Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 34 страниц)

– У него бред, – сказал один из врачей. – Почему вы не даете нам зарегистрировать его и привести в себя?

– Пусть лежит здесь, раз у него бред. Авось выболтает что-нибудь криминальное.

– Ему надо остановить кровотечение. Вы что – не видите? Он может умереть от потери крови.

– Туда ему и дорога.

– А то больно зажился, – сказал обрюзгший мордастый полковник. – Давай-ка, парень, выкладывай. Нам надо знать правду.

– Все зовут меня Йо-Йо.

– Не упрямься, Йо-Йо. Мы твои друзья, и ты должен нам доверять. Мы хотим тебе помочь. Помочь, а не навредить, понимаешь?

– А может, нам засунуть пальцы ему в рану да и разодрать ее, чтоб он не умничал, а отвечал на вопросы? – предложил человек с лицом стервятника.

Йоссариан закрыл глаза в надежде, что его сочтут потерявшим сознание.

– Он потерял сознание, – раздался голос одного из врачей. – Почему вы не даете нам увезти его и оказать ему помощь? Он действительно может умереть.

– Ладно, черт с ним, увозите. Но лучше б вы не мешали этому выродку умереть.

– У вас нет оснований оказывать ему помощь, пока я его не зарегистрировал, – сказал дежурный.

Йоссариан лежал, закрыв глаза, и притворялся мертвым, пока дежурный его не зарегистрировал; тот пошуршал какими-то бумажками, и через несколько минут Йоссариана ввезли в душную комнату с яркими лампами под потолком – он по-прежнему не открывал глаза, но понял, что лампы светят сверху, – в этой комнате запах формалина и алкоголя чувствовался еще сильней. Пряная вонь – тут еще и с примесью эфира – приятно пьянила его. Послышалось приглушенное звяканье стаканов. Йоссариан с тайным удовольствием слушал хриплое дыхание врачей. Ему нравилось, что они не знают о его притворстве и он может слушать их разговоры. Все это казалось ему глуповато-смешным, но вдруг один из врачей сказал:

– Думаешь, стоит возвращать его к жизни? Они ведь, похоже, нам этого не простят.

– Давай-ка сделаем ему операцию, – предложил второй. – Вскроем его, чтоб уж разобраться с ним раз и навсегда. Он вечно жалуется на свою печень. Да она у него и правда какая-то слишком маленькая на рентгеновском снимке.

– Это поджелудочная железа, охламон. А печень вот здесь.

– Ничего подобного. Это сердце. Я уверен, что правильно определил, где печень. А впрочем, сейчас мы его вскроем и все выясним. Как ты думаешь, руки вымыть надо?

– Я сам вас обоих сейчас вскрою, – открыв глаза и пытаясь сесть, сказал Йоссариан.

– Опять этот сельский округ голосует, – раздраженно сказал один из врачей. – Как бы нам заставить его умолкнуть?

– Мы можем дать ему общий наркоз. Вон стоит эфир.

– Я сам сейчас устрою вам обоим общий наркоз, – сказал Йоссариан.

– Правильно, надо дать ему общий. Он отключится, и мы сможем делать с ним все, что нам нужно.

Они отключили Йоссариана, дав ему общий наркоз. Он проснулся в одноместной палате, мучимый жаждой и запахом эфира. Возле его кровати спокойно сидел на стуле подполковник Корн в мешковатой шерстяной рубахе защитного цвета и мятых брюках. На буром, поросшем щетиной лице у него застыла, будто приклеенная, равнодушно льстивая улыбка, и толстыми ладонями он любовно поглаживал свой шишковатый, глянцево лысый череп. Когда Йоссариан открыл глаза, он, посмеиваясь, наклонился к нему и приветливо сказал, что их сделка остается в силе – если он, конечно, не умрет. Йоссариана вырвало, а подполковник Корн, вскочив при первых рвотных спазмах на ноги, с омерзением удрал, и Йоссариан, снова проваливаясь в душное забытье, подумал, что худа без добра действительно не бывает. Потом чья-то рука с жесткими, как клещи, пальцами грубо растолкала его, и, открыв глаза, он увидел странного человека с угрюмым лицом, который округлил губы в зловещей усмешке и угрожающе рыкнул:

– Твой приятель попался, парень. Как миленький попался.

Йоссариан похолодел и потерял сознание, а придя в себя, задрожал от холодной испарины и спросил у капеллана, в которого превратился подполковник Корн:

– Кто мой приятель?

– Может быть, я? – предположил капеллан.

Но Йоссариан не услышал его слов и закрыл глаза. Кто-то дал ему напиться и вышел на цыпочках за дверь. Йоссариан уснул и, проснувшись, прекрасно себя чувствовал, пока не повернул голову, чтобы улыбнуться капеллану, а увидел вместо него Аафрея. Хихикнув, Аафрей спросил его, как он себя чувствует, и ему стало тошно, лицо у него страдальчески искривилось, и он болезненно застонал, но все же поинтересовался, почему Аафрей не в тюрьме, чем очень того озадачил. Йоссариан закрыл глаза, чтобы Аафрей сгинул. Когда он их открыл, на месте Аафрея сидел капеллан. Увидев его радостную улыбку, Йоссариан от всей души расхохотался и весело спросил, чему это он так радуется.

– Я радуюсь за вас, – искрясь чистосердечным счастьем, ответил ему капеллан. – Мне сказали в штабе полка, что вы тяжело ранены и что, если вам удастся выкарабкаться, вас отправят домой. Подполковник Корн опасался за вашу жизнь. Но здесь я узнал от какого-то врача, что рана у вас легкая и вы, возможно, через день-другой выпишетесь. Неплохо, верно?

– Да просто хорошо! – выслушав капеллана с огромным облегчением, воскликнул Йоссариан.

– Да, – сказал смущенно раскрасневшийся от бескорыстной радости капеллан, – да, это хорошо.

Йоссариану сразу вспомнилась их первая встреча, и он снова расхохотался, а потом сказал:

– Мы ведь первый раз встретились с вами в госпитале, помните? И вот я опять оказался в госпитале. Что-то мы последнее время только в госпитале и видимся. Где это вы пропадаете?

– Я теперь много молюсь, – неловко пожав плечами, признался капеллан. – И редко выхожу из своей палатки. Правда, молюсь я, только когда сержант Уиткум куда-нибудь уезжает – мне не хотелось бы, чтоб он застал меня за молитвой.

– И хорошо вам от этого?

– Молитва помогает избавиться от тяжелых мыслей, – снова пожав плечами, ответил капеллан. – Ну, и дает какое-то занятие.

– Так это же хорошо!

– Да-да, – с воодушевлением подхватил капеллан, как будто Йоссариан неожиданно открыл ему удивительную истину, – да, это, наверно, хорошо! – Он порывисто пригнулся вперед и с неуклюжей заботливостью спросил: – Йоссариан, может, вам что-нибудь нужно, пока вы здесь лежите, может, я что-нибудь могу вам принести?

– Вроде сигарет или конфет… или, к примеру, игрушек? – весело поддразнил его Йоссариан.

– Да нет, я не про это, – застенчиво зардевшись, проговорил капеллан и уважительно добавил: – Я про книги… или… ну, в общем, про что-нибудь серьезное. Эх, Йоссариан, как бы мне хотелось хоть чем-то вас порадовать! Мы ведь все по-настоящему вами гордимся!

– Гордитесь?

– Конечно! Вы же рисковали жизнью, когда преградили дорогу этому нацистскому убийце. Вы поступили воистину благородно!

– Какому еще нацистскому убийце?

– Тому, который пробрался сюда, чтобы убить полковника Кошкарта и подполковника Корна. А вы их спасли. Он же мог вас прикончить, когда вы схватились с ним на галерее! Слава богу, что вам повезло остаться в живых.

– Да не было там никакого нацистского убийцы, – хмуро пробормотал, сообразив наконец, о чем речь, Йоссариан и криво ухмыльнулся.

– Как это не было? Подполковник Корн все нам рассказал.

– Это была девица Нетли. И она хотела прирезать меня, а вовсе не Кошкарта и Корна. Она охотится за мной с тех пор, как я выложил ей про смерть Нетли.

– Да не может этого быть! – оскорбленно возразил сбитый с толку и возмущенный до глубины души капеллан. – Они оба видели, как он удирал, – и полковник Кошкарт, и подполковник Корн. В официальном рапорте черным по белому написано, что вы спасли их от нацистского убийцы.

– Да не верьте вы официальным рапортам, – кисло сказал Йоссариан. – Они входят в нашу сделку.

– Какую такую сделку?

– Ту самую, которую я заключил с полковником Кошкартом и подполковником Корном. Они отправят меня домой как великого героя, если я буду их везде прославлять и никому не скажу, что они заставляют моих однополчан летать на боевые задания, пока их не угробят.

– Но это же ужасно! Это постыдная, возмутительная сделка! – испуганно полупривскочив со стула, вскрикнул капеллан. Он был мятежно разгневан и смятенно потрясен.

– Гнусная сделка, – уточнил Йоссариан, тупо глядя в потолок. – Кажется, мы с подполковником Корном назвали ее именно так.

– Да как же вы могли на нее согласиться?

– В случае отказа меня ждал военный трибунал.

– О боже! – с горестным раскаянием воскликнул капеллан, в ужасе прижав тыльную сторону ладони ко рту. Он опять неловко присел на стул. – Я не должен был вас упрекать, – проговорил он.

– Они загнали бы меня в тюрьму, чтоб я сидел там с уголовниками и бандитами.

– Д-д-да… Вы, конечно, должны поступить, как считаете правильным. – Капеллан кивнул головой, словно завершая сам с собой немой спор, и страдальчески умолк.

– Не печальтесь, капеллан, – грустно рассмеявшись, сказал после паузы Йоссариан. – Сделка не состоится.

– Да нет, вам необходимо на нее пойти, – настойчиво возразил капеллан и в тревоге склонился к Йоссариану. – Действительно необходимо. У меня нет никакого права вас упрекать. Или хотя бы давать советы.

– Так вы меня и не упрекали. – Йоссариан повернулся на бок и с мрачной самоиздевкой покачал головой. – Господи, капеллан, ну можно ли придумать грех страшней, чем спасение жизни полковнику Кошкарту? Вот уж за такое преступление в моем послужном списке я проклял бы себя навеки.

– Ну а что же вам делать? – раздумчиво и серьезно сказал капеллан. – Вы не должны позволить им засадить вас в тюрьму!

– Придется, наверно, летать. А впрочем, я, возможно, дезертирую и дам им себя поймать. Они, я думаю, будут рады.

– И упекут вас за решетку. Вы же не хотите сидеть в тюрьме, правда?

– Значит, буду летать до конца войны. Ведь кто-то из нас должен все-таки выжить?

– Но вас могут убить.

– Значит, не буду летать.

– А что же вам остается?

– Не знаю, капеллан.

– Так, может, согласиться на отправку домой?

– Я не знаю, капеллан. Что-то здесь очень жарко. Видно, жаркая тут у них зима.

– Да нет, Йоссариан, погода стоит очень холодная.

– А знаете, капеллан, – сказал Йоссариан, – со мной произошел странный случай… или, может, мне пригрезилось? У меня такое ощущение, что сюда явился недавно какой-то тип и сказал мне, что мой приятель попался. Интересно все же – пригрезилось или нет?

– Думаю, что нет, – решил капеллан. – Вы начали мне о нем рассказывать, когда я был у вас в прошлый раз.

– Ах вон что? Стало быть, не пригрезилось. Он сказал: «Твой приятель попался, парень. Как миленький попался». Более злобной морды я, пожалуй, в жизни своей не видел. Так про кого, интересно, он говорил?

– По-моему, про меня, – с робкой искренностью предположил капеллан. – Я ведь и правда по-настоящему попался – как кролик удаву. Они все обо мне знают, они день и ночь за мной следят, я целиком и полностью в их власти, Йоссариан. Вон что они сказали мне на допросе.

– Нет, капеллан, вряд ли он говорил про вас, – возразил Йоссариан. – Я думаю, он имел в виду кого-нибудь вроде Нетли или Дэнбара, кого-нибудь погибшего на этой войне – Клевинджера, Орра, Доббза, Кроху Сэмпсона или Маквота. – Йоссариан с трудом перевел дыхание и покачал головой. – Как же я раньше-то не понимал? – удивился он. – Они же все попались, все мои друзья. Нас осталось только двое – я да Обжора Джо. – Капеллан побледнел, и Йоссариан задрожал от страха. – Что с вами, капеллан?

– Обжора Джо тоже…

– О господи! Сбит при бомбардировке?

– Он умер во сне, и возможно, от кошмара. Его нашли мертвым с кошкой Хьюпла на лице.

– Бедный ублюдок, – пробормотал Йоссариан и заплакал, стараясь прикрыться плечом. Капеллан молча ушел, он даже не решился сказать ему «до свидания». Йоссариан нехотя поел и уснул. Чья-то рука грубо вытряхнула его среди ночи из сна. Он открыл глаза и увидел костлявого, как скелет, человека в госпитальной одежде, который склонился над ним и, самодовольно ухмыляясь, прокаркал:

– Твой приятель попался, парень! Как миленький попался.

– Что за дьявольщину ты тут несешь? – панически всхрипнул Йоссариан.

– Скоро узнаешь, парень. Скоро узнаешь.

Йоссариан вскинул руку, чтобы схватить ночного мучителя за горло, но тот легко уклонился и со зловещим хихиканьем выскочил в коридор. Йоссариана сотрясал бешено бьющийся пульс. Тело покрылось липкой ледяной испариной. Кем же был его приятель? Сонный госпиталь затопила темная тишина. У Йоссариана не было часов, чтобы определить время. Сон безнадежно ушел, и он понимал, что ему предстоит томиться, как узнику ночи, прикованному цепью бессонного бессилия к своей койке, целую вечность, пока его не спасет рассвет. Ознобная дрожь всползала по его ногам к животу и спине. Ему стало холодно, и он вспомнил Снегги, который не был его приятелем – он и в знакомые-то ему не навязывался, замерзая до смерти на дюралевом полу в лужице слепящего солнечного света, безжалостно озарявшего его бледное лицо, когда Йоссариан, по мольбе Доббза: «Помоги стрелку, пожалуйста, помоги!», оказался, пробравшись над бомбовым отсеком, в хвосте самолета, где лежал Снегги. При взгляде на Снегги ему стало худо, и он, не в силах справиться с отвращением, замер на четвереньках у рифленой коробки, в которой хранилась санитарная сумка. Снегги безжизненно лежал на спине, словно бы придавленный к серебристому полу громоздкими доспехами летного снаряжения – бронежилетом и спасательным жилетом, в котором не было баллончиков для надувки, парашютной сбруей и тяжелой каской. Неподалеку от Снегги, тоже на полу, лежал мелкорослый хвостовой стрелок – и тоже без всяких признаков жизни. У Снегги на внешней стороне бедра зияла огромная глубокая рана, куда поместился бы футбольный мяч, как почудилось в первое мгновение Йоссариану. Пропитанные кровью клочья комбинезона ничем не отличались от оголенных мышц.

Морфина в санитарной сумке не оказалось, но сначала Снегги спасало от боли мертвящее онемение, вызванное раной. Вместо двенадцати ампул морфина в картонной коробочке лежала записка: «Благо для предприятия „М и М“ – это благо для родины. Мило Миндербиндер». Матерно проклиная вездесущего Мило, Йоссариан отыскал среди лекарств аспирин и приложил две таблетки к пепельным губам Снегги, но тот даже и не попытался их разлепить. Это уже было, впрочем, потом, а сперва Йоссариан стал прилаживать жгут, поскольку, ошалев от страха и отвращения, помнил, однако, что главное – расторопность, а у него беспомощно путались мысли, и он боялся окончательно растеряться. Снегги следил за ним безмолвно и безучастно. Артерия на ноге задета не была, но Йоссариан торопливо накладывал жгут, целиком углубившись в это занятие, потому что умел накладывать жгуты. Он трудился быстро и нарочито прилежно, все время ощущая тусклый взгляд Снегги. Накладывая жгут, он почти успокоился, а поэтому сразу же его и ослабил, чтобы уменьшить опасность гангрены. Теперь голова у него совсем прояснилась, и он понимал, как действовать дальше. Требовалось поскорее отыскать ножницы.

– Мне холодно, – чуть слышно сказал Снегги. – Мне холодно.

– Ничего, все у тебя наладится, парень, – улыбнувшись ему, отозвался Йоссариан. – Все у тебя наладится, парень, не беспокойся.

– Мне холодно, – болезненно повторил Снегги, жалуясь, как ребенок. – Мне холодно. Мне холодно.

– Ничего, ничего, – отозвался Йоссариан беспомощно и растерянно. – Ничего, ничего.

– Мне холодно, – пожаловался Снегги. – Мне холодно.

– Ничего, ничего. Ничего, ничего.

Йоссариан встревоженно заспешил всерьез. Нашарив ножницы, он осторожно примерился и начал вкруговую резать штанину – выше наложенного жгута, у паха. Плотный габардин разрезался ровно. Хвостовой стрелок приоткрыл глаза, увидел Йоссариана и потерял сознание. Снегги медленно перекатил голову, чтобы не напрягаясь наблюдать за спасителем. Мысль теплилась у него в глазах едва заметно тлеющим угольком. Йоссариан старался на него не смотреть. Вкруговую отрезав штанину у паха, он принялся резать вдоль внутреннего шва – к жгуту и ране, – медленно, осторожно. Вскоре открылось багровое зияние – кость это, что ли, подумал Йоссариан, глядя на розовато-белую трубку под рябью дергающихся вразнобой волоконец во влажной дыре, – прерывающиеся струйки, похожие на вешнюю капель с сосулек, только необычайно алые и тягучие, образовывали быстро густеющие лужицы. Разрезав штанину комбинезона до башмака, Йоссариан развернул ее и выпустил из рук. Густо пропитанный кровью габардин шмякнулся на пол, как мокрая тряпка, обнажив штанину серо-зеленых трусов с проступающими на боку темно-красными пятнами – ткань, словно в жажде, напитывалась кровью. Йоссариана замутило: бледная нога, будто бы вылепленная из воска и неживая, но сплошь поросшая белесым пушком – от икры до бесстыже обнаженной ляжки, – представилась вдруг ему непристойно голой и особенно омерзительной из-за кудрявившегося пуха. А рана, когда он ясно ее увидел, оказалась не круглой, как футбольный мяч, а широкой и длинной, размером с руку, и слишком страшной, чтоб на нее глядеть или, тем более, определять глубину. Порванные мышцы в кровавой траншее шевелились наподобие ожившего фарша. Йоссариан содрогнулся от рвотных спазм, однако потом с облегчением вздохнул: рана явно не была смертельной. Кровь подсыхала, и Йоссариан поверил, что с парнем и правда все будет в порядке, если он умело наложит повязку и заставит его неподвижно лежать, пока самолет не дотянет до Пьяносы. Йоссариан вынул из санитарной сумки несколько пакетиков с сульфаниламидом. Когда он бережно обхватил Снегги, чтоб повернуть его на бок, тот болезненно вздрогнул.

– Больно?

– Мне холодно, – пожаловался Снегги.

– Ничего, ничего, – сказал Йоссариан. – Ничего.

– Мне холодно, – пожаловался Снегги. – Мне холодно.

– Ничего, ничего. Ничего, ничего.

– Мне больно! – вскрикнул неожиданно Снегги и страдальчески сморщился. – Мне больно! Мне больно!

Вот тут-то Йоссариан и обнаружил вместо морфина записку Мило о благе для родины; он матерно его проклял, нашел аспирин и попытался дать две таблетки Снегги. Но воды он ему предложить не мог. Снегги отказался принимать аспирин, едва приметно мотнув головой. Лицо у него было отечным и бледным, бесцветные веки бессильно полузакрылись. Йоссариан осторожно снял с него каску и опустил ему голову на дюралевый пол.

– Мне холодно, – чуть слышно сказал Снегги. – Мне холодно.

Йоссариан заметил, что уголки его губ зримо подернула бледная синева. Теперь ему стало по-настоящему страшно. Он глянул на вытяжное кольцо парашюта, прикидывая, не будет ли Снегги теплей, если его накрыть парашютным шелком. В хвостовом отсеке было тепло. Снегги на секунду приоткрыл глаза, улыбнулся Йоссариану вымученной улыбкой и чуть-чуть повернулся, чтоб тому было легче обрабатывать ему рану сульфаниламидом. К Йоссариану снова вернулась уверенность, и он энергично принялся за дело. Самолет провалился в воздушную яму, и Йоссариана кольнула опасливая мысль, что его-то парашют черт знает где. Ничего не поделаешь, смирился он и начал сыпать кристаллический порошок – пакет за пакетом – на кровавую рану. Когда последние кровавые пятна скрылись под ровной белой дорожкой, он глубоко, со страхом вздохнул, набрал в грудь воздуху и стиснул зубы, чтобы прикоснуться голой ладонью к подсохшим лохмотьям разодранной плоти. Судорожно набросив их сбоку на рану, он пришлепнул сверху ватный тампон и как можно быстрее отдернул руку. Нервическая усмешка искривила ему губы – страшное испытание благополучно завершилось. Да оно оказалось не таким уж и страшным: ему даже удалось убедить себя в том, что надо дотронуться до тампона еще раз, потом еще раз, потом еще – правда, уже пальцами, а не всей ладонью, – но в собственном мужестве он окончательно уверился.

Теперь оставалось закрепить тампон, и, бинтуя бедро, при втором витке, Йоссариан обнаружил еще одну ранку, уже на внутренней стороне бедра, – видимо, входное отверстие осколка, круглое, с небольшую монетку отверстие, рваные края которого посинели, а в центре чернела запекшаяся кровь. Присыпав сульфаниламидом и вторую рану, Йоссариан обматывал бедро бинтом, пока не решил, что теперь уж с тампоном при любых обстоятельствах ничего не случится. Потом он отрезал бинт от рулона, разрезал его на повязке вдоль – чтоб с двух сторон обхватить бедро, – а потом завязал концы бинта морским узлом, и работа была закончена. Йоссариан, все еще сидя на корточках, распрямил спину, расправил плечи, вытер бинтом вспотевший лоб и снова дружески улыбнулся Снегги.

– Мне холодно, – пожаловался Снегги. – Мне холодно.

– Ничего, все у тебя наладится, парень, – уверил его Йоссариан и похлопал по руке, чтоб немного приободрить. – Все, что надо, я сделал.

Но Снегги снова шевельнул головой, и его подбородок чуть дернулся вниз – видимо, чтоб Йоссариан глянул ему под мышку. Йоссариан нагнулся и, всмотревшись, заметил странное, постепенно темнеющее пятно над нижней кромкой проймы бронежилета. Сердце у Йоссариана вдруг дало сбой, а потом заколотилось так отчаянно и тревожно, что ему полминуты не удавалось вздохнуть. Он поспешно расстегнул на Снегги бронежилет и почти оглох от собственного вопля, а глаза его видели, как внутренности Снегги расползаются в обе стороны влажными кучами на полы распахнутого бронежилета. Осколок снаряда больше трех дюймов вошел в него – чуть сверху и сзади – через пройму бронежилета, пропахал тело и теперь вывалил сквозь громадную дырку, которую он выломал в нижних ребрах, целые килограммы крапчатых внутренностей и вместе с ними вывалился сам. Йоссариан издал второй дикий вопль и прижал ладони к зажмуренным глазам. Зубы у него оглушительно клацали. Он заставил себя посмотреть на Снегги. Да, много у нас всего внутри, просто чертова прорва, горько подумал он, глядя на то, чем недавно был Снегги, – печень, почки, легкие, сердце, обломки ребер и тушеные помидоры, которые дали им в тот день на обед. Йоссариан ненавидел тушеные помидоры, он отвел глаза, и его стало рвать, а глотку ему жгла нестерпимая боль. Пока Йоссариан, прижав руки к горлу, выблевывал на пол тушеные помидоры, хвостовой стрелок приоткрыл глаза, увидел его и потерял сознание. Когда Йоссариана полностью вывернуло, он – чуть живой от страха и отвращения – опять опасливо повернулся к Снегги, который дышал теперь прерывисто, но чуть слышно, лежа с помертвевшим лицом на спине. Йоссариан думал, как же его спасать.

– Мне холодно, – пожаловался Снегги. – Мне холодно.

– Ничего, ничего, – машинально сказал Йоссариан неслышным голосом. – Ничего, ничего.

Ему было холодно, его била дрожь. Тело покрывали знобкие пупыри. Он угрюмо рассматривал сокровенную сущность, выплеснутую на пол замерзающим Снегги. Сущностью человека была плоть, материя. Выбрось его в окно, и он упадет. Привяжи над костром, и он сгорит. Зарой его в землю, и он сгниет – как любая неодухотворенная материя. Плоть, материя без духа – прах, вот что открыл Йоссариану Снегги. А рожденье и созреванье несет в себе смерть.

– Мне холодно, – пожаловался Снегги. – Мне холодно.

– Ничего, ничего, – отозвался Йоссариан и дернул кольцо. – Ничего, ничего. – Он накрыл прах – то, чем был Снегги, – раскрывшимся парашютом, словно шелковым саваном.

– Мне холодно. Мне холодно.

– Ничего, ничего.

Глава сорок вторая

Йоссариан

– Подполковник Корн просил меня передать вам, – с лицемерно радушной улыбкой сказал майор Дэнби, – что сделка остается в силе.

– Какая еще сделка?

– Ваша сделка, – словно бы вскипая от собственного радушия, энергично продолжал майор Дэнби. – Девица, которая вас чуть не убила, была послана нам как добрый подарок судьбы. Все идет прекрасно, и ваша сделка только укрепилась.

– Я не собираюсь идти на сделки с подполковником Корном.

– Но вы ведь заключили сделку, разве нет? – Кипучий оптимизм майора Дэнби вспузырился у него на лбу капельками пота и мгновенно иссяк. – Вот она и остается в силе.

– Я передумал.

– Как же так? Вы ведь обо всем договорились и дали честное слово!

– Я беру свое слово назад.

– Н-да… – Майор Дэнби вздохнул и принялся суетливо, без всякого успеха промокать себе лоб аккуратно сложенным белым носовым платком. – Но почему, Йоссариан? Они же предложили вам очень выгодную сделку!

– Это постыдная сделка, Дэнби. Гнусная сделка.

– Н-да… – Майор Дэнби еще раз, теперь уже тревожно, вздохнул и начал машинально вытирать ладонью свои темные, коротко подстриженные щетинистые кудри, которые промокли от пота.

– Ну а по-вашему-то, Дэнби, разве она не гнусная?

Дэнби немного помолчал.

– Гнусная, конечно, – неохотно признал он. В его слегка выпученных круглых глазах застыла испуганная растерянность. – Да зачем же вы на нее согласились, если она вам так не нравится?

– Я заключил ее в минуту слабости, когда слишком сильно захотел жить, – уныло сострил Йоссариан.

– А теперь вы не хотите жить?

– Очень даже хочу, поэтому и отказываюсь летать.

– Так пусть они отошлют вас домой, и вам больше не придется летать.

– Пусть они отошлют меня домой на законном основании, – сказал Йоссариан. – Не из-за девки, которая пырнула меня ножом, и не из-за моего оголтелого упрямства, а потому что я честно отлетал свою норму.

– Им пришлось бы тогда отправить домой чуть ли не весь полк, – с искренним испугом покачав головой, сказал майор Дэнби. – Ведь у нас почти все летчики отлетали положенное. Если полковник Кошкарт затребует пополнение, чтобы заменить весь летный состав полка, обязательно начнется расследование. Он угодит в собственную западню.

– Меня это не касается.

– Касается, Йоссариан, – озабоченно возразил майор Дэнби, – еще как касается! Если вы нарушите сделку, они отдадут вас под военный трибунал сразу же после вашего возвращения в полк.

– Черта с два! – самоуверенно отозвался Йоссариан и показал майору Дэнби «нос». – Ничего у них не получится, да они и пытаться даже не станут. Зря вы меня пугаете, Дэнби.

– Почему бы это? – удивленно спросил майор Дэнби.

– А потому, что их поднимут на смех. Они же составили официальный рапорт, где говорится, что меня пырнул нацистский убийца, когда я пытался их спасти.

– Господи, Йоссариан, да они же составили и другой официальный рапорт, где говорится, что вас пырнула невинная девушка, которую вы пытались вовлечь в незаконные махинации на черном рынке, включающие саботаж и продажу немцам наших военных тайн.

– Как это – другой официальный рапорт? – испуганно и удивленно пробормотал Йоссариан.

– Ох, Йоссариан, да они могут составить сколько угодно официальных рапортов и выбрать тот, который им сейчас нужен. Неужели вы этого не понимаете?

– Н-н-нда… – в мрачном унынии протянул побледневший Йоссариан. – Действительно.

– Соглашайтесь-ка вы на их сделку, и пусть они отправляют вас домой, – склоняясь к Йоссариану с видом доброжелательного лиса, посоветовал ему майор Дэнби. – Так будет лучше для всех.

– Так будет лучше только для меня, Кошкарта и Корна.

– Для всех, – упрямо повторил майор Дэнби.

– В том числе и для тех летчиков, которым придется летать на боевые задания?

Майор Дэнби в замешательстве отвернулся и несколько секунд неловко молчал.

– Йоссариан, – после паузы сказал он, – вы никому не поможете, если дадите возможность полковнику Кошкарту притянуть вас к суду, который неминуемо подтвердит все его обвинения. Вы на долгие годы попадете в тюрьму и безнадежно испортите себе жизнь.

– А какие он выдвигает против меня обвинения? – с нарастающим беспокойством спросил Йоссариан.

– Постоянное нарушение дисциплины, преступная халатность при бомбардировке Феррары, невыполнение приказов командира на линии огня и дезертирство.

– Так они ведь и раньше могли меня в этом обвинить, разве нет? А вместо обвинения дали за Феррару медаль. Как же им удастся теперь доказать мою преступную халатность?

– Аафрей покажет под присягой, что вы с Маквотом написали лживый рапорт.

– Этот может, что и говорить.

– Кроме того, они обвинят вас в попытке изнасиловать невинную девушку, махинациях на черном рынке, саботаже и выдаче за деньги военных тайн врагу.

– Обвинят-то ладно, а как докажут? Я ведь ничего подобного не делал.

– Они найдут свидетелей, которые будут утверждать, что вы все это делали. И найти таких свидетелей вовсе не трудно, убедив их предварительно, что вас надо изолировать для блага страны. Причем в каком-то смысле они были бы правы.

– В каком же это смысле? – подперев голову рукой, враждебно спросил Йоссариан.

– Видите ли, Йоссариан, – снова выпрямившись на своем стуле и промокая платком лоб, начал Дэнби. Ему было неловко, и он слегка запинался. – Развенчание полковника Кошкарта и подполковника Корна нанесет нашей боевой мощи немалый урон. Ведь если смело смотреть правде в глаза, Йоссариан, то придется признать, что наш полк, независимо от личных качеств командира, эффективно выполняет свой воинский долг. А если трибунал признает вас невиновным, репутация полковника Кошкарта будет подмочена, и другие летчики тоже, вполне возможно, откажутся летать, что пагубно отразится на боеспособности нашего полка. Вот в каком смысле было бы правильно осудить вас, хотя вы и невиновны.

– Да, ловко вы разложили все по полочкам, – едко пробормотал Йоссариан.

– Напрасно вы на меня сердитесь! – протестующе воскликнул майор Дэнби, однако покраснел, смущенно нахмурился, а потом и вовсе отвел взгляд. – Мне-то что? Я просто пытаюсь объективно взглянуть на вещи и найти выход из гибельного для всех тупика.

– А я, между прочим, никого в тупик не заводил.

– Зато могли бы вывести. Да вы и сами сможете выбраться из него только вместе со всеми. Летать-то вы не хотите.

– Я могу сбежать.

– Сбежать?

– Дезертировать. Скрыться. Плюнуть на все и удрать.

– Куда? – с возмущенной озабоченностью спросил майор Дэнби. – Куда вы можете удрать?

– Ну хоть в Рим, это, сами понимаете, нетрудно. А там спрячусь.

– И будете непрерывно трястись от страха, что вас найдут. Нет-нет, Йоссариан, нет и нет! Это было бы слишком опасно и постыдно. Если спрятать голову в песок, тучи над ней не развеются. Я же хочу вам помочь, Йоссариан, помочь, а не навредить, понимаете?

– Вот-вот, именно так сказал и обэпэшник, предлагая своему напарнику разодрать мне рану, – ядовито сказал Йоссариан.

– Я не обэпэшник! – оскорбленно вскинулся майор Дэнби и опять покраснел. – Я университетский профессор с обостренным восприятием хорошего и дурного, мне незачем вам лгать. Я вообще никому не лгу.

– А что вы скажете, если кто-нибудь спросит вас об этом разговоре?

– Я ему солгу.

Йоссариан ехидно расхохотался, а майор Дэнби, все еще красный от негодования, облегченно откинулся на спинку стула, как бы предполагая, что, добившись перелома в настроении Йоссариана, сумеет отыскать и выход из опасного тупика. Йоссариан смотрел на него с презрительной жалостью. Он сел, прислонился к спинке койки и, закурив сигарету, сочувственно разглядывал со снисходительной полуулыбкой затаившийся в глазах майора Дэнби ужас, который охватил того – и, по-видимому, навеки, – когда генерал Дридл приказал вывести его перед бомбардировкой Авиньона из инструктажной и расстрелять. Морщины страха, словно темные шрамы, навсегда взрезали ему лицо, и Йоссариану было немного жалко этого немолодого, деликатного, совестливого идеалиста – так же, как многих других людей с безобидными прегрешениями и несерьезными бедами.