Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 34 страниц)

Коротко кивнув сержанту в знак благодарности, капеллан двинулся по узкому проходу между канцелярскими столами к отгораживающему кабинет майора Майора брезентовому пологу, откинул его и оказался в крохотном пустом закутке. Опустившийся за его спиной полог отгородил капеллана от сержанта и писарей. После быстрой ходьбы он весь взмок и тяжело дышал. Майора Майора не было. Капеллану показалось, что он слышит за пологом приглушенный шепот. Прошло минут десять. Капеллан гневно огляделся и неукротимо сжал зубы, но внезапно вспомнил слова сержанта – «Вы можете войти, поскольку майор Майор как раз ушел» – и мгновенно раскис. Штабная солдатня во главе с коварным сержантом решила над ним подшутить! Он испуганно выпрямился, и его глаза наполнились едкими слезами, а с губ непроизвольно сорвался жалобный стон. Майор Майор куда-то отлучился, и он стал мишенью для грубых солдатских насмешек. Он почти видел их, выжидающе сгрудившихся за брезентовым пологом, – стая жадно охочих до чужих унижений шакалов, готовых наброситься на него, как только он к ним выйдет, с гнусным подшучиванием и злорадным подкусыванием. Он проклял себя за доверчивость и горько пожалел, что у него нет в запасе чего-нибудь вроде темных очков и фальшивых усов, чтобы сделаться неузнаваемым, или начальственно рыкающего, как у полковника Кошкарта, баса, или широких плеч, мощных бицепсов и могучих кулаков, позволивших бы ему бесстрашно выйти к своим будущим палачам и заставить их трусливо ползать перед ним на брюхе с поджатыми по-шакальи хвостами. Но у него не хватало храбрости оказаться под обстрелом их злоехидных взглядов. Оставалось окно. Этот путь был свободен, и он выпрыгнул из палатки в окно, торопливо прокрался вдоль брезентовой стены, свернул за угол и нырнул в спасительную железнодорожную траншею.

Он улепетывал по шпалам, низко пригнувшись и скорчив беззаботно-добродушную улыбку на случай неожиданной встречи с кем-нибудь из однополчан, а когда увидел, что кто-то идет ему навстречу, поспешно вылез из траншеи и, вломившись в дремучие заросли мелколесья, пугливо побежал с горящими от стыда щеками напрямую к своему жилью, будто за ним гнались кровожадные преследователи. Ему слышались бешеные раскаты издевательского хохота и мерещились омерзительно самодовольные хари, глумливо глядящие на него отовсюду сквозь листву. Внезапно легкие у него в груди сжала невыносимая боль, и ему пришлось тащиться дальше мелкими, неверными шажками. Он заставлял себя плестись вперед, пока совсем не обессилел, и тогда попытался привалиться к корявой яблоне-дичку, но не удержался на ногах и, падая, искросыпительно треснулся об ствол головой, хотя и успел крепко уцепиться за него обеими руками. Собственное прерывистое дыхание отдавалось у него в черепе громоподобным грохотом. Прошло несколько бесконечных, как часы, минут, прежде чем он сообразил, что оглушительный гром, который слышался ему со всех сторон, грохочет в его собственной голове. Боль в груди немного утихла. Ему удалось распрямиться, и он чутко прислушался. Вокруг было тихо, омерзительные хари исчезли, никто не гнался за ним по пятам и не оглушал его сатанинским смехом. Однако он чувствовал себя таким чумазым, усталым и удрученным, что даже не обрадовался внезапному спасению. Приводя в порядок одежду, он заметил, что пальцы у него онемели и трясутся. Оставшийся до палатки путь он проделал нарочито неспешно, тщательно контролируя свои ощущения. Последнее время ему часто приходило в голову, что его может хватить инфаркт.

Джип капрала Уиткума по-прежнему стоял на опушке леса. Капеллан пугливо прокрался краем поляны, чтобы не попасться капралу Уиткуму на глаза и уберечься от неминуемых оскорблений. Пробравшись незамеченным, он облегченно вздохнул, вошел в свою палатку и обнаружил, что капрал Уиткум лежит на его койке с поджатыми ногами и торчащими вверх коленями. Грязные башмаки капрала Уиткума нагло попирали подошвами одеяло, а сам он жевал капелланов шоколад и с ухмылкой листал, слюнявя палец, одну из его библий.

– Где это вас носит? – грубо, но равнодушно осведомился капрал Уиткум, не глядя на капеллана.

– Да так, прошелся немного по лесу, – покраснев и отводя взгляд, ответил капеллан.

– Правильно, не доверяйте мне, – проворчал капрал Уиткум. – И понаблюдайте потом, как это отразится на моей нравственности. – Он впился зубами в плитку шоколада, откусил большой кусок и прошамкал с набитым ртом: – А к вам тут приходил посетитель. Майор Майор.

– Майор Майор? – крутанувшись на месте, будто волчок, изумленно вскричал капеллан. – Майор Майор был здесь?

– А про кого же я, по-вашему, толкую-то, как не про него?

– И куда он пошел?

– Он спрыгнул в траншею и удрал вроде испуганного зайца, – насмешливо хмыкнув, отозвался капрал Уиткум. – Ох и артист!

– Он сказал вам, зачем приходил?

– Да ему, видите ли, понадобилась ваша помощь в каком-то очень важном деле.

– Он так и сказал? – ошеломленно спросил капеллан.

– Не сказал, – с презрением поправил капеллана капрал Уиткум, – а написал. И оставил свою писульку в запечатанном конверте на вашем столе.

Капеллан поспешно повернул голову к своему складному столику, но увидел на нем только омерзительный оранжево-красный и удлиненный, будто слива, помидор, который он получил утром в кабинете полковника Кошкарта, а потом забыл на своем столе как неизбывный символ собственной неполноценности.

– Так где же письмо? – спросил он.

– Я вскрыл его, прочитал и выбросил, – ответил капрал Уиткум. Он шумно захлопнул Библию и резко соскочил с койки. – А в чем, собственно, дело? Вам что – мало моего доклада? – С этими словами капрал Уиткум ушел. Он сразу же вошел опять и почти столкнулся с капелланом, который бросился за ним следом, чтобы снова бежать к майору Майору. – Вы не умеете распределять обязанности, – угрюмо сообщил капеллану капрал Уиткум. – Вот в чем ваша беда.

Капеллан покаянно кивнул и бросился мимо капрала Уиткума к выходу из палатки, не в силах заставить себя остановиться, чтобы обстоятельно попросить у него прощения. Он понял, что уже дважды за сегодняшний день не послушался указаний мудрого провидения. Два раза встречался ему в траншее майор Майор, и оба раза он глупо оттягивал предопределенную судьбой встречу, поспешно удирая в лес. И вот, проклиная себя на чем свет стоит, он снова торопливо шагал по растрескавшимся от времени, разъехавшимся под рельсами шпалам, почти сбиваясь на бег. Песок и гравий, попавшие в носки, до крови обдирали ему пальцы и пятки. Его бледное, измученное лицо кривилось неосознанной гримасой страдания. Августовский полдень наливался знойной духотой. От жилища капеллана до эскадрильи Йоссариана было около мили пути. Его светло-коричневая рубаха насквозь промокла от пота, когда он добрался во второй раз до палатки КП и был повелительно остановлен тем же самым коварно почтительным сержантом в круглых очках и со впалыми щеками, который первый раз пустил его к майору Майору, а теперь сказал, что не может этого сделать, поскольку майор Майор находится у себя, и капеллану придется ждать, когда он уйдет, чтобы войти к нему снова. Капеллан обескураженно уставился на сержанта, мучительно пытаясь понять, из-за чего тот проникся к нему ненавистью. Его землисто-бледные губы дрожали, и ему очень хотелось пить. Что творилось с людьми? Мало им было мировой трагедии? Сержант вытянул руку и дружелюбно поддержал неожиданно пошатнувшегося капеллана.

– Мне очень жаль, сэр, – негромко, уважительно и опечален-но проговорил сержант, – но таков приказ майора Майора. Он никого не хочет видеть.

– Он хочет меня увидеть! – умоляюще воскликнул капеллан. – Пока я здесь ждал его, он сам ко мне приходил.

– Майор Майор приходил к вам? – недоверчиво спросил сержант.

– В том-то и дело! Пожалуйста, доложите ему, что я хочу его увидеть!

– Боюсь, что не смогу, сэр. Он и меня не хочет видеть. Вот если бы вы оставили ему записку…

– Не хочу я оставлять записку. Ведь с кем-то он, наверное, все же видится?

– Только в исключительных случаях, сэр. Последний раз он выходил на люди, когда хоронили убитого солдата, а принимал посетителей у себя в кабинете, когда его к этому принудили. Некий бомбардир по фамилии Йоссариан…

– Йоссариан? – взволнованно вскричал капеллан, пораженный еще одним удивительным совпадением. Удивительным, а может, и чудесным, мелькнуло у него в голове. – Так именно про Йоссариана-то я и хотел поговорить с майором Майором! – окончательно воодушевился он. – Они не обсуждали количество боевых вылетов, которые должен совершить Йоссариан?

– Да, сэр, это они и обсуждали. Капитан Йоссариан совершил пятьдесят один боевой вылет и обратился к майору Майору с просьбой освободить его от четырех оставшихся. Тогда полковник Кошкарт требовал всего пятьдесят пять боевых вылетов.

– И что сказал Йоссариану майор Майор?

– Майор Майор сказал Йоссариану, что ничего не может для него сделать.

– Так и сказал? – с удрученным лицом переспросил капеллан.

– Да, сэр. И он посоветовал Йоссариану обратиться за помощью к вам. Вы уверены, что не хотите оставить майору Майору записку? А то у меня есть и бумага, и карандаш.

Капеллан отрицательно покачал головой, в унынии закусил пересохшую нижнюю губу и вышел из штабной палатки. Сколько событий меньше чем за полдня! В лесу дышалось чуть легче. Но горло у капеллана болело, будто опаленное. Он медленно тащился по тропинке, и едва ему пришло в голову, что сегодняшние несчастья еще, возможно, не кончились, как из тутовых зарослей выскочил ему навстречу явно сумасшедший лесной отшельник. Капеллан пронзительно вскрикнул.

Услышав его пронзительный вскрик, страшный, словно труп, безумец в ужасе отшатнулся и дико завопил:

– Пощадите меня!

– Кто вы такой? – испуганно заорал капеллан.

– Пощадите! – заорал в ответ незнакомец.

– Да я же священник!

– А тогда почему вы хотите меня погубить?

– Не хочу я вас губить! – постепенно приходя в себя и раздражаясь, но по-прежнему не в силах сдвинуться с места от страха, гаркнул капеллан. – Скажите же наконец, кто вы такой и что вам от меня нужно?

– Мне нужно узнать, не загнулся ли уже Вождь Белый Овсюг! – торопливо заклекотал ему в ответ незнакомец. – Больше мне ничего не нужно. Я здесь живу. Моя фамилия Флум. Я числюсь в эскадрилье, а живу здесь. Можете спросить кого угодно.

Внимательно рассматривая жалкую съежившуюся фигуру несчастного лесовика, капеллан медленно обретал утраченное самообладание. Две изъеденные ржавчиной звездочки на разодранном воротнике форменной рубахи удостоверяли капитанское звание бедолаги из леса. В носу у него чернела волосатая родинка, а под носом топорщились неряшливые и зеленовато-серые, как тополевая кора, усы.

– А почему вы живете в лесу, раз числитесь в эскадрилье? – с любопытством спросил капеллан.

– Приходится, – брюзгливо ответил незнакомец, как если бы капеллану полагалось это знать. Он выпрямился, но все еще с опаской присматривался к капеллану, хотя был выше его чуть ли не на две головы. – Неужто вы про меня не слышали? Вождь Белый Овсюг поклялся вспороть мне горло от уха до уха, когда я буду крепко спать, и у меня нет возможности жить в расположении эскадрильи, пока он не умрет.

– Что за чепуха! – выслушав явно бредовый, по его мнению, рассказ незнакомца, воскликнул капеллан. – Это же было бы преднамеренное убийство. Почему вы не доложили о его угрозе майору Майору?

– Майор Майор, – печально отозвался капитан Флум, – сказал, когда я попытался ему об этом доложить, что сам вспорет мне горло, если я опять с ним заговорю. – Капитан еще опасливей глянул на капеллана. – А вы тоже собираетесь вспороть мне горло?

– Ох нет, конечно же, нет, – уверил его капеллан. – Ни в коем случае. А вы и правда живете в лесу?

Капитан кивнул, и капеллан с уважительным состраданием посмотрел на его бледное, ноздревато-пористое, изможденное постоянным недоеданием лицо. Тело капитана напоминало бесплотный костяк, облаченный в несколько неопрятно обвисших на нем, измятых и затрепанных мешков, а к мешкам прилипли сухие травинки. Он очень давно не стригся, и глаза у него были обведены широкими темно-синими кругами. Ощущая, что готов расплакаться от жалости, капеллан с глубоким уважением смотрел на замызганного капитана и сочувственно соображал, сколько же невзгод испытывает ежедневно этот несчастный изгнанник. Приглушенным от смущения голосом он спросил:

– А кто вам стирает?

– Женщина с близлежащей фермы, – деловито поджав губы, ответил ему капитан. – Я храню свои вещи в трейлере и тайно пробираюсь туда через каждые два-три дня, чтобы взять чистый носовой платок или сменить белье.

– А как вы собираетесь зимовать?

– Ну, к зиме-то я, очевидно, переселюсь в эскадрилью, – со страдальческой уверенностью сказал капитан Флум. – Вождь Белый Овсюг обещает всем и каждому умереть от воспаления легких, так что мне, видимо, надо набраться терпения и подождать, когда установится прохладная, сырая погода. – Он окинул капеллана удивленным взглядом. – Неужто вам это неизвестно? Неужто вы не слышали, как все обо мне толкуют?

– По-моему, я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь о вас упоминал.

– Трудно поверить, – сказал уязвленный капитан Флум, стараясь, однако, не показать своей обиды и выглядеть оптимистом. – Скоро сентябрь, и, значит, ждать осталось недолго. Когда вас кто-нибудь спросит, говорите, что я, мол, впрягусь в свою старую телегу общественной информации, как только Вождь Белый Овсюг загнется от воспаления легких. Стало быть, не забудьте. Говорите, что я вернусь к зиме, когда Вождь Белый Овсюг выполнит наконец свое обещание. Так не забудете?

Завороженный уверенностью капитана Флума, капеллан добросовестно напряг память, чтобы в ней навеки отложились его пророческие слова.

– Вы питаетесь ягодами и кореньями? – спросил он.

– Еще чего! – удивленно воскликнул капитан Флум. – Обычно я пробираюсь в столовую через черный ход и ем на кухне. Мило Миндербиндер снабжает меня бутербродами и молоком.

– А что вы делаете во время дождя?

– Промокаю, – откровенно признался капитан Флум.

– А где вы спите?

– Так вы, стало быть, тоже? – испуганно съежившись и отступая, возопил капитан Флум.

– Да нет же! – воскликнул капеллан. – Клянусь вам, нет!

– Да-да, вы тоже хотите вспороть мне горло! – окончательно уверился капитан Флум.

– Даю вам слово!.. – умоляюще вскричал капеллан, но было уже поздно, поскольку невзрачный призрак с косматой гривой так искусно и быстро растаял среди многоцветных бликов света, тени и листьев, что капеллан поневоле усомнился в его реальности. За последнее время он был участником и свидетелем стольких удивительных событий, что практически перестал понимать, какие из них считать невероятными и чудесными, а какие – обыденными и реальными. Первым делом ему хотелось узнать, правду ли говорил безумный отшельник, то есть проверить, числится ли в эскадрилье майора Майора капитан Флум, но прежде всего, нехотя напомнил он себе, нужно извиниться перед капралом Уиткумом за свое нежелание возлагать на него должностные обязанности. Он медленно тащился по извилистой лесной тропе, до такой степени замученный жаждой и усталостью, что у него почти не было сил идти. А когда он вспомнил про капрала Уиткума, его стала мучить еще и совесть. Он молил бога, чтобы к его возвращению капрал Уиткум куда-нибудь ушел и он смог бы спокойно раздеться, утолить жажду, вымыться до пояса прохладной водой, улечься освеженным на койку и, может быть, даже немного вздремнуть, однако его сегодняшние мытарства и разочарования отнюдь не кончились, потому что, войдя в свою палатку, он обнаружил там даже не капрала, а сержанта Уиткума, который сидел, по пояс голый, в его кресле и пришивал его иголкой и ниткой сержантские нашивки к рубахе. Уиткум был произведен в сержанты полковником Кошкартом, передавшим через него капеллану, что он хочет немедленно повидаться с ним для разговора насчет писем.

– Ох нет! – в отчаянии опускаясь на свою койку, простонал капеллан. Его походная фляга оказалась, разумеется, пустой, а про висящий в тени между их палатками мешок Листера с питьевой водой он от смятения совсем позабыл. – Не могу поверить. Просто не могу поверить, что кто-нибудь способен серьезно подозревать меня в попытке укрыться под именем Вашингтона Ирвинга.

– Да не об этих письмах речь, – указал ему Уиткум, откровенно наслаждаясь его испуганным возмущением. – Он хочет поговорить с вами насчет писем родственникам убитых и раненых.

– Ах насчет этих писем? – в недоумении пробормотал капеллан.

– Вот именно, – злорадно подтвердил бывший капрал Уиткум. – И он собирается как следует взгреть вас, чтобы вам было неповадно душить полезную инициативу. Жаль, что вы не видели, как он уцепился за мою идею, когда я сказал ему, что письма можно отправлять с его подписью. Поэтому-то он и произвел меня в сержанты. Он уверен, что про него напишет «Сатэрдэй ивнинг пост».

– Да откуда он узнал, что мы обсуждали эту идею? – совсем потерявшись, спросил капеллан.

– Я ему доложил.

– Что-о-о? – пронзительно завопил капеллан, вскакивая на ноги в необычной для него ярости. – Вы хотите сказать, что обращаетесь к полковнику Кошкарту через мою голову, даже не поставив меня об этом в известность?

– Именно, капеллан, – нагло ответил ему, с презрением ухмыльнувшись, сержант Уиткум. – И вам, для вашего же блага, лучше всего проглотить это молча. – Он вызывающе хихикнул. – Полковнику Кошкарту здорово не понравится, если он узнает, что вы сводите со мной счеты за мой доклад. Да будет вам известно, капеллан, – сержант Уиткум звучно перекусил нитку и принялся надевать рубаху, – что этот остолоп считает мою идею с письмами на редкость удачной.

– Про меня, если дело наладится, напишут, я думаю, в «Сатэрдэй ивнинг пост», – хвастал полковник Кошкарт, расхаживая с веселой улыбкой по своему кабинету, куда явился для очередного разноса капеллан. – А у вас не хватает мозгов, чтобы это понять. Ваш капрал Уиткум – чрезвычайно полезный человек, капеллан. Надеюсь, у вас хватит мозгов, чтобы понять хоть это?

– Сержант Уиткум, – не успев одуматься, ляпнул капеллан.

– Я и сказал «сержант Уиткум», – нахмурившись, отозвался полковник Кошкарт. – Может, вы все же будете иногда прислушиваться к словам командиров, а не ловить их на ошибках? Вам ведь, наверно, вовсе не хочется быть всю жизнь капитаном, а, капеллан?

– Простите, сэр?

– Ну, я, видите ли, не понимаю, как вы добьетесь повышения, если будете вести себя по-прежнему. Капрал Уиткум считает, что ваша братия вот уже целых тысячу девятьсот сорок четыре года живет без всяких новых идей, и я склонен с ним согласиться. Он весьма шустрый малый, этот капрал Уиткум. Да, пора нам все переиначить. – Полковник Кошкарт с решительным видом уселся за свой стол и, расчистив на блоке промокательной бумаги в деревянной рамке свободное место, уткнул туда палец. – С завтрашнего дня, – объявил он, – я обязываю вас и капрала Уиткума составлять письма ближайшим родственникам всех убитых, раненых или пропавших без вести. И письма эти должны быть по-настоящему искренние. Их необходимо оживлять множеством личностных подробностей, чтобы каждое слово, которое вы напишите, говорило о моем воистину дружеском отношении к подчиненному. Вам ясно?

– Но это же невозможно, сэр! – машинально делая шаг вперед, чтобы подчеркнуть свой протест, выкрикнул капеллан. – Со многими из них я даже незнаком!

– Ну и что? – рявкнул полковник Кошкарт, но тут же весело усмехнулся. – Капрал Уиткум принес мне образец письма, пригодного на любой случай. Послушайте-ка: «Уваж. миссис, мистер, мисс или мистер и миссис такие-то! Слова не могут выразить всю глубину моей скорби при мысли о том, что ваш муж, сын, отец или брат погиб, ранен или пропал без вести при исполнении своего воинского долга». Ну и так далее. По-моему, первая фраза превосходно передает мои чувства. И знаете, капеллан, я бы на вашем месте целиком и полностью передал это дело капралу Уиткуму – раз уж вы не можете справиться сами. – Полковник Кошкарт вынул свой длинный мундштук и принялся вертеть его, слегка выгибая, в руках, словно сделанную из слоновой кости и выложенную ониксом рукоять верхового хлыста. – Капрал Уиткум сообщил мне, что вы не умеете распределять должностные обязанности. Вот в чем ваша беда, капеллан. А кроме того, он сказал, что вы лишены инициативности. Надеюсь, вам не придет в голову мне возражать?

– Нет, сэр. – Капеллан отрицательно покачал головой, ощущая себя никчемным ничтожеством, потому что был лишен инициативности, не умел распределять обязанности, и с трудом подавил искушение злобно возразить полковнику Кошкарту. Разум у него мутился. За окном стреляли по тарелочкам, и каждый выстрел отдавался у него в голове как взрыв. Он до сих пор не мог привыкнуть к стрельбе. Его окружали высокие корзины с помидорами, и ему чудилось, что когда-то очень давно он уже стоял при схожих обстоятельствах в кабинете полковника Кошкарта и его окружали те же самые корзины с теми же помидорами. Опять déjà vu. Вся обстановка в кабинете казалась ему удивительно знакомой, но виделась как-то чрезвычайно смутно. А собственную одежду он ощущал как омерзительно грязную, драную ветошь и до смерти боялся, что от него воняет.

– Вы чересчур серьезно ко всему относитесь, капеллан, – сказал ему полковник Кошкарт с грубоватой прямолинейностью бывалого человека. – Вот в чем беда. Ваша вечно вытянутая физиономия нагоняет на людей тоску. Покажите мне, что вы умеете иногда смеяться, капеллан. Попробуйте, не стесняйтесь. Если вы докажете, что способны беззаботно хохотать, я тут же подарю вам целую корзину помидоров. – Полковник Кошкарт умолк и несколько секунд выжидающе смотрел на капеллана, а потом победно хмыкнул и сказал: – Вот видите, капеллан? Я абсолютно прав. У вас не получается беззаботный смех, верно я говорю?

– Совершенно верно, сэр, – покорно согласился капеллан, с видимым усилием проглотив ком тягучей слюны. – Не получается. По крайней мере сейчас, когда меня мучает жажда.

– Так выпейте, капеллан! Подполковник Корн хранит у себя в столе бутылку с кукурузным виски. Да и наш офицерский клуб вам следует иногда посещать – просто чтобы немного развеяться. Скажу вам по секрету, капеллан, что даже и за галстук как следует заложить иной раз бывает полезно. Надеюсь, вы не считаете, что мы вам неровня, раз вы духовное лицо?

– Что вы, сэр, конечно, нет! – смущенно заверил его капеллан. – А последние дни я каждый вечер приходил в клуб.

– Вы ведь всего-навсего капитан, – не слушая капеллана, продолжал полковник Кошкарт. – Лицо-то, конечно, духовное, а по званию всего-навсего капитан?

– Вы правы, сэр. Я знаю.

– Вот и прекрасно. А что смеяться вы не стали, так и правильно, пожалуй, сделали. Я все равно не дал бы вам корзину помидоров. Капрал Уиткум сказал мне, что сегодня утром вы унесли из моего кабинета помидор.

– Сегодня утром, сэр? Но вы же сами мне его дали!

– А разве я говорю, что не давал? – Полковник Кошкарт с явным подозрением вздернул голову. – Разве говорю, капеллан? Я просто сказал, что вы его унесли. И мне непонятно, почему вас так испугали мои слова, если вы действительно его не украли. Так я его вам дал?

– Дали, сэр! Клянусь!

– Что ж, придется поверить вам на слово, капеллан. Хоть я, признаться, и не понимаю, с чего бы это мне пришло в голову давать вам помидор. – Полковник Кошкарт деловито переставил стеклянный пресс для бумаг с правой стороны своего стола на левую и взял в руку остро отточенный карандаш. – Ну хорошо, капеллан. Если у вас все, то я займусь насущными делами. А вы известите меня, когда капрал Уиткум разошлет примерно дюжину писем, – чтобы нам связаться с редакцией «Сатэрдэй ивнинг пост». – Внезапно лицо полковника Кошкарта вдохновенно просияло. – А я тем временем опять выдвину наш полк на добровольную бомбардировку Авиньона. Это наверняка пришпорит развитие событий.

– На бомбардировку Авиньона? – Сердце капеллана замерло, дыхание пресеклось, а по хребту побежали мурашки.

– Именно, капеллан, – жизнерадостно подтвердил полковник Кошкарт. – Чем скорей у нас появятся потери, тем быстрей раскрутится это дело. Было бы хорошо, если б мы попали в рождественский номер. На рождество тираж, говорят, значительно увеличивается.

И, к ужасу капеллана, полковник Кошкарт поднял телефонную трубку, чтобы выдвинуть свой полк на добровольную бомбардировку Авиньона, а вечером попытался выгнать капеллана из офицерского клуба, и когда пьяный Йоссариан, злобно отшвырнув свой стул, яростно вскочил на ноги, чтобы устроить мстительный мордобой, а Нетли громко прошипел его имя, надеясь, что он опомнится, полковник Кошкарт вдруг побледнел от ужаса и малодушно пятился, пока не наступил на ногу генералу Дридлу, который раздраженно его оттолкнул и приказал ему обязать капеллана ежевечерне являться в клуб. Все это вызвало у полковника Кошкарта удрученную злобу – и страшная фамилия Йоссариана, опять прозвучавшая как сиплое предостережение надтреснутого колокола судьбы, и отдавленная нога генерала Дридла, за которую полковник Кошкарт тоже возлагал вину на капеллана, виноватого еще и в том, что невозможно было предугадать, как отреагирует очередной раз генерал Дридл на этого растреклятого божьего прислужника. Полковник Кошкарт ясно помнил – и будет помнить теперь до могилы, – что, впервые заметив капеллана в офицерском клубе, генерал Дридл поднял свое красное, распаренное от жары, навеки отравленное алкоголем лицо и долго смотрел тяжелым взглядом сквозь желтовато-дымное марево на одиноко притулившегося у стены пастыря полковых душ.

– Чтоб мне провалиться! – прохрипел генерал Дридл, грозно насупив свои клокасто-седые брови в медленном узнавании. – Это ведь капеллан там у стены? Да, не каждый день увидишь служителя божия в таком месте – среди картежной шушеры и грязной пьяни.

Полковник Кошкарт строго поджал губы и начал вылезать из-за стола.

– Совершенно с вами согласен, сэр, – обрадованно подхватил он в тоне нарочитого осуждения. – Просто непонятно, что нынче творится с духовенством.

– Оно становится лучше, вот что с ним творится, – одобрительно пророкотал генерал Дридл.

– Вы совершенно правы, сэр, – громко поперхнувшись, круто осадил себя полковник Кошкарт. – Оно становится лучше. Именно это я и хотел сказать, сэр.

– Тут-то, среди однополчан, и должен проводить свободное время полковой священник – ему надо видеть, как они упиваются и просаживают друг другу деньги, чтобы войти к ним в доверие и настроиться на их волну. А иначе как он внушит им веру в бога?

– Именно это я и хотел сказать, сэр, когда приказал ему явиться сюда, – дипломатично сказал полковник Кошкарт, с дружеской фамильярностью обняв капеллана за плечи и отводя его в уголок, где холодно приказал ему каждый вечер являться на дежурство в офицерский клуб, чтобы, пока люди упиваются и просаживают друг другу деньги, войти к ним в доверие и настроиться на их волну для успешного внушения им веры в бога.

Капеллан повиновался и регулярно приходил на дежурство в клуб, чтобы завоевывать доверие людей, которым хотелось поскорее от него избавиться, и его дежурства продолжались вплоть до того вечера, когда у стола для пинг-понга разразилась пьяная драка и Вождь Белый Овсюг так врезал без всякой причины полковнику Мудису по носу, что тот с размаху шлепнулся задом на пол, а генерал Дридл, ко всеобщему удивлению, радостно расхохотался – и хохотал, пока не увидел капеллана, глазевшего на него с отвисшей от ужаса челюстью. При виде служителя божия генерал Дридл окаменел. Он рассматривал его несколько секунд, стремительно теряя чувство юмора и быстро наливаясь угрюмым неодобрением, а потом опять повернулся к стойке бара и начал переминаться с ноги на ногу, как пьяный матрос. Полковник Кошкарт уже испуганно трусил к нему, отыскивая взглядом подполковника Корна в тщетной надежде получить от него какой-нибудь указующий знак.

– Да, не каждый день увидишь служителя божия в таком месте, – проворчал у стойки бара генерал Дридл, не глядя на полковника Кошкарта и вертя в громадной лапе пустой стакан. – Да, тут уж всякие сомнения побоку: далеко не каждый день увидишь служителя божия в таком месте – среди картежной шушеры и грязной пьяни.

Полковник Кошкарт с облегчением вздохнул.

– Да уж, сэр, – с гордостью подтвердил он. – Далеко не каждый.

– Ну а вы-то какого дьявола сидите тут сложа руки?

– То есть как, сэр? – удивленно помаргивая, спросил полковник Кошкарт.

– Вы думаете, вас украшает, что ваш капеллан шляется сюда каждый вечер? Когда бы я ни пришел, и он, дьявольщина, тут как тут!

– Вы правы, сэр, совершенно правы, – отозвался полковник Кошкарт. – Это меня нисколько не украшает. Но больше уж я сидеть сложа руки не буду и приму меры прямо сейчас.

– А разве не вы приказали ему сюда ходить?

– Нет, сэр, это подполковник Корн. Я и его сурово накажу.

– Не будь он церковником, – проворчал генерал Дридл, – я приказал бы вывести его отсюда и расстрелять.

– Да он вовсе не церковник, сэр, – услужливо сообщил генералу Дридлу полковник Кошкарт.

– Не церковник? А тогда какого дьявола у него на вороте серебряный крест?

– Это не крест, сэр. Это серебряный лист. Он подполковник.

– Ваш капеллан – подполковник? – с удивлением спросил генерал Дридл.

– Что вы, сэр! Он всего-навсего капитан.

– А тогда какого дьявола у него на вороте серебряный лист, если он всего-навсего капитан?

– У него на вороте не серебряный лист, сэр. У него на вороте серебряный крест.

– Ну-ка вали отсюда к чертовой матери, сукин сын, пока я не приказал вывести расстрелять ТЕБЯ!

– Слушаюсь, сэр!

Полковник Кошкарт, тяжко поперхнувшись, отошел от генерала Дридла и выгнал капеллана из офицерского клуба, выгнал почти так же, как два месяца спустя, когда капеллан попытался склонить его к отмене приказа об увеличении нормы боевых вылетов до шестидесяти и тоже потерпел полнейший крах, а сейчас капеллан не поддался безнадежному отчаянию только благодаря верной любви к жене, которую он обожал, страстно тоскуя по ней в разлуке, душой и телом, да любовной вере в мудрость и справедливость всеблагого, всемогущего, всеведущего, вездесущего, бессмертного, человечного, англосаксонского, англоязычного, проамериканского бога, который отчасти утратил, к ужасу капеллана, всеобъемлющее совершенство в его глазах. Очень уж многими испытаниями проверялась его вера. Существовала, конечно, Библия, но Библия была всего лишь книгой, печатной продукцией вроде «Холодного дома», «Острова сокровищ», «Этана Фрома» или «Последнего из могикан». Не удивительно ли – как спросил однажды Дэнбар, а капеллан по случайности услышал, – что глубочайшие тайны миротворения разъясняются людьми, которые не способны, из-за своего невежества, понять механизм выпадения дождей на земле? И мог ли Всеблагой Господь, в безграничной мудрости Своей, опасаться шесть тысяч лет назад, что люди сумеют построить башню до небес? Да и где они, эти проклятые небеса? Наверху? Внизу? Так ведь не было, не могло быть «верха» и «низа» в бесконечно расширяющейся вселенной, где даже огромное, величественное, ослепительно пылающее солнце постепенно угасало, предопределяя таким образом гибель земли. Настоящих чудес давным-давно не случалось, молитвы оставались без ответа, несчастья с одинаковой беспощадностью преследовали и достойных и недостойных – вот почему капеллан, человек разумный, подчинился бы доводам здравого смысла и утратил бы заповеданную отцами веру в Бога – наверняка утратил бы, отказавшись и от воинского звания, и от жизненного призвания, чтобы испытать судьбу рядового пехотинца, или артиллериста, или, быть может, капрала десантных войск, – не окажись он свидетелем таких таинственных явлений, как нагой человек на дереве в день похорон Снегги и загадочное, незабываемое, обнадеживающее пророчество лесного отшельника Флума через несколько недель после похорон: «Я вернусь к зиме».