Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 34 страниц)

Мисс Крэймер перестала разговаривать со своей лучшей подругой мисс Даккит из-за ее связи с Йоссарианом, однако по-прежнему всюду ходила за ней, потому что она была ее лучшей подругой.

Когда Йоссариан и мисс Даккит вставали, чтоб искупаться, мисс Крэймер тоже вставала и шла купаться, строго соблюдая обычную десятиярдовую дистанцию и молча осуждая их даже в воде. Если они хохотали и брызгались, она тоже хохотала и брызгалась; если они ныряли, ныряла и она; если они подплывали к песчаной косе, чтобы отдохнуть на песке, она тоже подплывала к песчаной косе и отдыхала. А когда, вволю наплававшись, они вылезали на берег, она тоже вылезала на берег и, вытерев полотенцем плечи, снова садилась в отчужденном отдалении на свое обычное место – спина прямая, как доска, а светлые волосы под солнечными лучами напоминают серебристый нимб. Мисс Крэймер собиралась опять заговорить с мисс Даккит, как только та раскается и попросит у нее прощения. Мисс Даккит предпочитала ничего не менять. Пока мисс Крэймер не объявила ей бойкот, она постоянно боролась с желанием легонько треснуть ее, чтобы она заткнулась.

Мисс Даккит восторгалась Йоссарианом и уже приступила к его перевоспитанию, надеясь коренным образом изменить. Она любила наблюдать, как он дремлет, обняв ее за плечи и уткнувшись щекой в песок, или угрюмо смотрит на бесконечные ряды волн, взбегающих, словно веселые щенята, на отлогий песчаный берег и с шорохом скатывающихся обратно в море. Ее не беспокоило его частое молчание. Она знала, что ему с ней хорошо, и прилежно маникюрила ногти, пока он спал или мрачно о чем-то размышлял, а изредка налетающий с моря теплый послеполуденный ветерок успокоительно шуршал, пересыпая сухой прибрежный песок. Ей нравилось смотреть на его мускулистую, покрытую ровным бронзовым загаром широкую спину, нравилось видеть, как он моментально воспламеняется, когда она вдруг прихватывает губами его ухо, нравилось несговорчиво мучить его до прихода темноты и становиться потом ласково покорной. А когда, утомленный ее ласками, он устало лежал рядом с нею на спине, она любовно целовала его, наслаждаясь блаженством, которое сумела ему даровать.

Йоссариан никогда не чувствовал одиночества наедине с чуткой, прекрасно умевшей молчать, не похожей на других женщин мисс Даккит. Его завораживал и ужасал безбрежный океан. Он мрачно думал, сидя возле мисс Даккит, которая беспечно полировала ногти, о людях, принявших смерть под водой. Их наверняка уже набралось больше миллиона. Где они? Какие существа поживились их плотью? Он представлял себе тяжкую толщу воды, не пропускающую в легкие воздух. На горизонте то появлялись, то исчезали малюсенькие рыбачьи лодки и военные катера, казавшиеся ему нереальными, словно далекий мираж: трудно было поверить, что в них сидят не кукольно крохотные, а самые обычные, торопящиеся куда-то люди. Он смотрел на едва заметную, как отдаленный риф, каменистую глыбу Эльбы, и его взгляд машинально обшаривал смыкающееся с морем небо в поисках призрачного полупрозрачного облачка, проглотившего Клевинджера. А за Эльбой лежала Италия, у берегов которой сгинул Орр. Клевинджер и Орр. Что с ними сталось? Однажды, стоя ранним утром на пристани, Йоссариан заметил в отдалении обросшее водорослями, подгоняемое волнами к берегу небольшое бревно, обернувшееся, когда он внимательнее всмотрелся, утопленником с бледно-лиловым одутловатым лицом – это был первый увиденный им воочию мертвец. Обуреваемый жаждой жизни, он жадно обнимал в минуты подобных воспоминаний мисс Даккит, чтобы ощутить под руками ее живую плоть. Он глядел на воду, готовый увидеть страшные останки Клевинджера или Орра, готовый к любым ужасам, кроме того, который преподнес ему в конце концов Маквот, когда его самолет, внезапно вспугнув спокойную тишину, возник словно бы ниоткуда над кромкой прибоя и со зловещим, устрашающе грохочущим ревом устремился вдоль берега к плоту, на котором бледный и костлявый, даже если смотреть издалека, Кроха Сэмпсон дурашливо подпрыгнул, чтобы дотянуться до самолета рукой, как раз в тот момент, когда из-за капризно вздохнувшего ветерка или мимолетного просчета Маквота самолет провалился вниз ровно настолько, чтобы рассечь лопастью винта подпрыгнувшего Кроху Сэмпсона напополам.

Даже у тех, кого не было тогда на берегу, отчетливо и навеки отпечаталось в памяти, что случилось потом. Кратчайшее и почти неслышное, но словно бы плотоядное тссс! заглушило вдруг на мгновение, как почудилось очевидцам, оглушительно грохочущий гул, и две ноги Крохи Сэмпсона – тощие, белые, скрепленные вверху ярко-красным лоскутом – застыли у края плота без отсеченного от них туловища на целую минуту, если даже не на две, а потом почти без брызг опрокинулись в воду, чтобы тут же всплыть и подрагивать на мелкой зыби двумя нетонущими, алебастрово-белыми, чудовищными из-за растопыренных пальцев подошвами Крохи Сэмпсона.

Пляж превратился в одержимый паникой ад. Внезапно возникшая рядом с Йоссарианом мисс Крэймер истерически рыдала у него на груди, а он обнимал ее рукой за плечи, пытаясь успокоить. Другой рукой Йоссариан поддерживал сотрясаемую рыданиями мисс Даккит с мертвенно-белым, еще более угловатым и длинным, чем обычно, лицом. Те, кого смерть Сэмпсона застала на берегу, неистово метались по пляжу, и крики мужчин звучали словно женские вопли. Голые купальщики судорожно хватали свои вещи, с ужасом косясь в сторону моря и как бы ожидая, что очередная волна вынесет на прибрежный песок омерзительный, окровавленный, оторванный от живого тела человеческий орган вроде печени, почки, легкого или желудка. А те, кого смерть Сэмпсона застала в воде, яростно рвались к берегу, но, забыв от страха, что по мелководью можно плыть, мучительно медленно продирались вперед бегом, то и дело отбрасываемые назад упругими, клейкими, вязкими, как им казалось, волнами. Кроха Сэмпсон окропил вокруг всех и вся. Заметив у себя на руке или ноге каплю крови, люди с ужасом и отвращением отшатывались от своих конечностей, словно хотели выпрыгнуть, вывернуться из собственной кожи. Постепенно толпа полуобезумевших голых людей отхлынула, неуклюже спотыкаясь и оступаясь, в лес, но и там каждый из беглецов очумело, затравленно, непрерывно оглядывался назад, и шелестящие листвой лесные заросли полнились одышливыми, истошными воплями. Йоссариан нетерпеливо подталкивал вперед шатающихся, нетвердо ковыляющих к лесу женщин, а потом, коротко матюгнувшись, ринулся обратно на пляж, чтобы помочь запнувшемуся о футляр своего фотоаппарата или запутавшемуся в одеяле, которое он тащил, Обжоре Джо – тот упал на подходе к ручью лицом в грязь и не подымался.

Когда Йоссариан добрался наконец до расположения эскадрильи, там уже все было известно. Люди в форме метались между палатками и бессмысленно орали или неподвижно стояли, как доктор Дейника и сержант Найт, задрав головы к небу и завороженно глядя на преступный, отчаявшийся, одинокий самолет, кругами уходивший вверх.

– Кто? – не успев перевести дух, крикнул Йоссариан, подбегая к доктору Дейнике и ощущая, что ему жжет глаза едкая горестная влага. – Кто в самолете?

– Маквот, – ответил ему сержант Найт. – Он совершал с двумя пилотами из пополнения тренировочный полет. И доктор Дейника тоже там.

– Я не там, а здесь, – встревоженно возразил доктор Дейника, скосив на сержанта Найта испуганный взгляд.

– Почему он не приземляется? – в отчаянии крикнул Йоссариан. – Почему лезет вверх?

– Боится, я думаю, – отозвался сержант Найт, не отрывая мрачного взгляда от подымающегося все выше самолета. – Он ведь знает, как его встретят на земле.

А Маквот продолжал полет, постепенно набирая в пологом вираже высоту, и, когда он шел по витку спирали на юг, его самолет почти терялся из глаз, а когда возвращался с моря и шел на север, то пролетал все выше над желтовато-бурыми холмами Пьяносы и взлетно-посадочной полосой аэродрома. Вскоре уже больше пяти тысяч футов отделяло его от земли. Шум двигателей превратился в шепотный шорох. Внезапно, когда самолет опять проходил над взлетной полосой, под ним вспыхнул светлый купол парашюта. Спустя несколько секунд раскрылся второй парашют и стал снижаться вслед за первым к поляне аэродрома. Самолет ушел на юг и через полминуты появился снова, сделав, как и предполагали стоявшие внизу люди, очередной виток быстро сужающейся спирали, а потом опять лег на крыло в крутом, но изящном вираже.

– Там еще двое, – сказал сержант Найт. – Маквот и доктор Дейника.

– Я не там, а здесь, – уныло возразил доктор Дейника. – Меня в самолете нет.

– Почему они не прыгают? – громко спросил себя сержант Найт. – Почему не прыгают?

– Это же бессмыслица, – пробормотал доктор Дейника. – Явная бессмыслица, – повторил он и закусил губу.

Но тут Йоссариан внезапно понял, почему не прыгает сам Маквот, – понял, почему он не будет прыгать, – и помчался за самолетом, махая руками, умоляюще вопя, чтобы он приземлился, ради бога, Маквот, но никто его не слышал – во всяком случае, не слышал Маквот, – и он, задыхаясь, прерывисто застонал, когда Маквот опять развернулся, качнул на прощание широкими крыльями, окончательно решил, что двум смертям не бывать, а на одну наплевать, и врезался в гору.

Полковника Кошкарта так удручила смерть Крохи Сэмпсона и Маквота, что он повысил норму боевых вылетов до шестидесяти пяти.

Глава тридцать первая

Миссис Дейника

Услышав, что доктор Дейника тоже погиб в самолете Маквота, полковник Кошкарт увеличил норму боевых вылетов до семидесяти.

Первым, кто понял, что доктор Дейника безвозвратно погиб, был сержант Боббикс, узнавший от дежурных контрольно-диспетчерского пункта, что его имя внесено в маршрутный лист, который заполнил перед вылетом Маквот. Сержант Боббикс смахнул слезу и вычеркнул доктора Дейнику из списков личного состава эскадрильи. Закусив дрожащие губы, он нехотя отправился поведать об его печальной участи Гэсу и Уэсу, но для этого ему предстояло пройти мимо жилой палатки врача, разбитой между палатками санчасти и КП, и он шагал, предусмотрительно глядя прямо перед собой, чтобы не вступать в беседу с угрюмо сидящим возле своей палатки тщедушным человечком по фамилии Дейника, ярко освещенным лучами предвечернего солнца. Сержант Боббикс мрачно размышлял о своем будущем, поскольку у него на руках оказалось теперь два мертвеца – Трупп из палатки Йоссариана, который не числился в списках эскадрильи, но, безусловно, погиб, и доктор Дейника, новый мертвец, который в списках числился, но погиб весьма условно, а значит, угрожал сержанту Боббиксу даже более серьезными административными осложнениями, чем Трупп.

Гэс и Уэс выслушали сержанта Боббикса со стоическим недоумением, но переживали свою утрату молча и никому о ней не говорили, пока к ним не пожаловал через полчаса сам погибший, чтобы они поставили ему – уже в третий раз за этот день – градусник, а потом измерили кровяное давление. Температура у него и всегда-то была немного пониженной, а теперь вдруг упала еще на полградуса ниже его обычной нормы. Безучастные взгляды помощников представились вдруг ему бесчувственными и совершенно бессмысленными.

– Что с вами творится? – едва сдерживая накипевшую злобу, выкрикнул он. – Вам вроде должно быть известно, что постоянно пониженная температура и вечно заложенный нос – ненормальное явление для живого человека! – Горестно фыркнув, он понуро подошел к шкафчику, где хранились медикаменты, чтобы отыскать там, во-первых, таблетки аспирина и сульфазила, а во-вторых, аргирол для лечения горла. Его маленькая головка с унылым лицом напоминала жалкую головенку шелудивого воробья, и он все время потирал собственные руки. – Посмотрите, какой я холодный! Вы уверены, что ничего от меня не скрываете? – подозрительно спросил он.

– Вы покойник, сэр, – признался ему один из помощников.

– Что-что? – в злобном негодовании вскинув голову, переспросил доктор Дейника.

– Вы покойник, сэр, – повторил второй помощник диагноз первого. – Вот, наверно, почему вы всегда такой холодный.

– Истинная правда, сэр, – подхватил первый помощник. – Вы, наверно, давно уже покойник, да мы не сумели вовремя поставить верный диагноз.

– Что за чушь вы тут порете, черт бы вас обоих подрал! – вскрикнул доктор Дейника, испуганно ощущая приближение гибельной беды.

– Это вовсе не чушь, сэр, – возразил ему второй помощник. – Документы удостоверяют, что вы взлетели в самолете Маквота для начисления вам летных часов. А поскольку вы не выбросились из самолета с парашютом, то, значит, разбились.

– Истинная правда, сэр, – подтвердил первый помощник. – Вам надо радоваться, что у вас и вообще-то есть температура.

– Вы что – спятили? – чувствуя, что сходит с ума, возопил доктор Дейника. – Я подам на вас рапорт сержанту Боббиксу о неподчинении своему командиру!

– Именно от сержанта Боббикса мы и узнали о вашей смерти, сэр, – объяснил ему один из помощников. – Он уже отправил рапорт в Военное министерство, чтобы оттуда послали похоронное извещение вашей жене.

Доктор Дейника протестующе взвизгнул и побежал объясняться к сержанту Боббиксу, который неприязненно посоветовал ему как можно меньше попадаться кому бы то ни было на глаза, пока не будет получено распоряжение о его останках.

– Послушай-ка, а он ведь и правда погиб, – уважительно отправил его на тот свет один из помощников. – Я, пожалуй, буду по нему скучать. Он все же был замечательный хмырь, верно?

– Это уж точно, был, – с похоронным вздохом отозвался второй. – Да только я-то, признаться, рад, что этому выродку пришел конец. Мне, знаешь ли, осточертело все время мерить ему кровяное давление.

Жену доктора Дейники отнюдь не обрадовало, что ее мужу пришел конец, и, когда ей вручили извещение о его гибели при исполнении воинского долга, она огласила вечернюю тишину Стэйтен-Айленда пронзительными воплями горестной скорби. Соседки кинулись ее утешать, а их мужья нанесли ей визиты соболезнования и втайне утешили себя надеждой, что она вскоре переберется в другой район, избавив их от необходимости выражать ей каждый день свое сочувствие. Почти неделю несчастная женщина была вне себя от горя. Однако с помощью героических усилий она пришла через неделю в себя и принялась размышлять о будущем, чреватом, как ей казалось, бедственными трудностями и для нее самой, и для ее детей. А когда она почти смирилась со своей тяжкой потерей, почтальон принес ей письмо из-за океана, подписанное фамилией доктора Дейники, который заклинал ее не верить плохим новостям. Письмо огорошило миссис Дейнику как гром среди ясного неба. Дату на письме она разобрать не смогла. Почерк был торопливый и малопонятный, однако стиль письма сразу же напомнил ей по жалобному тону прежние письма мужа, хотя в этот раз он жаловался и жалел себя даже горше, чем всегда. Осчастливленная до исступленных рыданий, миссис Дейника не меньше тысячи раз поцеловала замызганный и мятый конверт. Она сразу же написала мужу благодарное письмо с просьбой рассказать ей о происшествии во всех подробностях и телеграфно известила Военное министерство, что произошла досадная ошибка. Из Военного министерства очень быстро пришел официозно сварливый ответ, в котором сообщалось, что возможность ошибки у них полностью исключена и что миссис Дейника стала, по всей вероятности, жертвой психопата-садиста, склонного к патологическим шуткам, из эскадрильи ее мужа. А потом она получила свое нераспечатанное письмо к мужу с пометкой «Погиб в бою».

Миссис Дейника овдовела еще раз, но теперь ее печаль была отчасти смягчена официальным сообщением из Вашингтона, что она является единственной и полноправной наследницей страхового полиса для военнослужащих, оформленного на ее мужа, и может получить десять тысяч долларов в любое удобное для нее время. Отступление маячившей впереди голодной смерти вызвало на ее лице мужественную улыбку, вызвавшую в свою очередь ответную улыбку судьбы. На следующий же день ей пришло письмо из Управления по делам бывших военнослужащих с уведомлением, что она будет получать пожизненную пенсию, а сейчас может получить единовременное пособие на похороны мужа. В письмо был вложен чек Государственного банка на двести пятьдесят долларов. Улыбка судьбы расцветала постепенно все ярче. Не прошло и недели, как миссис Дейника получила письмо из Комитета общественного обеспечения, в котором говорилось, что по закону тысяча девятьсот тридцать пятого года о пенсионном страховании престарелых она будет получать ежемесячное пособие, пока младшему из ее детей не исполнится восемнадцать лет, а сейчас ей полагается разовая безвозвратная ссуда в двести пятьдесят долларов на похороны мужа. Со всеми этими письмами, удостоверяющими насильственную смерть, она обратилась в страховую компанию, где на доктора Дейнику было оформлено три страховых полиса по пятьдесят тысяч долларов каждый; страховая компания выплатила ей деньги сочувственно, уважительно и без всяких проволочек. Почти каждый новый день приносил новые дары. Ключ от индивидуального банковского сейфа открыл ей доступ к восемнадцати тысячам долларов наличными деньгами, о которых ничего не знало, а поэтому не могло потребовать соответствующих отчислений, налоговое управление, и к четвертому страховому полису на пятьдесят тысяч долларов. Братство студентов-медиков предоставило вдове доктора Дейники бесплатный кладбищенский участок для могилы, а какое-то другое братство, в котором состоял доктор Дейника, прислало ей чек на двести пятьдесят долларов с извещением, что это деньги на похороны ее мужа. Из местной Ассоциации врачей тоже пришел двухсотпятидесятидолларовый чек на похороны погибшего коллеги.

Мужья ее ближайших подруг начали всерьез ухаживать за ней, и она покрасила волосы. Ее благосостояние продолжало расти, и ей приходилось постоянно напоминать себе, что все эти сотни тысяч долларов ничего не стоят без мужа, с которым она могла бы разделить свою счастливую судьбу. Ей было совершенно непонятно, почему так много самых разных организаций озабочены похоронами доктора Дейники, а он мучительно боролся на Пьяносе за жизнь, преисполненный мрачных предчувствий насчет мертвого молчания жены в ответ на его отчаянное письмо.

Никто о нем не печалился, больше того – все летчики матерно проклинали его память за потворство полковнику Кошкарту в непрерывном повышении нормы боевых вылетов. Переписка о его смерти размножалась, как саранча, и каждый новый рапорт или ответ на него безапелляционно подтверждал или удостоверял предыдущие. Ему прекратили выдавать и денежное, и вещевое, и пищевое довольствие, так что он полностью зависел теперь от милосердия сержанта Боббикса и Мило Миндербиндера, считавших его мертвецом. Полковник Кошкарт отказался с ним разговаривать, а подполковник Корн пригрозил ему через майора Дэнби, что он моментально кремирует его вонючие останки, если он, мертвец несчастный, покажется в штабе полка. Кроме того, майор Дэнби сообщил ему по секрету на свой страх и риск, что в штабе ненавидят бортврачей из-за доктора Стаббза – неряшливого, патлатого и брыластого врача с дряблым двойным подбородком из эскадрильи Дэнбара, – который не таясь подстрекал летчиков к мятежу, официально освобождая по состоянию здоровья от несения службы всех пилотов, навигаторов, бомбардиров и стрелков, совершивших по шестьдесят боевых вылетов, что вызывало в штабе полка бурю негодования и ответные приказы, возвращавшие летчиков в строй. Боевой дух эскадрильи угасал на глазах, и за Дэнбаром учредили негласную слежку. Так что смерть доктора Дейники, одного из четырех полковых бортврачей, приняли в штабе с искренним удовлетворением и не собирались просить о замене.

Даже капеллан не мог в таких обстоятельствах вернуть к жизни доктора Дейнику. Его тревога сменилась покорной тоской, а внешностью он все больше напоминал хилую крысу. Мешки у него под глазами сморщились и почернели, а тело казалось бесплотным, как у затравленного призрака, – особенно при вечернем освещении или в лесу. Даже капитан Флум с ужасом отшатнулся, когда он отыскал его среди лесных чащоб, чтобы обратиться к нему за помощью. Гэс и Уэс безжалостно спровадили его из медпалатки, даже не поставив ему для утешения градусник, – и вот тут-то он наконец понял, что почти погиб и что спасти его могут только самые решительные, а главное, молниеносные действия.

Никто не мог помочь ему, кроме жены, и он нацарапал ей второпях паническое письмо с мольбой обратить внимание Военного министерства на его безысходное положение, а самой обратиться к полковнику Кошкарту – и верить только ему – за подтверждением, что он в самом деле ее муж, а не покойник или самозванец. Миссис Дейника была потрясена глубиной отчаяния, заключенного в этих неразборчивых каракулях. Ее замучило сочувствие, и она уже собиралась начать борьбу за его жизнь, но на следующий день почтальон принес ей письмо полковника Кошкарта, верить которому призывал ее сам отчаявшийся проситель.

«Ув. миссис, мистер, мисс или мистер и миссис Дейника, – так начиналось письмо, – слова не могут выразить всю глубину моей скорби при мысли о том, что ваш муж, сын, отец или брат погиб, ранен или пропал без вести…»

Сбитая с толку, обескураженная, испуганная или ошалевшая миссис Дейника отшвырнула недочитанное письмо, быстро собрала вещички и переселилась в мичиганский городок Лесинг, не пожелав, испугавшись, позабыв или не потрудившись оставить на старой квартире свой новый адрес.

Глава тридцать вторая

Йо-йо и его соседи по палатке

Орровская печка безотказно согревала палатку Йоссариана, когда наступили холода и китоподобные туши синевато-серых туч закрыли выцветшее небо, словно бронированные армады бомбардировщиков дальнего действия, базирующихся в Италии, при налете на Южную Францию для поддержки наступления союзнических войск, начавшегося двумя месяцами раньше. Всем было известно, что тощие ноги Крохи Сэмпсона выкинуты прибоем на пляж и лежат там, разлагаясь, подобно вилочной грудной кости с остатками гнилого мяса когда-то убитой, но не найденной охотником птицы. Все, включая Гэса с Уэсом и работников госпитального морга, считали, что прибрать их должен кто-нибудь другой, а не они, и уверили себя, что эти частичные останки Крохи Сэмпсона унесены волнами на юг, так же как полностью унесенные останки Клевинджера и Орра. А с наступлением холодов никто уж больше не прокрадывался, тайно и в одиночку, к берегу, чтобы удовлетворить свое патологическое любопытство, мимолетно глянув сквозь ветви прибрежных кустов на раздутые гнилостными газами ступни.

Солнечные дни кончились вместе с летом. А вместе с ними кончились и безопасные налеты. Начались ледяные дожди, наползли тусклые туманы, и они летали на боевые задания не чаще чем раз в неделю, когда вдруг ненадолго иссякал обложной дождь. По ночам над палатками угрюмо завывал ветер. Корявые низкорослые деревья скрипели и стонали, неумолимо напоминая по утрам полупроснувшемуся Йоссариану о ногах Крохи Сэмпсона, гниющих на мокром песке под холодными каплями октябрьского дождя, который наполнял непроглядную, ветреную и волглую ночную тьму тиканьем часового механизма с бесконечным заводом. Вспомнив ноги Крохи Сэмпсона, Йоссариан против воли возвращался мыслями к Снегги, замерзавшему до смерти на дюралевом полу в хвосте самолета и хранившему свою сокровенную тайну под застегнутым бронежилетом, пока Йоссариан обнажал, дезинфицировал и бинтовал его разодранное осколком бедро, а потом выплеснувшему ее на льдистый пол. Ночами, пытаясь уснуть, Йоссариан устраивал в уме перекличку всем знакомым ему мужчинам, женщинам и детям, которые уже отправились на тот свет. Он старался припомнить всех военных и просто всех взрослых людей, которых он знал в детстве: всех теток и дядьев, родителей и соседей, дедов, бабок, прабабок и прадедов, и собственных, и виденных в домах у друзей, всех жалких, обманутых судьбой и жизнью владельцев мелких лавочек, бессмысленно прикованных к своим прилавкам с раннего утра до позднего вечера. Все они тоже уже отправились на тот свет. Мертвецов становилось все больше и больше. А немцы продолжали сопротивляться. Смерть неотвратимо надвигалась, и он, похоже, попал в безысходную западню.

Йоссариана спасала от холода замечательная печка Орра, и он мог бы неплохо жить в своей теплой палатке, если б его не терзала память об Орре и банда жизнерадостных соседей по палатке, которые явились к нему однажды утром, после того как полковник Кошкарт затребовал – и меньше чем через двадцать четыре часа получил – четырех летчиков из экипажей пополнения, чтобы заменить ими Кроху Сэмпсона и Маквота. Йоссариан чуть не задохнулся от своего хрипатого, злобно протестующего стона, когда увидел их, устало притащившись после боевого вылета в свою палатку.

Эта четверка психовато ликовала, устраиваясь на новом месте и расставляя койки. Они топотали и ржали, как стоялые жеребцы. Увидев их, Йоссариан мгновенно понял, что они невыносимы. Искристая, кипучая энергия била в них через край, а дружили они чуть ли не с рождения. Терпеть их было невозможно. Это были шумные, самонадеянные, пустоголовые юнцы чуть за двадцать. До войны они учились в колледжах и были помолвлены с миловидными, чистыми девушками, чьи фотографии уже красовались на грубой каминной доске из цемента, сформованной Орром. Родительские деньги позволяли им играть в теннис, ходить на яхтах и заниматься верховой ездой. Один из них переспал с женщиной старше, чем он. Даже не зная друг друга, они были знакомы через своих знакомых в самых разных штатах, а учились с кузенами и кузинами своих друзей. Они слушали по радио репортажи о бейсбольных состязаниях и всерьез интересовались результатами футбольных матчей. Их радовала затянувшаяся война, давшая им возможность узнать, что такое настоящий бой. Они уже почти распаковались, когда Йоссариан выкинул их вон.

Он твердо объявил сержанту Боббиксу, что даже и разговаривать о них не желает, однако тот передал ему с унылой миной на своем желтовато-бледном лошадином лице приказ из штаба полка о вселении новых летчиков к Йоссариану, который жил в шестиместной палатке один. Новую палатку сержанту Боббиксу выдать отказались.

– Я живу вовсе не один, – хмуро возразил Йоссариан. – У меня есть сосед. Его фамилия Трупп.

– Вы же знаете не хуже меня, сэр, – устало сказал сержант Боббикс, косясь на столпившихся у входа в палатку новых офицеров, которые остолбенело слушали их удивительный диалог, – что Труппа сбили над Орвиетой. Вы знаете это даже лучше, чем я. Его машина шла рядом с вашей.

А почему ж вы не забираете у меня из палатки его вещи?

– Потому что он их не мог у вас оставить. Его нет в списках нашей эскадрильи. Прошу вас, капитан, не заводите опять этот разговор. Вы можете переселиться к лейтенанту Нетли. Я привел нескольких рядовых, и они перенесут, если понадобится, вещи.

Но бросить палатку Орра значило бросить самого Орра на посмешище и унижение этим безусым балбесам, которые ждали, развесив уши, когда им разрешат войти. Справедливость требовала, чтоб Йоссариан отстоял лучшую в полку палатку от зарившихся на все готовенькое необстрелянных молокососов. Но приказ есть приказ, как сказал ему сержант Боббикс, и он пустил их, ограничившись ненавистно извиняющимся взглядом да несколькими покаянными советами старожила, а они весело воспользовались его дисциплинированностью и быстренько расположились в чужом жилище как у себя дома.

Никогда еще Йоссариан не сталкивался с такими тяжелыми людьми. Их легкое отношение к жизни постоянно подавляло его. Им все время хотелось хохотать. Они игриво называли своего мрачного соседа Йо-Йо и, возвращаясь вечерами в палатку под мухой, всякий раз будили его, потому что их попытки вести себя тихо неизменно кончались громыханием уроненных в темноте вещей и сдавленным хихиканьем, а когда он просыпался и, сев на койке, начинал их материть, они разражались лошажьим ржанием и по-ослиному громогласными воплями самой нежной дружбы. В такие минуты он с наслаждением зарезал бы всех четверых. Они побаивались его и беспрестанно терзали проявлениями искреннего добросердечия, пытаясь как-нибудь ублажить. Они были беспечными, легкомысленными, дружелюбными, бесцеремонными, наивными и самонадеянными. Безмозглая бесшабашность позволяла им не жаловаться на жизнь. Они восторгались полковником Кошкартом и считали подполковника Корна мудрым остроумцем. Они побаивались Йоссариана и не боялись нормы в семьдесят боевых вылетов, уготованной им полковником Кошкартом. Привлекательные и чокнутые, они сводили Йоссариана с ума. Ему никак не удавалось объяснить им, что он старомодный и престарелый чудак двадцати восьми лет из иной эпохи и другого мира, что приятное времяпрепровождение не прельщает, а только утомляет его – да и они тоже надоедливо утомляют. Он не мог заставить их умолкнуть, они были хуже женщин. У них не хватало мозгов, чтобы тревожиться и мрачно воспринимать жизнь.

Вскоре к ним повадились шляться их дружки из трех других эскадрилий, превратив палатку Йоссариана в постоянное место для своих сборищ. Часто случалось так, что ему некуда было вечером деться. А главное, он не мог приводить к себе мисс Даккит. И на пляж не мог с ней ходить, потому что с утра до ночи лил холодный дождь. Об этом бедствии он вовремя не подумал, и теперь ему хотелось размозжить своим соседям их безмозглые головы или ухватить – каждого по очереди – за шиворот и мотню брюк, чтобы выкинуть раз и навсегда из палатки в мокрые заросли неистребимо вечнозеленых сорняков, или как они тут назывались, разросшихся между его личным писсуаром в виде ржавой кастрюли с дырчатым, пробитым гвоздями, дном и будкой общего сортира, вроде пляжной кабинки для переодевания, сколоченного из суковатых досок неподалеку от его палатки.

Но он не размозжил им всем головы, а поплелся однажды, надев калоши и черный дождевик, приглашать к себе на жительство Белого Овсюга в надежде, что его угрозы и скотские привычки разгонят на все четыре стороны этих четверых ублюдочно утонченных чистюль и он заживет по-прежнему. Занырнув из пронизанной колкой моросью тьмы в палатку к Белому Овсюгу, Йоссариан почти сразу понял, что ничего у него не выйдет, поскольку Белого Овсюга била знобкая дрожь и он собирался залечь в госпиталь, чтобы умереть там от воспаления легких. Чутье подсказывало ему, что время настало. У него болела грудь, и он постоянно кашлял. Даже виски его теперь не согревало. К тому же капитан Флум вернулся в их трейлер. Это было знамение, смысл которого представлялся Белому Овсюгу совершенно ясным.