Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 34 страниц)

– Так у меня же всего восемнадцать вылетов.

– Но тебя почти все время сбивают. Ты же чуть ли не каждый раз или топишь самолет в море, или совершаешь вынужденную посадку на материке.

– Да я не против. Мне даже нравится. Ты бы попробовал как-нибудь, когда тебя не назначат ведущим бомбардиром, полететь на боевое задание со мной. Просто ради шутки. Для смеха. – Орр снова хихикнул и весело покосился на Йоссариана.

– Меня постоянно назначают ведущим, – пряча глаза, сказал Йоссариан.

– Ну а когда не назначат? Знаешь, что ты сделал бы, если б у тебя правильно работали мозги? Ты пошел бы к Птичкарду с Краббсом и попросился бомбардиром в мой самолет.

– Чтоб ты меня грохнул об землю или утопил? Нет, не нравятся мне такие шутки.

– У нас в полку никто лучше меня не совершает вынужденных посадок. Я бы на твоем месте обязательно попробовал. Просто для практики.

– Для какой такой практики?

– А разве тебе не нужно попрактиковаться в вынужденных посадках? Кхи-кхи-кхик!

– Есть у тебя еще бутылка пива? – угрюмо спросил Йоссариан.

– Чтобы хряснуть меня по башке?

– Как та шлюха в римском борделе? – рассмеявшись, спросил Йоссариан.

– А что, хочешь, я расскажу тебе, почему она долбила меня туфлей по башке? – похотливо хихикнув, осведомился Орр.

– Да я и сам знаю. Мне рассказала шлюха Нетли.

– Не могла она тебе рассказать, – хихикая, как курлычет в дождь водосточная труба, возразил Орр.

Йоссариану стало его жалко. Он был такой уродливый и крохотный! Кто его защитит, если он останется жив? Кто защитит этого бесхитростного и душевного чудика от наглых грубиянов и здоровенных самодуров вроде Эпплби, у которых темно от чванства в глазах и которые растопчут его на своем пути с жестокой радостью или просто не заметив? Йоссариан часто тревожился за Орра. Кто оградит его от мошенничества и злобы, от вражды и самодовольного хамства, от презрительного и барского снобизма – особенно при встречах с женами важных шишек – или от приятельского надувательства местного мясника, который будет подсовывать ему в своей лавочке низкосортное мясо? Орр был веселый и доверчивый простачок с кудрявой шапкой густых пегих волос, разделенных на прямой пробор. Он же почти младенец, игрушка для них для всех, подумал Йоссариан. Они выцыганят у него деньги, совратят жену, затравят детишек. Йоссариана охватила волна сочувственной нежности.

Орр был чистоплотный крохотный чудик с грязными помыслами или, пожалуй, чудесный гномик с золотыми руками, которые неминуемо обрекут его, как считал Йоссариан, на полунищенское существование. Орр умел орудовать паяльником и запросто мог сбить две доски, не расщепив их и загнав гвозди с одного удара. Он искусно сверлил дыры и коловоротом, и дрелью. Ему удалось великолепно обуютить их палатку, пока Йоссариан был в госпитале. Он продолбил или загодя оставил, когда делал пол, траншейку в цементе, чтобы упрятать туда тонкую трубку для подачи топлива, которая тянулась к печке от бака на высокой подставке за стенкой палатки; он смастерил из стабилизаторов от бомб металлический ящичек для дров к камину и положил туда толстенькие березовые полешки; он изготовил деревянные рамочки, покрасил их и вставил туда фотографии пышногрудых девиц в соблазнительных позах из иллюстрированных журналов, а потом повесил эти обрамленные фотографии над камином. Орр умел открывать банки с красками, умел разводить краски, смешивать их и даже, если понадобится, смывать. Он умел пользоваться рулеткой, умел колоть дрова и разжигать огонь. Он умел рыть ямы и мог удивительно ловко, то есть почти не пролив, принести в полной до краев кружке питьевую воду из цистерны, установленной возле офицерской столовой. Он был способен без устали предаваться какой-нибудь пустячной, но кропотливой работе много часов подряд, оставаясь при этом невозмутимым, спокойным и молчаливым, как древний древесный пень. Он превосходно знал законы дикой живой природы, не испытывая ни малейшего страха перед собаками и кошками, жуками, комарами и мошками или пищей вроде требухи и трески.

Йоссариан утомленно вздохнул и принялся размышлять о слухах насчет повторной бомбардировки Болоньи. Форсунка, над которой колдовал Орр, состояла из тридцати семи, не считая корпуса, деталек, в большинстве своем настолько крохотных, что Орру, когда он с ними возился, приходилось подцеплять их ногтями; разбирая, как сейчас, форсунку, он укладывал детальки на пол в строгом соответствии с порядком разборки, и его движения часами не теряли спокойной методичности и углубленной размеренности, прерываясь на мгновение, только когда он скашивал маниакально озорной глаз в сторону Йоссариана. Йоссариан старался на него не смотреть; он сосчитал детальки и понял, что через секунду его охватит буйное безумие. Он зажмурился и отвернулся, но от этого ему стало еще хуже, потому что теперь до него доносились лишь бесплотные звуки – едва слышное и вместе с тем совершенно отчетливое, неумолчное и раздающееся через равные промежутки времени позвякивание почти невесомых железочек, шуршащий шорох орровских движений да его монотонное, с чуть заметной хрипотцой, убийственно ненавистное сейчас для Йоссариана дыхание. Йоссариан сжал кулаки и глянул на охотничий нож мертвеца из их палатки, висящий в ножнах над его койкой. Решив прирезать Орра, он мгновенно успокоился. Мысль об убийстве этого чудика представилась ему столь несуразной, что он завороженно и всерьез отдался ей, как бы под действием необоримого наркотика. Его взгляд плотоядно прильнул к орровскому затылку, где у человека, насколько он знал, расположен мозжечок. Легчайшее движение ножа, и Орр будет убит, что автоматически упразднит их обоюдные, часто мучительные для обоих претензии друг к другу.

– Это больно? – словно бы по велению защитного инстинкта, неожиданно спросил Орр.

– Ты о чем? – пристально глядя на него, спросил в ответ Йоссариан.

– Да ходить с раной на ноге, – загадочно усмехнувшись, проговорил Орр. – Ты вон до сих пор немного прихрамываешь.

– Наверно, просто по привычке, – во второй раз с облегчением вздохнув, отозвался Йоссариан. – Пора, пожалуй, отвыкать.

Орр неуклюже выпростал из-под себя ногу и, вставши на одно колено, повернулся лицом к Йоссариану.

– А помнишь, – мешкотно и как бы с трудом припоминая, начал он, – помнишь ту девицу, которая охаживала меня в Риме туфлей по голове? – Досадливое восклицание Йоссариана вызвало у него удовлетворенный смешок. – Я ведь заключил тогда с тобой сделку. Мы договорились, что если ты ответишь мне на один вопрос, то я расскажу тебе, почему она била в тот день меня по голове.

– Какой еще вопрос?

– Хотелось бы мне узнать, спал ли ты с девицей Нетли.

– Я? – удивленно хмыкнув, переспросил Йоссариан. – Нет, конечно. А теперь скажи, из-за чего та девка била тебя по башке.

– Так вопроса-то я тебе еще не задал, – победно откликнулся Орр. – Я просто сказал, что мне интересно, спал ли ты с девицей Нетли. По ее поведению выходит, что вроде бы спал.

– Не было этого. А как она себя ведет?

– Так, будто ты ей здорово не нравишься.

– Ей, по-моему, никто не нравится.

– Ей нравится капитан Гнус.

– Он всегда показывает, что она для него вроде грязной подстилки. Так, я думаю, любую девку можно завоевать.

– Ты видел у нее на ноге рабский браслет? Там выгравировано его имя.

– Он устроил это, чтобы досадить Нетли.

– Она даже отдает ему часть денег, которые платит ей Нетли.

– Послушай, Орр, чего ты от меня хочешь?

– Ты спал с моей девицей?

– С какой такой, к дьяволу, твоей девицей? Разве у тебя есть постоянная девица?

– Конечно, есть. Та, что била меня туфлей по голове.

– Да вообще-то пару раз было, – припомнил Йоссариан. – А с каких это пор она твоя девица? Куда ты, собственно, гнешь?

– Она тоже тебя не любит.

– Нашел о чем думать! Она, по-моему, любит меня примерно так же, как тебя и всех остальных.

– Она когда-нибудь била тебя туфлей по голове?

– Отстань от меня, Орр. Ты мне надоел.

– Иии-хи-хи-хик! Ну а те тощие графини из Рима, сноха и свекровь, – все настойчивей донимал Йоссариана Орр, – с ними ты когда-нибудь спал?

– Хотелось бы, да не выходит, – честно признался Йоссариан, привычно вспоминая, с какой жадной и разрушительной для него жаждой ласкал он – всегда вприглядку – их вожделенную плоть.

– Они тоже тебя не любят, – резюмировал Орр. – Им нравится Нетли, нравится Аафрей, но только не ты. Тебя все женщины, похоже, не любят. Я думаю, они думают, что ты дурно на них влияешь.

– Все женщины – психопатки, – угрюмо определил Йоссариан, покорно ожидая давно известного ему продолжения.

– Ну а твоя сицилийская девица, – притворно печалясь, продолжал допытываться Орр. – Которая толстая. С плешью. Та потливая лысая толстуха в тюрбане. Она тоже психопатка?

– Я и ей, по-твоему, не нравился?

– Дело не в этом. Мне просто трудно понять, как ты мог лечь в постель с девицей без волос.

– Да как я мог угадать, что у нее нет волос?

– Можно было не сомневаться. Я с самого начала это знал.

– Ты знал, что она лысая? – удивленно вскричал Йоссариан.

– Да нет, я знал, что форсунка не будет работать, если при сборке останется лишняя деталь, – ответил Орр, клюквенно пламенея от радости, что опять одурачил Йоссариана. – Будь любезен, дай мне, пожалуйста, вон тот сальничек. Вон он, видишь, рядом с твоей ногой?

– Нет тут никаких сальничков.

– Вон он, голубчик, – любовно проворковал Орр и, подцепив с полу ногтями нечто почти невидимое, поднял руку вверх, чтобы показать Йоссариану. – Придется мне, значит, опять ее разбирать.

– Я убью тебя, если ты начнешь. Пристукну на этом самом месте.

– Почему ты никогда со мной не летаешь? – спросил внезапно Орр и впервые посмотрел Йоссариану прямо в глаза. – Вот какой вопрос я хотел тебе задать. Почему ты никогда со мной не летаешь?

– Я же тебе объяснял, – смущенно отвернувшись, забормотал Йоссариан. – Меня почти всегда назначают ведущим бомбардиром.

– Не в этом дело, – покачав головой, возразил Орр. – Просто ты пошел после первой бомбардировки Авиньона к Птичкарду с Краббсом и сказал, чтоб они больше не назначали тебя бомбардиром в мой самолет. Верно я говорю?

– Никуда я не ходил, – чувствуя, что у него горят щеки, соврал Йоссариан.

– Ходил, – спокойно сказал Орр. – Ты попросил их не назначать тебя бомбардиром ко мне, Доббзу и Хьюплу, потому что, мол, не доверяешь нам как пилотам. А Птичкард с Краббсом отказались выполнить твою просьбу, сказав, что это было бы несправедливо по отношению к тем парням, которым придется с нами летать.

– Вот, стало быть, и незачем рассуждать, ходил я к ним или не ходил, – облегченно подхватил Йоссариан.

– Да они ведь с тех пор так больше ни разу тебя ко мне и не назначали. – Орр уже снова опустился на оба колена и повернулся к печке, а голос у него озвучился грустной приниженностью, которая ранила Йоссариана гораздо больней, чем естественная в таком случае обида или горечь, хотя говорил Орр все еще посмеиваясь, как если бы они обсуждали что-нибудь забавное. – А все же зря ты отказался со мной летать. Я, знаешь ли, очень неплохой пилот и вполне смог бы позаботиться о твоей безопасности. Меня и правда много раз сбивали, но ведь не по моей же вине, и никто из моего экипажа ни разу не пострадал. Так-то, сэр. И знаете, что вы сделали бы, сэр, будь у вас на месте мозги? Вы немедленно отправились бы к Птичкарду с Краббсом и попросили б их назначать вас бомбардиром в мой самолет.

– Ты пытаешься мне о чем-то намекнуть? – пригнувшись на своей койке и пристально глядя Орру в глаза, спросил Йоссариан, но увидел перед собой только странную маску, словно бы озаренную изнутри противоречивыми чувствами.

– Иии-хи-хи-хик! – заперхал Орр. – Я пытаюсь тебе рассказать, почему та здоровенная девица в Риме лупила меня туфлей по башке. Да ты не желаешь слушать.

– Ну так расскажи толком.

– А ты попросишься ко мне в самолет?

– Чтоб тебя опять сбили над водой? – рассмеявшись, спросил Йоссариан.

Орра в самом деле опять сбили над водой – когда слухи о повторной бомбардировке Болоньи обернулись правдой, – и он опять умело шмякнул свой самолет в пенисто белесые волны, над которыми собирались, будто перед атакой, черные грозовые тучи. Он едва успел выбраться – как всегда, последним – из самолета, и его плот, на котором он оказался один, сразу же стало относить ветром от плота с экипажем, и, когда за ними приспел, продравшись сквозь пелену редкого косого дождя, спасательный катер, его уже не было видно. Орровский экипаж добрался до расположения эскадрильи только к ночи. А про самого Орра никто ничего не знал.

– Зря вы психуете, – утешал всех Кроха Сэмпсон, кутаясь под огромным дождевиком в одеяла, которыми он разжился на спасательном катере. – Его уже, наверно, подобрали, если он не успел утонуть – шторм-то раскачало порядочный. Так что долго это не протянется. Его должны доставить сюда с минуты на минуту.

Йоссариан побрел в палатку и разжег там печку, чтобы, когда с минуты на минуту появится Орр, встретить его уютом и теплом. Печка работала превосходно, и пламя горелки послушно регулировалось форсункой с краником, которую починил наконец-то Орр. Шел небольшой дождь, капли приглушенно барабанили по палатке, по листве деревьев и сырой земле. Йоссариан разогрел для Орра банку консервированного супа и выхлебал суп сам, потому что иначе он бы остыл. Потом сварил для Орра несколько яиц и тоже съел их сам. А потом съел всю порцию чеддера из сухого пайка.

Всякий раз, как его начинала томить тревога за Орра, он напоминал себе, что тот может справиться с чем угодно, и беззвучно смеялся над картиной, которую набросал ему в своем рассказе сержант Найт: Орр деловито и сосредоточенно склоняется над компасом с картой, жует, ухмыляясь, одну за другой солоноватые от морской воды шоколадные конфеты, а руки у него умело орудуют бесполезным крошечным веслом, и он плывет, куда надо, сквозь расхлеставшийся шторм, волоча за кормой плота длинную леску с наживкой для трески. Йоссариан не сомневался в способности Орра выжить, что бы с ним ни стряслось. Если на эту идиотскую наживку можно поймать какую-нибудь рыбину, то Орр ее, безусловно, поймает, и если он решит поймать треску, то поймает именно треску, пусть даже до сих пор никому ее здесь изловить не удавалось. Йоссариан разогрел на печке еще одну банку консервированного супа и снова выхлебал суп сам. Когда поблизости хлопала дверца автомобиля, он с широкой улыбкой поворачивал голову ко входу в палатку и старался услышать шорох приближающихся шагов. Он был уверен, что Орр может явиться в любое мгновение: войдет этакий щекастый гномик с крупными, как у зайца, зубами и огромными, влажно сияющими то ли от счастья, то ли от дождика глазами, похожий на веселого торговца устрицами из Новой Англии, – желтая клеенчатая шляпа, громадный, размеров на десять больше, чем ему нужно, дождевик, а в руке зажата, на радость и удивление Йоссариану, гигантская снулая треска, которую ему удалось выловить по дороге к спасению.

Но Орр не явился.

Глава двадцать девятая

Долбинг

На следующий день никаких известий об Орре тоже не поступило, и сержант Уиткум, проявив похвальную расторопность, записал в свой блокнот напоминание самому себе послать, когда истекут контрольные девять суток, официальное письмо за подписью полковника Кошкарта ближайшим родственникам пропавшего без вести Орра. Между тем одно известие, хотя и не об Орре, они из штаба армии все же получили, и Йоссариан прочитал его у палатки КП под угрюмый гомон ничего не понимающих офицеров и солдат, столпившихся, кто в шортах, а кто просто в плавках, возле доски приказов. Подойдя поближе, Йоссариан услышал слова Обжоры Джо, обращенные, как он понял, к Белому Овсюгу.

– А чем, интересно, отличается ЭТО воскресенье от всех других? – сварливо допытывался Обжора Джо. – Почему, собственно, нам объявляют, что у нас не будет марш-парада именно в ЭТО воскресенье, если его не бывает никогда?

Йоссариан протолкался к доске приказов и, прочитав немногословное объявление, испустил мучительно протяжный, длившийся чуть ли не целую минуту, стон. Объявление гласило:

ПО НЕ ЗАВИСЯЩИМ ОТ МЕНЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМ МАРШ-ПАРАД В ЭТО ВОСКРЕСЕНЬЕ НЕ СОСТОИТСЯ. ПОЛКОВНИК ШАЙСКОПФ

Доббз оказался прав: в действующую армию решено было отправить всех военнослужащих, даже бывшего лейтенанта, а ныне полковника Шайскопфа, который противился этому изо всех своих сил и явился к генералу Долбингу с докладом о прибытии в самом мрачном расположении духа.

Генерал Долбинг выслушал доклад, лучезарно улыбаясь, и сказал, что очень рад новому полковнику. Теперь, на его взгляд, он имел право добиваться пополнения своего штата двумя добавочными майорами, четырьмя добавочными капитанами, шестнадцатью добавочными лейтенантами и бесчисленным множеством добавочных писарей, письменных столов, сейфов, автомобилей и прочего насущного инвентаря, что должно было неимоверно повысить его престиж и убойную силу, потребную для решающего сражения с генералом Дридлом. У него в распоряжении было теперь два полковника, а у генерала Дридла – всего пять, причем четверо из них командовали полками и, значит, не могли, по занятости, бороться с полковниками генерала Долбинга. Без всяких ухищрений генерал Долбинг получил возможность удвоить свою дружину. Да и пил теперь генерал Дридл все больше. Короче, генерал Долбинг с бодрой уверенностью смотрел вперед и встретил нового полковника ослепительной улыбкой.

В серьезных делах генерал Д. Д. Долбинг был, как он обычно говаривал, когда собирался публично обругать своих товарищей по оружию, сугубым реалистом. Пятидесятитрехлетний, розовощекий и статный, он держался с небрежной непринужденностью и носил сшитую на заказ форму. Слегка близорукий, серебристо-седой, проницательно восприимчивый и утонченно фальшивый, с тонкими, но выпяченными вперед чувственными губами, он чутко подмечал любые человеческие слабости, кроме своих собственных, и почитал всех людей, за исключением себя самого, смехотворно недальновидными. Мельчайшие детали стиля и вкуса приобретали в глазах генерала Долбинга величайшее значение. Незначительных событий, по его мнению, на свете не существовало, а будущие неизменно преображались у него в предстоящие. Он не объявлял приказов, имеющих целью повысить его авторитет и натолкнуть окружающих на мысль о необходимости расширить его полномочия, вплоть до руководства боевыми операциями, – он составлял реляции. А реляции всех других офицеров оказывались, на его взгляд, ходульными, напыщенными или двусмысленными. Чужие ошибки он всегда именовал прискорбными, про инструкции говорил, что их следует принимать к исполнению, а про собственные сведения утверждал, что они суть безусловно достоверные. Под давлением обстоятельств ему часто приходилось упоминать о посягательстве на его прерогативы, хотя делал он это исключительно по велению возложенного на него долга, и не устно, а непременно изустно, постоянно помня при этом, что ни белого, ни черного цвета в природе не существует, и обильно цитируя Платона, Ницше, Монтеня, Теодора Рузвельта, маркиза де Сада и Уоррена Гардинга. Новый слушатель вроде полковника Шайскопфа был воистину счастливой находкой для генерала Долбинга, который получил великолепную возможность излить на него вдохновенные потоки искрометных эпиграмм и остроумных каламбуров, тонких намеков и глубоких суждений, изысканных умолчаний, язвительных замечаний и клеветнических утверждений. Любезно улыбаясь, он сразу же принялся знакомить полковника Шайскопфа с его новым окружением.

– Мои недостатки, – добродушно, но внимательно следя за реакцией слушателя, начал генерал Долбинг, – суть мои же пресуществленные достоинства.

Полковник Шайскопф даже не усмехнулся, и это поставило генерала Долбинга в тупик. Тяжелые предчувствия омрачили его радость. Он начал с одного из своих блистательнейших, неоднократно проверенных на практике парадоксов, но полковник Шайскопф выслушал его с абсолютно непроницаемым лицом, которое вдруг напомнило ему – как по фактуре, так и по цвету – желтоватый пористый ластик для мягкого карандаша. Возможно, он просто еще не обвыкся в новой обстановке после долгого пути, утешил себя генерал Долбинг. Он относился к своим подчиненным, будь то солдаты или офицеры, с покровительственной снисходительностью, утверждая, что если они сделают хотя бы один шаг ему навстречу, то остальную часть пути он одолеет сам; но никто пока не сделал этого шага, саркастически усмехаясь, добавлял он. Генерал Долбинг считал себя утонченным интеллектуалом и, когда люди с ним не соглашались, призывал их к объективности.

Памятуя, что надо быть объективным, он ободряюще глянул на полковника Шайскопфа и, великодушно простив его, продолжил свои наставления.

– Вы прибыли как раз вовремя, Шайскопф, – сказал он. – Наше летнее наступление захлебнулось из-за плохого руководства, и мне катастрофически не хватало мужественного, опытного и думающего офицера, вроде вас, чтобы помочь нам в составлении реляции, которая, как мы надеемся, убедит людей, что наше подразделение не жалело усилий для достижения победы. Вам, надо полагать, неоднократно приходилось писать реляции, не так ли?

– Я военный, а не писатель, – угрюмо обронил полковник Шайскопф.

– Пусть это вас не беспокоит, – беззаботно махнув рукой, сказал генерал Долбинг. – Поручите работу кому-нибудь из ваших подчиненных, и дело с концом. У нас это называется распределением обязанностей. Где-то на низших уровнях в моем превосходно субординированном подразделении всегда находятся люди, которые добросовестно выполняют приказы, когда те до них доходят, и все устраивается в наилучшем виде без особых усилий с моей стороны. Я, видите ли, хороший администратор – это во-первых. А во-вторых, деятельность нашего подразделения не назовешь чересчур важной, и у нас не бывает особой спешки. Хотя, с другой стороны, люди должны считать, что мы делаем важное дело. Дайте мне знать, если вам понадобится подкрепление. Я уже написал рапорт о предоставлении нам двух дополнительных майоров, четырех капитанов и шестнадцати лейтенантов, которые поступят в ваше распоряжение. Наша деятельность, повторяю, не слишком важна, но важно, чтобы люди видели плоды нашего труда. Вы согласны?

– А как насчет марш-парадов? – спросил полковник Шайскопф.

– Каких марш-парадов? – удивился генерал Долбинг, начиная подозревать, что все его красноречие пропало впустую.

– Разве я не смогу проводить каждое воскресенье марш-парады? – раздраженно осведомился полковник Шайскопф.

– Что вы! Конечно, нет! А откуда у вас такая идея?

– Мне говорили, что смогу.

– Кто вам говорил?

– Офицеры, которые отправляли меня в действующую армию. Они утверждали, что я смогу устраивать марш-парады хоть каждый день.

– Вас обманули, полковник.

– Но это же нечестно, сэр!

– Мне очень жаль, Шайскопф. Я готов помогать вам решительно во всем, чтоб вы чувствовали себя у нас как дома, но о парадах говорить, увы, не приходится. Наше собственное подразделение чересчур малочисленно для достойного марш-парада, а боевые части неминуемо взбунтуются, если мы потребуем, чтобы они занимались маршировкой. Нет, Шайскопф, вам придется подождать, пока мы возьмем кормило правления в свои руки. И тогда уж вы сможете делать все, что вам заблагорассудится.

– А как насчет моей жены? – с брюзгливой подозрительностью спросил полковник Шайскопф. – Ее-то я смогу сюда вызвать?

– Вызвать сюда жену? Да зачем вам это нужно?

– Муж и жена должны жить вместе.

– Об этом сейчас тоже говорить не приходится.

– Но мне сказали, что я смогу ее вызвать!

– Вас и тут обманули.

– Они не имели права меня обманывать! – с повлажневшими от негодования глазами воскликнул полковник Шайскопф.

– Имели, – холодно отрезал генерал Долбинг, решив сразу же проверить нового подчиненного на испуг. – Не будьте ослом, Шайскопф! Люди имеют право делать все, что не запрещено законом, а закона, который запрещал бы вас обманывать, насколько мне известно, нет. Зато Я запрещаю вам впредь отнимать у меня время на подобную чепуху! Ясно?

– Так точно, сэр, – промямлил полковник Шайскопф.

Он трусовато сник, и генерал Долбинг благословил судьбу, пославшую ему в подчиненные размазню. О человеке с твердым характером среди офицеров АСОРа он опасался даже подумать. А сейчас, победив, сразу же смягчился. У него не было привычки унижать своих подчиненных.

– Если ваша жена служит в Женском вспомогательном батальоне, – милостиво сказал он, – ее, пожалуй, можно сюда вызвать. Но ЖВБ – непременное условие вызова.

– У нее есть подруга из Женского вспомогательного батальона, – с надеждой припомнил полковник Шайскопф.

– Боюсь, что этого недостаточно. Если б миссис Шайскопф пожелала вступить в ЖВБ, то я, по всей вероятности, смог бы ее вызвать. А сейчас, дражайший полковник, давайте-ка займемся, если у вас нет возражений, нашими боевыми делишками. – Генерал Долбинг встал и подошел к вращающейся стойке с огромными цветными картами. – Обстановка, коротко говоря, такова…

– Но мы ведь не будем участвовать в боях? – побледнев от ужаса, выкрикнул полковник Шайскопф.

– Конечно, нет, – снисходительно сказал генерал Долбинг и компанейски усмехнулся. – Вы все же должны хотя бы немного мне доверять. Именно поэтому мы и расквартированы пока в Риме. Флоренция устроила бы меня гораздо больше – из-за близости к рядовому экс-первого класса Уинтергрину, – однако чересчур близкая линия фронта препятствует нам сейчас туда передислоцироваться. – Генерал Долбинг поднял деревянную указку с резиновым наконечником и широким волнистым движением перечеркнул Италию от побережья до побережья. – Здесь, видите ли, укрепились немцы, Шайскопф. Они вгрызлись в эти горы, создав необычайно прочную, так называемую Готскую, линию обороны, которую нам не удастся прорвать, по моим расчетам, до начала лета, хотя близорукие увальни из нашего строевого командования и попытаются, вероятно, это сделать, совершив, как всегда, прискорбную ошибку. Таким образом, наша спецслужба имеет в распоряжении около девяти месяцев для решения стоящих перед нами задач. А главная наша задача – захватить все бомбардировочные соединения военно-воздушных сил США. Ведь если бомбардировку врага с неба не именовать спецслужбой, – сказал генерал Долбинг и отрепетированно раскатисто рассмеялся, – то совершенно непонятно, как ее тогда именовать. Вы согласны? – Полковник Шайскопф ничем не выразил своего согласия, однако генерал Долбинг был уже слишком заворожен собственным красноречием, чтобы это заметить. – Наше положение следует назвать превосходным. К нам постоянно прибывают пополнения – и вы, в частности, тому пример, – а времени у нас для тщательной разработки стратегии больше чем достаточно. Наша первоочередная цель вот здесь. – Генерал Долбинг сместил кончик указки к югу и многозначительно упер его туда, где возле острова Пьяноса было выведено гримировальным карандашом четкое, написанное печатными буквами слово – ДРИДЛ.

Полковник Шайскопф сощурился, подошел к карте почти вплотную, и на его дубоватом лице, впервые с тех пор, как он появился в комнате, проступило тусклое подобие мысли.

– Кажется, я начинаю понимать! – воскликнул он. – Да-да, я, безусловно, вас понял. Наша первоочередная цель – захватить Дридла, попавшего в руки врагов. Так?

– Нет, Шайскопф, – со снисходительной усмешкой ответствовал генерал Долбинг. – Дридл не попал в руки врагов и воюет на стороне союзных войск, однако он враг. Под его командованием сражается в настоящее время четыре бомбардировочных полка, которые мы просто обязаны захватить, чтобы продолжить наше наступление. Победа над генералом Дридлом даст нам в руки авиацию, равно как и некоторые другие жизненно важные средства, для последующих операций. Притом победа эта, можно сказать, уже одержана. – Снова негромко рассмеявшись, генерал Долбинг прошествовал к окну, облокотился на подоконник и по-наполеоновски скрестил на груди руки, вполне довольный своим тонким умом, глубоким знанием дела и дерзновенной решительностью. Искусно подбираемые слова в этой острой беседе наполняли его приятным возбуждением. Генерал Долбинг получал огромное удовольствие от своих разговоров, особенно когда он говорил о себе самом. – Генерал Дридл решительно не умеет со мной бороться, – похвастал он. – Я постоянно вмешиваюсь в дела, относящиеся к его компетенции, анализируя и критически освещая события, которые не имеют к моим обязанностям ни малейшего отношения, а ему никак не удается мне противостоять. Когда он утверждает, что я плету против него интриги, мне ничего не стоит объяснить мои действия по выявлению его прискорбных ошибок заботой об оптимизации наших военных усилий путем устранения досадных просчетов. Притом я объявляю, что действую исключительно по велению возложенного на меня долга, и невинно спрашиваю, есть ли у него возражения против оптимизации наших военных усилий. Он, конечно, ворчит и злится, свирепеет и рычит, а возразить-то ему нечего. Он безнадежно отстал от жизни. Его песенка, как говорится, спета. Совершенно очевидно, что генералом он стал по недоразумению. У него нет стиля, решительно нет стиля. Но теперь-то долго он, слава богу, не протянет. – Генерал Долбинг, испытывая веселое удовлетворение, самодовольно усмехнулся и плавно выплыл к своей излюбленной высокоинтеллектуальной шутке. – Я, знаете ли, порой напоминаю себе Фортинбраса, – он приятно хохотнул, – персонажа из пьесы Уильяма Шекспира «Гамлет», который осторожно кружит, поджидая удобного момента, пока все препятствия на пути к задуманному им предприятию не рассыплются в прах, а потом пожинает все лучшие плоды. Уильям Шекспир…

– Я не разбираюсь в пьесах, – туповато отрубил полковник Шайскопф.

Генерал Долбинг оторопел. Никогда еще его ссылка на шекспировский шедевр не была столь грубо оборвана и растоптана. Он встревоженно подумал, что за дуболома навязал ему Пентагон.

– А в чем вы разбираетесь? – едко спросил он.

– В маршировке, – бодро ответил полковник Шайскопф. – Вы разрешите мне прислать вам мои заметки о марш-парадах?

– Разрешу, – все еще хмурясь и усаживаясь за свой стол, сказал генерал Долбинг, – если вы не будете вставлять марш-парады в график работы. И если они не помешают вам заниматься вашими прямыми обязанностями – составлением реляций о необходимости расширения полномочий нашей спецслужбы, вплоть до руководства боевыми операциями.

– А могу я вставлять их в график работы, а потом отменять?

– Прекрасная идея! – мгновенно оживившись, воскликнул генерал Долбинг. – Только отменяйте их сразу, без предварительного включения в график. Это внесет неизмеримо больше путаницы. – Генерал Долбинг уже опять излучал дружелюбную сердечность. – Да, Шайскопф, – сказал он, – мне кажется, что вы набрели на замечательную мысль. Ну кто в самом деле, будь он хоть трижды боевой генерал, сможет возразить против извещения о том, что марш-парад не состоится? Мы просто подтвердим общеизвестную истину. Но подспудный смысл этого извещения далеко не прост. Да, Шайскопф, у вас, видимо, светлая голова. Ведь наше извещение таит в себе утверждение, что мы могли бы и не отменить марш-парад. Вы положительно начинаете мне нравиться, Шайскопф. Не забудьте уведомить полковника Каргила, когда будете ему представляться, какая на вас возложена задача. Думается, вы найдете друг с другом общий язык.