Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 34 страниц)

– Там никого не осталось, – весело объяснил Йоссариану капитан Гнус. – Неужто не понимаешь? Они все сгинули. Их притон погорел.

– Погорел?

– Ну да, погорел. А их выкинули на улицу. – Капитан Гнус жизнерадостно расхохотался, и кадык у него на шее под щетинистой кожей резво задрыгался вверх и вниз. – Про них пронюхала военная полиция, и курятник распотрошили, а курочек поразогнали. Во смеху-то, наверно, было, а?

– Да за что? – воскликнул Йоссариан, и его охватила тревожная дрожь.

– А нам-то какое дело? – откликнулся капитан Гнус и широким жестом отстранил от себя эту чепуху. – Их всех повыкинули на улицу. А гадюшник прикрыли.

– И куда же делась девчонка – ну, сестренка Нетлиевой шлюхи?

– Выкинули, – ответил, хохоча, капитан Гнус. – Вместе с остальными пропадлами. На улицу.

– Да она же еще ребенок! – возмущенно вскрикнул Йоссариан. – И никого во всем городе не знает! Как же она теперь?

– А как хочет, – равнодушно пожав плечами, ответил капитан Гнус, но потом с радостным любопытством посмотрел на Йоссариана. – Эй, в чем дело? Ишь ведь как тебя проняло! А я, дурак, сразу не рассказал, чтоб ты жрал, оглоед, чего дают. Ну так жри сейчас. Да куда ты? Куда? Жри, тебе говорят, здесь, а я на тебя погляжу!

Глава тридцать девятая

Вечный город

Йоссариан летел без всяких документов в самоволку на самолете Мило Миндербиндера, который сидел за штурвалом в кресле первого пилота – самолет шел курсом на Рим – и, благочестиво поджав губы, укоряюще покачивая головой, с набожным смирением говорил Йоссариану, что ему за него стыдно. Йоссариан устраивает недостойный спектакль, разгуливая задом наперед по расположению эскадрильи с пистолетом на боку и отказываясь летать, сказал Мило Миндербиндер. Йоссариан кивнул. Это неуважение к однополчанам и предательство по отношению к командирам. Да и самого Мило он ставит в очень неловкое положение. Йоссариан кивнул. Люди начинают ворчать. Это же безнравственно – думать только о своей безопасности, когда настоящие патриоты вроде Мило, полковника Кошкарта, подполковника Корна и Уинтергрина не щадят усилий для приближения победы над врагом. Летчики, совершившие по семьдесят боевых вылетов, начинают ворчать, поскольку им необходимо дотянуть до восьмидесяти, и есть опасность, что кое-кто из них, зараженный дурным примером, тоже привесит к поясу кобуру с пистолетом и примется шастать по расположению эскадрильи задом наперед. На моральную стойкость личного состава гибельно действует безнравственность Йоссариана. Страна в опасности, а он к тому же ставит под угрозу неотъемлемое право американских граждан на свободу и независимость, пытаясь им воспользоваться.

Йоссариан согласно кивал, сидя рядом с Мило в кресле второго пилота, и старался не обращать внимания на его трепотню. Он думал о Крафте, Орре, Нетли, Дэнбаре, Крохе Сэмпсоне и Маквоте, обо всех несчастных, глупых и затравленных людях, которые встречались ему в Италии, Аравии и Северной Африке или бедствовали на пороге гибели в других районах мира, где он никогда не бывал, а Снегги и младшая сестра Нетлиевой шлюхи особенно тяготили его совесть. Он решил, что понимает, почему шлюха Нетли хотела убить его в отместку за смерть Нетли. Да, она имела право ему мстить. Ведь именно мужчины правили делами мира, и ей вместе со всеми женщинами было естественно винить его вместе со всеми мужчинами за те бедствия, которые сыпались на них как из рога изобилия; она имела основания ставить ему в вину злосчастную участь своей малолетней сестры и всех других детей, хотя он был ненавистен ей главным образом из-за Нетли. Кто-то должен иногда совершать поступки, взяв на себя заботу обо всех. Все преступники оказывались одновременно жертвами преступлений своих жертв, и кто-то должен был разомкнуть этот дьявольский, унаследованный от предков порочный круг. В некоторых областях Африки взрослые работорговцы крали детей и продавали их другим взрослым на мясо. Йоссариана поражали дети, которых приносили в жертву чудовищной свирепости людей. Да нет, часто думал он, дети добровольно обрекали себя на эту жертву – скрывая страданья, без всякого страха, – а иначе столь варварский обычай уже давно бы исчез, потому что даже жажду бессмертия или наживы люди не стали бы утолять, отнимая жизнь у детей.

Он старается потопить корабль, сказал Мило Миндербиндер, и Йоссариан опять согласно кивнул. Он паршивая овца в стаде, сказал Мило Миндербиндер. Йоссариан кивнул и стал слушать, а Мило сказал, что если ему не нравится, как полковник Кошкарт и подполковник Корн командуют полком, то он должен отказаться от американского гражданства. Йоссариан удержался и не сказал, что если Мило Миндербиндеру, полковнику Кошкарту и подполковнику Корну не нравится, как он воспринимает их командование полком, то они сами могут отказаться к чертям собачьим от американского гражданства. Полковник Кошкарт и подполковник Корн всегда старались помочь Йоссариану, сказал Мило Миндербиндер; разве не дали они ему медаль, не произвели в капитаны после налета на Феррару, когда он не сумел в первый раз точно выйти на цель? Йоссариан кивнул. Разве они не кормят его, не выдают ему каждый месяц прекрасное жалованье? Йоссариан кивнул. Мило был уверен, что они милосердно простят его, если он придет к ним с повинной и согласится совершить восемьдесят боевых вылетов. Йоссариан сказал, что подумает, и, затаив дыхание, возносил молитву об удачной посадке, пока Мило Миндербиндер приземлялся и уводил самолет с взлетно-посадочной полосы. Его самого поражало, как люто возненавидел он полеты.

Рим лежал в руинах. Аэропорт разбомбили восемь месяцев назад, и высокие валы каменного крошева громоздились, наваленные бульдозерами, с обеих сторон дороги, ведущей к воротам при въезде на аэродром, который опоясывала изгородь из колючей проволоки. Колизей, правда, уцелел, но Арка Константина была разрушена. А в квартире с тремя коридорами, где жила раньше шлюха Нетли, царил страшный разгром. Девицы сгинули, осталась только старуха. Окна были выбиты, и старуха, по-видимому, натянула на себя все свои кофты и юбки, а голову укутала в темную шаль. Она сидела, скрестив руки на груди, возле включенной электроплитки и кипятила в помятой алюминиевой кастрюле воду. Когда Йоссариан вошел, она громко разговаривала сама с собой, а увидев его, начала слезливо причитать.

– Сгинули, – простонала она, не дожидаясь вопроса и уныло раскачиваясь взад-вперед на скрипучем стуле.

– Кто?

– Все. Все несчастные девочки.

– Куда?

– Прочь. Их всех прогнали. Все сгинули. Все несчастные девочки.

– Кто их прогнал?

– Злые здоровенные солдаты в твердых белых шапках и с дубинами. Да еще наши carabinieri.^[41] Солдаты с дубинами прогнали бедных девочек на улицу. Им не дали даже как следует одеться. Бедные они, несчастные! Их выгнали, прямо в чем они были, на мороз.

– Они арестованы?

– Да нет, их просто выгнали. Выгнали, и все.

– Да почему они это сделали, если не хотели их арестовать?

– Я не знаю, – горестно всхлипнула старуха. – Я ничего не знаю. Кто теперь позаботится обо мне, когда всех бедных девочек выгнали и они сгинули? Кто обо мне позаботится?

– Да ведь должна же быть какая-то причина! – настаивал Йоссариан. Он ударил кулаком по ладони и сказал: – Не могли же они просто ворваться сюда без всякой причины и выгнать всех на улицу!

– Не было никакой причины, – стонала старуха. – Не было никакой причины.

– А по какому праву они явились?

– По двадцать второму.

– Что-что? – Йоссариан испуганно замер, и по спине у него поползли тревожные мурашки. – Повтори точно, что они сказали!

– Они сказали, у них есть такое особое право номер двадцать два, – как бы подтверждая кивками головы свои слова, повторила старуха. – Да-да, номер двадцать два. Они сказали, у них есть право делать что угодно, а мы не имеем права им мешать. Потому что это Поправка двадцать два.

– О чем ты мне тут плетешь? – яростно заорал сбитый с толку Йоссариан. – Кто, дьявольщина, тебе сказал про Поправку двадцать два? Откуда ты о ней знаешь?

– Солдаты в твердых белых шапках и с дубинами. Девочки плакали. «Разве мы делаем что-нибудь незаконное?» – говорят. А солдаты говорят «нет» и пихают их дубинами к дверям. «Так за что вы нас выгоняете?» – плачут девочки. А солдаты им говорят: «Поправка двадцать два». Девочки их спрашивают: «Какая такая поправка?» А солдаты опять: «Поправка двадцать два». Выгоняют, а сами твердят: «Поправка двадцать два, Поправка двадцать два». Что это хоть такое значит? Почему «Поправка двадцать два»?

– Они вам показали ее, эту Поправку двадцать два? – растерянно и злобно расхаживая по комнате, спросил у старухи Йоссариан. – Дали вам ее прочитать?

– Они сказали, им не надо давать нам ее читать. Они по закону не обязаны.

– По какому закону?

– Они сказали, по двадцать второму. Дескать, Поправка двадцать два.

– Чтоб им всем провалиться, бандюгам! – горько выкрикнул Йоссариан. – И ведь у них наверняка не было никакого документа. – Он остановился и беспомощно огляделся. – А где старик?

– Сгинул, – проскулила старуха.

– Куда?

– На тот свет, – объяснила старуха и, похлопав себя ладонью по голове, добавила: – Чего-то у него тут лопнуло. То был живой, живой, а через минуту гляжу, он уже мертвый.

– Да не мог он умереть! – упрямо заспорил было Йоссариан, однако сразу сообразил, что это правда, притом логичная правда: старик, по своему обыкновению, примкнул к большинству.

Йоссариан отвернулся от старухи и хмуро, с мрачным любопытством побрел по квартире, заглядывая в комнаты. Солдаты с дубинами вдребезги разбили все стеклянное. Разодранные занавески и скатерти валялись на полу. Стулья, столы и комоды были перевернуты или сломаны. Все, что можно искорежить и разрушить, было искорежено и разрушено. От обстановки квартиры не осталось почти ничего. Большего разгрома не смогли бы учинить даже самые свирепые дикари. Стекла были выбиты, и ночь заглядывала в окна призрачными черными зрачками. Йоссариан представил себе тяжелую поступь военных полицейских – на головах белые шлемы, в руках массивные дубинки, глаза фанатично полыхают сознанием своей священной правоты и вожделенного, раз навсегда присвоенного права ломать, крушить, истреблять и уничтожать. Все несчастные девочки сгинули кто куда, старик отправился на тот свет, и осталась только старуха, укутанная с головы до ног в древние тряпки, которая тоже здесь долго не протянет.

– Сгинули, – горестно заквохтала она, как только Йоссариан вернулся после своего обхода квартиры. – Кто теперь обо мне позаботится?

– А подружка Нетли? – пропустив ее жалобу мимо ушей, спросил Йоссариан. – Не было от нее каких-нибудь вестей?

– Сгинула.

– Я понимаю. Но, может, кто-нибудь слышал про нее? Может, знает, где она сейчас?

– Сгинула.

– А ее сестра? Что случилось с сестрой?

– Сгинула, – монотонно повторила старуха.

– Да ты понимаешь, про кого я спрашиваю? – резко выкрикнул Йоссариан и заглянул старухе в глаза, опасаясь, что она бредит. – Что случилось с ее младшей сестрой, с девчонкой?

– Сгинула, сгинула, – раздраженно пожав плечами, чуть громче захныкала старуха, разозленная его придирчивой настырностью. – Ее выгнали вместе со всеми на улицу. Выгнали, в чем она была, прямо на мороз.

– Ее кто-нибудь увел?

– Я не знаю. Я не знаю.

– О ней кто-нибудь позаботится?

– А обо мне кто-нибудь позаботится?

– Она ведь вроде никого здесь в городе не знает?

– Кто обо мне позаботится? Кто обо мне позаботится?

Йоссариан положил ей на колени пачку лир и, мимолетно подумав, что с помощью зла – а разве деньги не зло? – вполне можно творить добро, вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он злобно проклинал Поправку-22, хотя понимал, что ее не существует. Поправки-22 не существовало, он давно понял, что она выдумана, да только это не имело ни малейшего значения, поскольку, с одной стороны, все верили в ее существование, а с другой – тут-то и таилась подлая поправка ко всем человеческим законам, – не существовало реального документа, текст которого можно было бы отвергать или опровергать, изменять, критиковать или поносить, уничтожать, ненавидеть, пригвождать к позорному столбу, растаптывать ногами или раздирать в клочья и сжигать.

Стояла холодная темная ночь; промозглая пелена тумана окутывала улицы, постепенно оседая мельчайшими каплями на шершавые стены домов и пьедесталы памятников. Йоссариан вернулся к Мило Миндербиндеру и покаялся. Он признал себя виновным и, понимая, что лжет, пообещал летать на боевые задания до самого конца войны, если Мило согласится найти для него с помощью своих влиятельных знакомых младшую сестру Нетлиевой шлюхи, которая, как он надеялся, болталась на улицах Рима.

– Она двенадцатилетняя невинная девочка, Мило, – взволнованно объяснил Йоссариан, – и мне обязательно надо отыскать ее, пока не поздно.

– Так у меня есть для тебя прелестная двенадцатилетняя девственница, – выслушав его с благосклонной улыбкой, весело объявил Мило Миндербиндер. – Ей всего тридцать четыре года, причем растили ее очень строгие родители на безбелковой диете, и она начала жить…

– Мило, я говорю о ребенке! – в отчаянии перебил его Йоссариан. – Неужели ты не понимаешь? Она нужна мне вовсе не для постели. Я хочу ей помочь. У тебя ведь есть дочери, ты должен понять. Это маленькая девочка, о которой некому позаботиться, и она бродит одна-одинешенька по улицам Рима. Я хочу ее спасти! Неужели ты не понимаешь, про что я толкую?

Мило Миндербиндер понял и был глубоко тронут.

– Йоссариан, я горжусь тобой! – проникновенно воскликнул он. – В самом деле горжусь. Ты даже не представляешь себе, как мне отрадно видеть, что грубая похоть не подорвала твоих нравственных устоев. Да, у меня есть дочери, и я понимаю, про что ты толкуешь. Мы найдем эту девочку, можешь не сомневаться. Поедем со мной, и мы ее найдем, даже если нам понадобится перевернуть вверх тормашками весь город. Поехали, живо!

Йоссариан и Мило поехали в штабной машине с буквами «М и М» на дверцах в главное полицейское управление Рима, где их встретил смуглый и неопрятный комиссар с узенькими черными усиками и в расстегнутом кителе, лениво любезничавший до их прихода с дородной, украшенной бородавками и двойным подбородком дамой. Увидев Мило, он разразился такими радостно подхалимскими приветствиями, будто перед ним стоял по меньшей мере элегантный маркиз.

– Ах, marchese,^[42] Мило! – воодушевленно воскликнул он, равнодушно выпроваживая раздосадованную дородную даму за дверь. – Почему ж вы меня не предупредили, что собираетесь прийти? Я бы устроил грандиозный прием в вашу честь. Входите, входите, marchese. Вы что-то совсем нас забыли.

– Привет, Луиджи, – зная, что нельзя терять ни секунды, пренебрежительно, даже почти грубо сказал Мило Миндербиндер. – Мне нужна ваша помощь. Мой друг хочет найти девочку.

– Девочку, marchese? – неторопливо почесывая щеку, переспросил комиссар. – В Риме сколько угодно девочек. У американского офицера с этим не должно быть затруднений.

– Да нет, Луиджи, вы не поняли. Речь идет о двенадцатилетней девственнице, которую он должен найти как можно скорей.

– Так-так, теперь понятно, – проницательно отозвался комиссар. – Девственницу придется немного поискать. Но если ваш друг постоит на конечной остановке автобуса, куда приезжают девочки, чтобы найти работу, я…

– Луиджи, вы опять не поняли, – бесцеремонно оборвал комиссара Мило Миндербиндер, чем заставил его испуганно вскочить с побагровевшим лицом и сначала вытянуть руки по швам, а потом попытаться застегнуть китель. – Это именно девочка, старинная подруга семьи, и мы хотим ей помочь. Она еще ребенок. Она бродит одна по улицам города, и нам надо ее найти, пока она не попала в беду. Теперь-то вы понимаете? Мне очень важно ее найти. У меня есть дочь того же возраста, и мне сейчас важней всего на свете спасти несчастного ребенка, пока не поздно. Вы нам поможете, Луиджи?

– Да, marchese, теперь я понял, – сказал комиссар. – И сделаю все, что в моих силах. Только вот свободных людей у меня сегодня почти нет. Сегодня почти все мои люди брошены на операцию по пресечению подпольной торговли контрабандным табаком.

– Контрабандным табаком? – заинтересовался Мило Миндербиндер.

– Мило! – умоляюще вскричал Йоссариан, чувствуя, что все погибло.

– Да, marchese, – ответил комиссар. – Барыши от подпольной продажи табака такие огромные, что перекрыть пути контрабанде почти невозможно.

– В самом деле огромные? – уточнил Мило Миндербиндер, и его рыжевато-ржавые брови алчно изогнулись, а ноздри жадно втянули воздух.

– Мило! – тревожно воскликнул Йоссариан. – Не забывай о нашем деле!

– Да, marchese, – подтвердил комиссар. – Доходы фантастические. Контрабанда превратилась в национальное бедствие, это воистину национальный позор.

– Вы уверены? – с озабоченной улыбкой спросил Мило Миндербиндер и, словно в трансе, двинулся к двери.

– Мило! – завопил Йоссариан и бросился ему наперерез. – Мило, ты же обещал мне помочь!

– Контрабандный табак, – завороженно объяснил ему Мило Миндербиндер, продвигаясь к выходу. – Пропусти меня. Мне необходимо его перехватить.

– Подожди немного, нам же надо ее найти! – взмолился Йоссариан. – Ты перехватишь его завтра!

Мило Миндербиндер, будто оглохнув, стремился вперед – спокойно, но безостановочно и непреклонно, – он взмок от пота, в глазах у него мерцала слепая одержимость, а на подергивающихся губах блестели капельки слюны. Он протяжно, как от привычной боли, пристанывал и машинально повторял: «Контрабандный табак, контрабандный табак». Йоссариан понял, что разговаривать с ним бесполезно, и покорно отступил. Мило мгновенно исчез. Комиссар расстегнул китель и презрительно посмотрел на Йоссариана.

– Что вам здесь надо? – холодно спросил он. – Вы хотите, чтоб я вас арестовал?

Йоссариан вышел из кабинета и спустился по лестнице на темную, как склеп, улицу, а дородная дама с бородавками и двойным подбородком, увидев, что он уходит, вернулась в кабинет. Мило, разумеется, уже скрылся. Вокруг не светилось ни одного окна. Безлюдная, мощенная булыжником улица всползала на крутой холм. Через несколько кварталов она упиралась в ярко освещенный широкий проспект. Полицейское управление располагалось почти на дне низины; лампочки у входа потрескивали, будто сырые факелы. Сеялся мелкий холодный дождь. Йоссариан побрел по улице вверх. Вскоре его взгляду открылся небольшой уютный ресторан с красными бархатными шторами на окнах и голубой неоновой вывеской над дверью: РЕСТОРАН ТОНИ. ОТМЕННЫЕ НАПИТКИ И ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЕ ЗАКУСКИ. ВХОД ВОСПРЕЩЕН. Странная вывеска почти не удивила Йоссариана. В той извращенной действительности, которая окружала его, любые отклонения от нормы казались ему нормальными поправками. Черные, расчерченные косой моросью стены домов причудливо дрожали, и чудилось, что вся улица качается и дробится в промозглой тьме. Йоссариан поднял воротник и зябко запахнул свою теплую шерстяную куртку. Из темноты вынырнул босой мальчишка в тонкой рубашке и тонких драных штанах. У него были черные волосы, и он давно нуждался в стрижке, не говоря уж о носках и башмаках. На его болезненно-бледном лице застыла маска угрюмой печали. Он как бы нарочито с громким хлюпаньем чавкал босыми подошвами по лужам, и Йоссариан ощутил такую щемящую жалость к его несчастной нищенской доле, что ему захотелось размозжить ударом кулака, вышвырнуть из реальной жизни это печальное, бледное, болезненное лицо, которое напоминало о печальных, бледных, болезненных лицах всех итальянских мальчишек – несчастных, нестриженых и босых, – застигнутых непогодой в непроглядной ночи. Он заставил Йоссариана подумать про увечных, продрогших и голодных бродяг, про лишенных крова, бессловесных и верных матерей с безжизненно застывшими взглядами и младенцами на руках, которые жадно теребили голодными губами их безропотно обнаженные, мокнущие под льдистой моросью груди. Йоссариан подумал, что они переносят лишения с терпеливой покорностью коров, и сразу же, точно вызванная его раздумьями из небытия, перед ним вдруг возникла женщина с грудным ребенком, завернутым в черные лохмотья, на руках, и его обуяло желание размозжить голову и ей, потому что она напомнила ему о босоногом мальчишке в тонкой рубашке и тонких драных штанах, о дрожащей, замордованной, исстрадавшейся нищете, затопившей мир, способный предоставить кров, пропитание и справедливость лишь горстке бессовестных ловкачей. Господи, что за пакостный мир! Йоссариан попытался представить себе, сколько бедняков мается от голода и холода даже в его собственной процветающей стране, сколько жилищ надо назвать жалкими трущобами, сколько мужчин по-скотски напились, скольких жен беспощадно избили отчаявшиеся мужья, скольких детей запугали, замордовали и бросили. В скольких семействах не было сегодня ужина? Сколько сердец было разбито? Сколько людей покончит к утру жизнь самоубийством, сколько сойдет с ума? Сколько тараканов расплодится и сколько домовладельцев обогатится за счет погибающих бедняков? Сколько удач обернется неудачами, сколько победителей потерпит поражение и сколько богатых встанут утром бедняками? Сколько праведников окажется преступниками, мудрецов – дураками, храбрецов – трусами, честных людей – лжецами, верных – предателями, а хороших – плохими? Сколько высокопоставленных избранников народа продаст за гроши свою душу подонкам и у скольких вообще не окажется души? Сколько счастливых историй завершится несчастьем? Сколько прямых путей превратится в окольные тропы? Сколько уважаемых семей оскандалится, а крепких – развалится? Где искать хорошего человека? Если все это должным образом сложить, вычесть и подытожить, то хорошими окажутся только дети и, возможно, Альберт Эйнштейн да старый скрипач или скульптор где-нибудь в дремучей глухомани. Йоссариан угрюмо подымался по темной улице, страдая от мрачного одиночества и мучительного воспоминания о бледном босоногом мальчишке, пока не вышел на светлый проспект, где увидел группу военных из самых разных стран. Шестеро из них навалились на молодого лейтенанта с бледным мальчишеским лицом, который бился в падучей, и старались удержать ему руки, ноги, голову – каждый одну из частей тела, – чтобы лейтенант не покалечился. Он дергался и стонал и нечленораздельно мычал сквозь стиснутые зубы, а зрачки у него закатились под верхние веки. «Не давайте ему откусить себе язык», – мудро посоветовал самодеятельной команде спасателей стоявший рядом с Йоссарианом низкорослый сержант, и седьмой помощник бросился в общую кучу, чтобы спасти лейтенанту язык. Внезапно спасатели одолели эпилептические корчи и недоуменно уставились друг на друга, не понимая, что же им теперь делать с окостенело вытянувшимся на тротуаре лейтенантом. Их тупо недоуменные взгляды как бы взаимно генерировали во всех семерых паническую дрожь. «А почему бы вам не положить его на капот машины?» – подал им неспешный совет стоявший сзади Йоссариана капрал. В этом был смысл, и семеро спасателей положили молодого лейтенанта на капот автомобиля, плотно прижимая к тонкому железу дергающиеся в эпилепсии части тела. Справившись с этой задачей, они снова вопросительно уставились друг на друга. «А внизу-то ему было лучше», – снова выручил их стоявший за спиной Йоссариана капрал. Мысль была верная, и семерка спасателей принялась перекладывать лейтенанта с капота на тротуар, но, прежде чем они закончили эту операцию, к ним подъехал джип со слепящей поворотной фарой и двумя военными полицейскими на переднем сиденье.

– Что за свалка? – рявкнул водитель.

– У него припадок эпилепсии, – объяснил полицейским один из спасателей. – Мы не даем ему изувечиться.

– Он, стало быть, под арестом, – заключил полицейский.

– А что нам с ним теперь делать?

– Держите его под арестом, пока не опомнится! – гаркнул в ответ полицейский и, сипло расхохотавшись над своей шуткой, стремительно укатил.

Йоссариан вспомнил, что у него нет отпускного свидетельства, и, решив больше не задерживаться у этой слишком заметной группы, пошел дальше, навстречу смутным голосам, доносящимся из пасмурной тьмы. Широкий, затянутый серой сеткой мороси проспект освещали через каждые полквартала укрепленные на низких столбах фонари, вокруг которых клубилось жутковато сизое марево, слепо глохнущее в пелене бурого тумана. Откуда-то сверху, из окна, до Йоссариана донесся испуганно молящий женский голос: «Пожалуйста, не надо! Пожалуйста, не надо!» Хмурая молодая женщина в черном плаще и с пышной черной шевелюрой вынырнула ему навстречу из темноты и прошла, не подняв головы, мимо. Впереди, у здания министерства внутренних дел, пьяный молодой солдат притиснул пьяную молодую женщину к одной из коринфских колонн, а трое его пьяных товарищей по оружию сидели чуть ниже на широких ступенях с бутылками вина между ног. «Пжалшта, не надо, – уговаривала солдата молодая женщина. – Пжалшта, не надо, мне пора домой». Йоссариан посмотрел на них, и один из сидящих солдат, злобно выругавшись, запустил в него сверху бутылкой. Бутылка упала довольно далеко и с коротким приглушенным звоном разбилась об асфальт. Не меняя темпа и не вынимая рук из карманов, Йоссариан продолжал неспешно и вяло шагать вперед. «Подожди, курочка, – раздался сзади голос пьяного солдата, – теперь моя очередь». «Пжалшта, не надо, – просила его женщина. – Пжалшта, не надо». На следующем углу Йоссариан вдруг услышал звук лопаты, сгребающей снег, – этот совершенно невозможный здесь звук донесся до него из простроченной плотной моросью тьмы, в которой тонула узкая кривая улица, выходящая на проспект. Ритмично размеренный, будто в такт затрудненному от работы дыханию, скрежет металла об асфальт напугал его своей неуместностью до мурашливой дрожи; он торопливо пересек темную боковую улицу и быстро шел вперед, пока навязчивый, знакомый с детства металлический скрежет не заглох в отдалении у него за спиной. Теперь он наконец понял, куда попал: если идти не сворачивая, вперед, проспект вскоре выведет его к бездействующему фонтану в маленьком сквере; а потом, миновав еще семь домов, он доберется до офицерской квартиры. Внезапно ночную черную тишину взрезали пронзительные нечеловеческие вопли. Йоссариан подошел к перекрестку; фонарь на углу не горел, и контуры домов казались призрачно размытыми. На другой стороне поперечной улицы какой-то человек избивал дубиной собаку, мгновенно напомнив Йоссариану крестьянина из сна Раскольникова, зверски избивавшего кнутом свою лошадь. Йоссариан безнадежно силился ничего не видеть и не слышать. Собака, прижавшись к асфальту, пронзительно скулила, то бессмысленно дергая веревку, то обессиленно извиваясь под ударами, и ни разу не попыталась огрызнуться, но человек все бил, и бил, и бил ее по спине своей массивной, овального сечения дубиной. Вокруг стояла небольшая толпа зрителей. Приземистая женщина сделала шаг вперед и попросила его, чтобы он, пожалуйста, перестал. «Иди-ка ты…» – грубо рявкнул он, подымая дубину выше обычного, как бы с угрозой ударить женщину, которая униженно, без всякого протеста отступила в толпу. Йоссариан почти побежал, чтобы скорее оказаться подальше. Слякотная ночь полнилась нескончаемым ужасом, и Йоссариан подумал, что может себе представить, с каким чувством ходил по земле Христос, ощущая горестное отчаяние психиатра среди буйнопомешанных или тоскливое смятение человека, который предожидает кровавое злодеяние, уготованное ему людьми, а его водят по тюрьме для особо жестоких злодеев. Что за чудесное отдохновение должен он был испытать, встретив безобидного прокаженного! Еще через квартал Йоссариан увидел, как взрослый мужчина избивает худого мальчонку под взглядами других взрослых людей, явно не желающих вмешиваться. Йоссариан отпрянул, как если бы он столкнулся со смутно знакомым кошмаром. Ему почудилось, что он уже видел эту страшную сцену. Déjà vu? Зловещее совпадение потрясло его и напугало. То же самое он видел на предыдущем перекрестке, хотя здесь вроде бы все было иное. Во что превратился мир? Выйдет ли сейчас из толпы приземистая женщина с просьбой к мужчине, чтобы он, пожалуйста, перестал? Подымет ли тот руку, будто собираясь ударить и ее? Никто не пошевелился. Мальчонка монотонно скулил. Мужчина гулко бил его открытой ладонью по голове, и мальчонка падал, а он рывком подымал его и бил снова. Зрители угрюмо ежились, но ни один из них, похоже, не считал, что за истязаемого, почти потерявшего сознание мальчонку надо вступиться. На вид ему было не больше девяти лет. Какая-то женщина безмолвно всхлипывала, уткнувшись лицом в грязное посудное полотенце. У чахлого, давно не стриженного мальчонки текла из обоих ушей ярко-красная кровь. Йоссариана замутило, и, чтобы избавиться от этого жуткого зрелища, он поспешно пересек бесконечный проспект, вступил на тротуар и обнаружил у себя под ногами человеческие зубы, лежащие в лужицах слегка загустевшей крови, которую рябили, словно проворные остренькие пальцы, капли мелкого, но частого дождя. Осколки резцов и клыков, ослепительно белые на мокром черном асфальте, устрашающе захрустели. Йоссариан в ужасе отскочил, обошел на цыпочках эту отвратительную россыпь и, подняв голову, увидел в подъезде темного дома плачущего солдата с прижатым к лицу платком, которого поддерживали под руки два других солдата, нетерпеливо поджидая машину военной «Скорой помощи», проехавшую, однако, мимо и остановившуюся кварталом дальше, где несколько полицейских окружили одного штатского итальянца. Полицейские с пистолетами, дубинками и наручниками тесно сгрудились вокруг безоружного человека, который прижимал к груди пачку книг и, отчаянно сопротивляясь, истошно кричал. Глаза у него лихорадочно блестели, веки с длинными ресницами беспорядочно хлопали, будто крылья летучей мыши, а мучнисто-белое, оттененное черными волосами лицо кривилось гримасой безнадежного страха, но дюжие полицейские, не обращая внимания на его вопли, привычно схватили его за руки и за ноги и подняли вверх. Книги беспорядочной грудой ссыпались на мокрый асфальт. «Помоги-и-и-и-ите!» – захлебываясь в собственном вопле, надрывался итальянец, пока полицейские, распахнув задние дверцы, деловито запихивали его в «Скорую помощь».

«Помогите! Полиция! Помогите!» – выкрикнул последний раз итальянец, а потом дверцы захлопнулись, и машина с воем умчалась. Вопль окруженного полицейскими человека, взывающего к полиции о помощи, звучал смехотворно, однако отнюдь не смешно. У криво усмехнувшегося было Йоссариана пополз по хребту тревожный холодок, когда он вдруг осознал, что нелепый зов на помощь звучал весьма двусмысленно и предназначался, вполне вероятно, вовсе не полицейским с пистолетами, дубинками и наручниками, а героически предостерегал из могилы тех, кому следовало опасаться полиции, – если, правда, увезенный итальянец не просил помощи у другой, дружественной ему банды полицейских с пистолетами, дубинками и наручниками. Короче, крик: «Помогите! Полиция! Помогите!» – мог быть предупреждением об опасности, и Йоссариан, сочтя за благо понять его именно так, решил потихоньку скрыться. Он сошел с тротуара и едва не наступил на ногу массивной женщине лет сорока, которая двигалась ему наперерез, воровато и шкодливо оглядываясь на ковылявшую вслед за ней старуху лет под восемьдесят с толстыми, много раз обмотанными бинтом лодыжками. Сомневаться не приходилось – сорокалетняя удирала от восьмидесятилетней, и удирала весьма успешно: когда старуха подошла к краю тротуара, та была уже на середине широкого проспекта. Злорадная, глумливо опасливая и подлая ухмылка змеилась по ее губам. Йоссариан знал, что ему не составило бы труда помочь старухе: стоило ей горестно вскрикнуть, оповестить его о своей беде, и он в два прыжка настиг бы убегающую женщину, чтобы задержать ее до прибытия очередной банды полицейских. Но старуха проковыляла мимо со страдальчески злобным ворчанием, даже не заметив его, и вскоре сорокалетнюю скрыла сырая темень, а ее преследовательница беспомощно и одиноко остановилась, не понимая, в какую сторону ей идти. Йоссариан отвернулся и поспешил прочь, презирая себя за то, что не помог несчастной старухе. Теперь он сам воровато и шкодливо оглядывался, убегая от своего стыда и опасаясь, что старуха пустится за ним вдогонку, а поэтому благословляя пронизанную колючей моросью и почти непроглядную ночную тьму с бандой драных туч над крышами домов. Банды, повсюду банды, весь мир задавлен всевластием банд. Банды с дубинками подмяли под себя решительно все.