать мог только он один. Все остальные бродили до утра между палаток, словно немые призраки с сигаретами в зубах. Днем они собирались унылыми группками возле карты и мрачно разглядывали неподвижную линию фронта или угрюмо посматривали на доктора Дейнику, который безучастно сидел перед закрытой дверью медпалатки под шуточным, бросающим в дрожь объявлением капитана Гнуса. Да и собственные шутки получались у него отнюдь не веселыми, а слухи, которые они изобретали про Болонью, не оставляли им ни малейшей надежды.

Однажды вечером изрядно нагрузившийся Йоссариан нетвердо придвинулся в офицерском клубе к подполковнику Корну и сообщил ему, что у немцев появилась зенитная новинка.

– Какая новинка? – с любопытством спросил подполковник Корн.

– Скорострельный трехсотсорокачетырехмиллиметровый клеемёт Лепажа, – ответил ему Йоссариан. – Он склеивает на лету звено самолетов в одну вонючую кучу.

– А ну отойди от меня, дегенерат! – злобно взвизгнул подполковник Корн, с испугом выдернув свой локоть из цепких пальцев Йоссариана. Нетли бросился сзади к Йоссариану и оттащил его, обхватив за шею, прочь, а подполковник Корн, одобрительно глянув на своего спасителя и немного отдышавшись, спросил: – Кто он, собственно, такой, этот психопат?

– Да это же пилот, которого мы наградили, по твоему представлению, медалью, – весело рассмеявшись, объяснил ему полковник Кошкарт. – За бомбардировку Феррары. И произвели, по твоему настоянию, в капитаны. Ну, и он, видно, решил выразить тебе свою благодарность.

Нетли с трудом доволок массивного, шатко стоящего на ногах Йоссариана до свободного столика.

– Ты что – спятил? – испуганно шипел он. – Это же подполковник Корн! Ты что – спятил?

Йоссариану хотелось еще немного выпить, и он пообещал Нетли, что спокойно уйдет, если тот принесет ему стаканчик виски. Потом потребовал еще два. А когда Нетли удалось наконец доставить его к выходу, в дверях, отряхиваясь, как утка, и громко шлепая по полу размокшими башмаками, появился капитан Гнус.

– Ну, оглоеды, теперь-то уж вам точно не выкрутиться, – жизнерадостно объявил он, выбираясь из лужи, которая натекла с его плаща. – Мне только что звонил подполковник Корн. Знаете, чем вас встретят над Болоньей? Клеемётами Лепажа, у-ху-ху-ху-хо! Они склеивают на лету звено самолетов в одну вонючую кучу.

– Бог ты мой, так это, стало быть, правда? – пронзительно вскрикнул Йоссариан и в бессильном ужасе привалился к Нетли.

Откуда-то, пошатываясь, вынырнул Дэнбар.

– Бога нет, – наставительно сказал он.

– Помоги мне. Его надо отвезти в палатку:

– Кто сказал?

– Я сказал. Глянь-ка – вот это дождище!

– Надо добыть машину.

– Давайте угоним джип Гнуса, – сказал Йоссариан. – Я всегда так делаю.

– Да разве теперь угонишь машину? С тех пор как ты начал их угонять, когда тебе в голову взбредет, никто не оставляет в замке ключи.

– Загружайтесь, – предложил пьяный Вождь Белый Овсюг, подъехав к ним в крытом джипе. Они залезли в машину, и Вождь Белый Овсюг резко рванул с места, так что их придавило к спинке сиденья. Обруганный Овсюг весело заржал и, выехав со стоянки, сразу же уткнулся бампером в крутую насыпь на краю дороги. Осыпая его проклятиями, они беспомощной грудой повалились вперед. – Я забыл повернуть, – объяснил он.

– Ты бы поаккуратней, – предостерег его Нетли. – У тебя вон даже фары не включены.

Вождь Белый Овсюг воткнул заднюю передачу, развернулся и на предельной скорости помчался по дороге. Шины влажно шуршали, черная полоса асфальта стремительно неслась им навстречу.

– Да не гони ты как оглашенный! – крикнул ему Нетли.

– Гони сперва к вам, чтоб я помог уложить его в постель. А потом отвезешь меня.

– Это еще кто тут такой?

– Дэнбар.

– Эй, включи фары! – заорал Нетли. – И смотри на дорогу.

– С фарами у меня полный порядок. А Йоссариан здесь? Я ведь вас, оглоедов, только из-за него сюда и пустил. – Вождь Белый Овсюг неторопливо повернулся, чтобы взглянуть на заднее сиденье.

– Да смотри же ты на дорогу!

– Йоссариан, ты здесь? А, Йоссариан?

– Здесь, Овсюг, здесь. Жми давай домой. А тебе, Дэнбар, я должен задать один вопрос. Почему ты так уверен?

– Видите? Я же говорил вам, что он здесь!

– Это в чем же я уверен?

– А про что мы с тобой толковали?

– Думаешь, про что-нибудь важное?

– Вроде бы да. А там бог его знает.

– Бога нет.

– Вот, значит, про что мы толковали, – подхватил Йоссариан. – Ну и почему ж ты так уверен?

– Ты уверен, что включил фары? – вклинился Нетли.

– Ясное дело, уверен. И чего он от меня хочет? Это ж ему из-за дождика кажется с заднего сиденья, что впереди темно.