Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 34 страниц)

Он уныло уставился в окно, с горечью размышляя о своей судьбе. От нижних чинов всегда одни неприятности, думал он. Внизу, рядом со зданием штаба, виднелся тир для стрельбы по тарелочкам, который он приказал оборудовать, чтобы там совершенствовались в меткости только штабные офицеры, а генерал Дридл, устроив ему грубый разнос при майоре Дэнби и подполковнике Корне, распорядился допустить туда весь личный состав полка, даже нижние чины. Это был жуткий вечер, а тир так и торчит с тех пор у него в горле, как острая кость, горестно думалось полковнику. Генерал Дридл постоянно об этом помнил, ужасался он, прекрасно понимая, что тот давно и думать об этом забыл, а значит, совершилась вопиющая несправедливость, поскольку растреклятый тир должен был принести ему лакомые дары судьбы, хотя застрял вместо этого у него в горле, как острая кость. Полковник Кошкарт не мог сам решить, на благо себе оборудовал он тир или во вред, и очень жалел, что рядом нет подполковника Корна, который снова растолковал бы ему истинное положение дел, утихомирив на какое-то время его вечную тревогу.

Жизнь была очень сложной, очень трудной. Полковник вынул изо рта мундштук, опустил его стоймя в нагрудный карман рубахи и принялся удрученно грызть ногти на пальцах обеих рук. Все старались ему навредить, и он тоскливо думал, что только подполковник Корн мог бы вразумить его, объяснив ему в эту тяжкую минуту, как поступить с молебнами. Он почти не доверял капеллану, который был всего-навсего капитаном.

– Стало быть, вы считаете, что, если мы не допустим на молебен нижних чинов, это может сказаться на результатах? – спросил он.

Капеллан, чувствуя, что не понимает, о чем говорит полковник, растерянно замялся.

– Да, сэр, – немного помолчав, ответил он. – Боюсь, что такой поступок может неблагоприятно отразиться на нашей молитве о кучном бомбометании.

– Что-что? – неистово хлопая глазами, вскричал полковник. – Об этом я даже не подумал. Вы считаете, что бог способен рассеять, мне в наказание, наши бомбы?

– Да, сэр, – ответил капеллан. – Боюсь, что да.

– Так пропади они тогда пропадом, ваши молитвы! – в припадке гневной независимости воскликнул полковник. – На кой, спрашивается, черт устраивать молебны, от которых может быть хуже? – Презрительно хмыкнув, он снова сел за стол, сунул в рот пустой мундштук и задумчиво умолк. – А ведь, если здраво-то рассудить, – пробормотал он через несколько секунд себе под нос, – мыслишка с молитвами получается вшивая. В «Сатэрдэй ивнинг пост» на них и внимания могут не обратить.

Полковник Кошкарт с досадой отказался от своего плана, потому что разработал его самостоятельно и надеялся ярко продемонстрировать, когда тот будет успешно завершен, что вовсе не нуждается в подполковнике Корне. А отказавшись, почувствовал приятное облегчение, потому что боялся браться за него, не обсудив предварительно с подполковником Корном. Ему стало очень хорошо. Он значительно возвысился в собственных глазах, потому что, отвергнув сомнительный план, принял необычайно мудрое, на свой взгляд, решение, а главное, принял его без подсказки подполковника Корна.

– Это все, сэр? – спросил капеллан.

– Все, – ответил полковник Кошкарт. – Если вы не можете предложить что-нибудь другое.

– Да нет, сэр. Только…

– Вы хотите что-то сказать, капеллан? – словно бы оскорбленный подобной вероятностью, высокомерно осведомился полковник Кошкарт.

– Сэр, я должен довести до вашего сведения, что некоторые люди в полку очень удручены повышением нормы боевых вылетов до шестидесяти, – сказал капеллан. – Они просили меня поговорить с вами об этом.

Полковник молча смотрел на капеллана. Тот залился краской до корней своих рыжеватых волос. Не прерывая молчания, полковник довольно долго пытал его пристальным, холодным, ничего не выражающим взглядом.

– Скажите им, что идет война, – безучастно выговорил он наконец.

– Благодарю вас, сэр, я так и сделаю, – переполненный благодарностью за отмену пытки молчанием, пролепетал капеллан. – Но они-то хотели узнать, почему вы не затребуете новые экипажи из частей пополнения, которые стоят в Африке, – ведь тогда вам удалось бы без проволочек отправить их домой.

– Это административный вопрос, – отозвался полковник, – и не им его решать. – Он лениво указал рукой на корзины у стены. – Отведайте помидорчик, капеллан. Угощайтесь, угощайтесь, платить не нужно.

– Благодарю вас, сэр. Сэр…

– О, не стоит благодарности, капеллан. А вам, стало быть, нравится жить в лесу? Надеюсь, у вас там полный порядок?

– Благодарю вас, сэр. Сэр…

– Не стоит благодарности, капеллан. Известите нас, если вам что-нибудь понадобится.

– Благодарю вас, сэр. Сэр…

– Спасибо, что заглянули, капеллан. А сейчас меня ждет кой-какая важная работа. Не сочтите за труд сообщить мне, если вам придет в голову, как нам попасть на страницы «Сатэрдэй ивнинг пост».

– Безусловно, сэр. – Капеллан сделал над собой нечеловеческое усилие и, словно бросаясь в омут, бесстрашно сказал: – Меня особенно беспокоит один из наших бомбардиров, сэр. Йоссариан.

– Кто? – тревожно переспросил полковник, и в глазах у него промелькнуло смутное воспоминание.

– Йоссариан, сэр.

– Йоссариан?

– Да, сэр, Йоссариан. Ему очень худо. Боюсь, как бы он не совершил от отчаяния что-нибудь воистину непоправимое.

– Ему действительно очень худо, капеллан?

– Да, сэр, боюсь, что очень.

Полковник задумался, и в комнате опять воцарилась тяжкая тишина.

– Посоветуйте ему положиться на бога, – помолчав, сказал он.

– Благодарю вас, сэр, я так и сделаю, – пролепетал капеллан.

Глава двадцатая

Капрал Уиткум

В небе мутновато плавилось утреннее солнце, стояла безветренно-душная предсентябрьская жара. Подавленный и удрученный, капеллан медленно шел по галерее. Неслышно выбравшись из кабинета полковника Кошкарта – его коричневые, на мягкой резиновой подошве и с резиновыми каблуками башмаки позволяли ему двигаться почти бесшумно, – он сразу же начал горько проклинать себя за трусость. Его совесть требовала, чтобы разговор с полковником о шестидесяти боевых вылетах был решительным и твердым. Он собирался говорить независимо, убедительно, смело, он растерялся и отступил, как только почувствовал отпор. Он всегда постыдно отступал перед самоуверенными людьми, и его охватило привычное презрение к самому себе.

Он растерялся, однако, еще сильней, когда заметил буровато-серую бочкообразную фигуру подполковника Корна, который поднимался, неторопливо поспешая, ему навстречу по широкой лестнице, дугообразно возносящей желтокаменные ступени из громадного круглого вестибюля с темными, в сетке трещин мраморными стенами и темным, выложенным растрескавшейся плиткой затоптанным полом. Подполковник Корн страшил капеллана даже сильнее, чем полковник Кошкарт. Не молодой и не старый, в холодно поблескивающих очках без оправы на смуглом лице и абсолютно лысый, он откровенно не жаловал капеллана и часто бывал с ним груб. Капеллан панически боялся его отрывистых, едких реплик, а еще того больше – проницательно-циничного взгляда и, встречаясь с ним, мгновенно отводил глаза. Зато будто завороженный смотрел, как он то и дело нежно поглаживает широкими сплющенными пальцами свой куполообразный бугорчатый череп, или невольно рассматривал его брюхо с вечно выбивающимися из-под незатянутого ремня полами рубахи, отчего он казался противоестественно пузастым и преувеличенно приземистым, хотя роста был среднего. Лицо у него сально лоснилось, а от крыльев носа к раздвоенному квадратному подбородку тянулись глубокие, почти вертикальные морщины, словно бы подтверждавшие, что человек он ядовитый, надменный и неопрятный. Угрюмо глянув на капеллана, подполковник Корн, казалось, его не узнал, но, когда они поравнялись, бесстрастно проговорил:

– Приветствую вас, отец. Как дела?

– Доброе утро, сэр, – откликнулся капеллан, мудро полагая, что ничего другого от него не ждут.

Подполковник Корн продолжал подниматься, и капеллан подавил искушение напомнить ему, что он анабаптист, а не католик, и поэтому его необязательно или, верней, неправильно называть отцом. Он был почти уверен, что подполковник Корн превосходно все помнит и говорит ему «отец», да еще с таким вежливо-невинным видом, чтобы лишний раз принизить его веру.

Тот уже миновал капеллана, но вдруг повернулся к нему с такой свирепой подозрительностью, что капеллан оцепенел.

– Где вы взяли этот помидор, капеллан? – резко спросил он.

Капеллан удивленно посмотрел на зажатый в собственном кулаке помидор, которым одарил его полковник Кошкарт.

– Я взял его из корзины в кабинете у полковника Кошкарта, сэр, – пробормотал он.

– А полковник об этом знает?

– Знает, сэр. Он сам мне его дал.

– Тогда все в порядке, – успокоенно проговорил подполковник Корн. Он холодно улыбнулся и принялся затискивать большими пальцами обеих рук полы рубахи под ремень. Его глаза самодовольно блеснули тайным ехидством. – А зачем полковник Кошкарт вызывал вас, отец? – спросил он.

– Я не знаю, сэр, должен ли я… – на секунду онемев, начал капеллан.

– Чтобы вознести молитву издателям «Сатэрдэй ивнинг пост»?

– Да, сэр, – едва не усмехнувшись, ответил капеллан.

– Вот-вот, я так и думал, что он загорится этой шальной идеей, когда увидит последний номер журнала, – сказал подполковник Корн. Чутье не обмануло его, и он пренебрежительно рассмеялся. – Надеюсь, вы объяснили ему всю пагубную беспочвенность его затеи, капеллан?

– Он сам отказался от нее, сэр.

– Вот и хорошо, капеллан. Значит, вам удалось убедить его, что издатели не станут публиковать дважды одну и ту же историю ради прославления какого-то безвестного полковника? Прекрасно, капеллан. А как дела у вас в лесу? Трудностей нет?

– Нет, сэр. Все постепенно налаживается.

– Вот и хорошо. Я рад, что у вас нет жалоб. Обязательно сообщите нам, если возникнут какие-нибудь осложнения. Мы все желаем вам добра.

– Благодарю вас, сэр. Я так и сделаю.

Внизу разрастался многоголосый гул. Приближалось время обеда, и первые посетители уже наполняли два зала штабной столовой – для офицеров и нижних чинов, – расположенные друг против друга по разные стороны старинной ротонды. Подполковник Корн согнал с лица улыбку.

– Вы ведь обедали у нас пару дней назад, я правильно помню, капеллан? – многозначительно спросил он.

– Да, сэр, позавчера.

– Стало быть, правильно, – удовлетворился подполковник Корн. – Вы не беспокойтесь, отец. Я извещу вас, когда вам настанет время снова навестить штабную столовую.

– Благодарю вас, сэр.

Капеллан не был уверен, в какой из десяти офицерских и солдатских столовых ему следовало сегодня обедать, потому что график посещения разных столовых, составленный для него подполковником Корном, казался ему чрезвычайно замысловатым, а бумажку со своими записями он забыл у себя в палатке. Капеллан, единственный из офицеров, приписанных к штабу полка, жил не на территории штаба, где вокруг главного штабного здания – ветхого, но поместительного краснокаменного дома – размещалось еще несколько беспорядочно сгрудившихся строений, а в четырех милях от штаба, на опушке леса, между офицерским клубом и палатками одной из четырех эскадрилий, которые базировались на острове Пьяноса. Капеллан жил в просторной квадратной палатке, считавшейся и жильем, и служебным помещением. Шум офицерских попоек часто не давал ему по ночам спать, и он беспокойно ворочался на койке в своем почти бездеятельном полудобровольном изгнании. Принимая порой успокоительные таблетки, чтобы покрепче уснуть, он никогда не умел выбрать правильную дозу, а потом его несколько дней подряд грызла совесть.

Рядом с капелланом на поляне в лесу жил один-единственный человек – капрал Уиткум, его ординарец. Капрал Уиткум, атеист, был необычайно строптивым ординарцем, поскольку не сомневался, что может выполнять обязанности капеллана гораздо лучше, чем сам капеллан, а поэтому считал себя жертвой социальной несправедливости. Его палатка ничем не отличалась от палатки капеллана. Он начал относиться к своему начальнику с откровенно грубым презрением, как только удостоверился, что тот его не одернет. Палатки капеллана и капрала Уиткума стояли на расстоянии четырех или пяти футов друг от друга.

Жизнь капеллана была обустроена и регламентирована подполковником Корном. Подполковник Корн отселил его от остальных штабистов, полагая, что если он будет жить в палатке, как большинство его прихожан, то ему будет легче с ними сойтись – это во-первых. А во-вторых, постоянное присутствие капеллана при штабе создавало бы для офицеров уйму неудобств. Одно дело – быть связанным через капеллана с господом, считал подполковник Корн, против этого никто, разумеется, не возражал; и совсем другое – постоянно жить у него на глазах. В общем, как объяснял подполковник Корн майору Дэнби, пучеглазому и нервозному начальнику оперативного отдела, капеллан неплохо приуютился у них в полку: ему ведь надо только выслушивать рассказы о чужих бедах, хоронить мертвых, навещать увечных да совершать религиозные обряды. Причем похороны теперь случаются довольно редко, говорил подполковник Корн, потому что истребителей у немцев почти не осталось, а девяносто процентов из тех немногих летчиков, которых мы все же теряем, погибают за линией фронта или развеиваются прахом в облаках, куда капеллану доступ закрыт. Что же до богослужений, то они тоже не требуют от капеллана особых хлопот, поскольку совершаются раз в неделю и посещаются отнюдь не густо.

Постепенно капеллан приучил себя к мысли, что ему нравится жить на лесной поляне. Он был обеспечен всем необходимым, а поэтому не мог, так же как и капрал Уиткум, проситься на жительство в штабное здание. Он питался поочередно во всех полковых столовых – их было восемь, по две на эскадрилью, – а кроме того, делил каждую пятую трапезу с нижними чинами и каждую десятую с офицерами штаба. У себя дома, в штате Висконсин, капеллан очень любил садовничать, и его восхищало могучее плодородие здешней природы, когда он смотрел на густые заросли высокой, по пояс ему, травы, колючего мелколесья и непролазного кустарника, которыми он был отделен от мира, словно стеной. Весной он с удовольствием посадил бы вокруг палатки цветы – бегонию и циннию, например, – но не сделал этого, опасаясь злобных нападок капрала Уиткума. Капеллан искренне радовался своему лесному затворничеству, которое помогало ему проводить жизнь в созерцании и размышлениях. Сейчас к нему приходило гораздо меньше людей со своими горестями, чем раньше, и это наполняло его благодарностью. Капеллан не умел легко сходиться с людьми, и ему было трудно вести задушевные разговоры. Он скучал по своему семейству – жене с тремя маленькими детьми, – и жена тоже скучала по капеллану.

Помимо веры в бога, капеллан больше всего раздражал капрала Уиткума полным отсутствием предприимчивости и напористости. Если б дело поручили ему, размышлял капрал Уиткум, на богослужения ломился бы весь полк. В голове у него полыхал буйный фейерверк дерзновенных идей духовного возрождения – утренние трапезы, общественные мероприятия, коллективное лото «бинго», цензура, официальные письма родственникам убитых и раненых, – творцом которого он видел в мечтах себя. Но ему мешал капеллан. Эта помеха доводила его до бешенства, потому что он видел вокруг безграничные возможности для улучшений. Именно из-за таких людей, как капеллан, думал капрал Уиткум, религия пользуется столь дурной репутацией, и они оба живут на положении отверженных. В отличие от капеллана капрал Уиткум ненавидел их затворническую жизнь. Заместив капеллана, он собирался первым делом перебраться на жительство обратно в штаб, чтобы оказаться среди людей и в гуще событий.

Когда капеллан вернулся после вызова полковника Кошкарта на свою поляну, капрал Уиткум, стоя возле палатки в душновато-прозрачном мареве знойного дня, беседовал нарочито приглушенным голосом со странным пухлощеким человеком в бордовом вельветовом халате и серой фланелевой пижаме. Капеллан сразу понял, что это форменная госпитальная одежда. А оба собеседника сделали вид, что не поняли, кого они видят. Десны у пришельца были лиловые, на халате сзади красовался бомбардировщик «Б-25» среди оранжевых зенитных разрывов, а спереди виднелись шесть рядков бомб, означавших, что владелец халата совершил шестьдесят боевых вылетов. Капеллана так поразил его облик, что он сразу же отвел глаза. Собеседники оборвали разговор и напоказ молчали. Капеллан поспешно юркнул к себе в палатку. Повернувшись к ним спиной, он услышал – или вообразил, что услышал, – их ехидные смешки.

Следом за капелланом в его палатку вошел капрал Уиткум.

– Что нового? – требовательно спросил он.

– Да все по-старому, – глядя в сторону, ответил капеллан. – А ко мне никто не приходил?

– Притаскивался опять этот чокнутый – Йоссариан. Вот уж вредоносный тип, верно?

– Мне кажется, он вовсе не чокнутый, – возразил капеллан.

– Правильно, выгораживайте его, – оскорбленно сказал капрал Уиткум и, чеканя шаг, удалился.

Капеллану не верилось, что он опять оскорбил капрала Уиткума и тот действительно ушел. Едва он об этом подумал, капрал Уиткум вошел снова.

– Вы всегда защищаете чужаков, – осудил он капеллана. – А своих не поддерживаете. Вот в чем ваша беда.

– Я его вовсе не защищаю, – попытался оправдаться капеллан. – Просто высказал свое мнение.

– Ну а зачем вас вызывал полковник Кошкарт?

– Так, ничего важного. Он хотел поговорить со мной насчет молебнов перед боевыми вылетами, – сказал капеллан.

– Правильно, мне ничего не полагается знать, – пробурчал капрал Уиткум и вышел из палатки.

Капеллан пал духом. Он всегда старался вести себя как можно тактичней, но всегда, похоже, обижал капрала Уиткума. Он покаянно опустил голову и заметил, что навязанный ему подполковником Корном ординарец – навязанный, чтобы убирать у него в палатке и следить за чистотой одежды, – опять не вычистил ему башмаки.

Капрал Уиткум снова вошел в палатку.

– Ничего-то вы мне не рассказываете, – настырно прохныкал он. – У вас нет никакого доверия к своим. Вот в чем ваша беда.

– Совсем наоборот, – виновато возразил капеллан. – Я полностью вам доверяю.

– А как будет с письмами? – тотчас же спросил капрал Уиткум.

– Ох, не надо! – раболепно взмолился капеллан. – Я не могу сейчас говорить про письма. Прошу вас, не навязывайте мне этот разговор. Я обязательно скажу вам, если переменю решение.

– Вот, значит, как? – взъярился капрал Уиткум. – Правильно, сидите тут, утопайте в сомнениях, пока я делаю всю работу. А видали вы парня с картинками на халате?

– Он хочет со мной поговорить? – спросил капеллан.

– Нет, – сказал капрал Уиткум и ушел.

В палатке сгущалась душная жара, и капеллан почувствовал, что покрывается испариной. Он обессиленно сидел за шатким складным столиком, который служил ему письменным столом, и, не желая подслушивать, все же слышал конспиративно приглушенные голоса. Губы у него были плотно сжаты, взгляд ничего не выражал, а желтовато-коричневое, с неглубокими крапинками давних прыщей лицо напоминало по фактуре и цвету скорлупу недозревшего миндаля. Он мучительно пытался отыскать глубинные корни того угрюмого ожесточения, с которым относился к нему капрал Уиткум, но, так и не отыскав, снова решил, что когда-то непростительно его уязвил. Нельзя же было поверить, что тот навеки ожесточился из-за отвергнутых капелланом писем, которые он предлагал посылать родственникам убитых, или отказа капеллана развлекать по воскресеньям молящихся игрой в лото. Капеллан горько проклинал свое неумение ладить с людьми. Он давно уже собирался по-дружески расспросить капрала Уиткума, чем не угодил ему, но заранее стыдился того, что мог узнать.

Между тем разговор на поляне оборвался, и капрал Уиткум хихикнул. Пришелец прыснул приглушенным смешком. Несколько тревожных секунд капеллан с дрожью ощущал необъяснимую, ничем не обоснованную уверенность, что однажды он уже это пережил – в нынешней или прошлой жизни. Он попытался удержать, не упустить мимолетное ощущение, чтобы предугадать или даже предопределить дальнейшие события, но оно, как он и предчувствовал, бесследно истаяло. Déjà vu.^[23] Почти неуловимое, чреватое повторами смешение иллюзорного с реальным издавна преследовало капеллана, и он уже кое-что об этом знал. Знал, к примеру, что так проявляется парамнезия, и его очень занимали оптические следствия этого явления: jamais vu – никогда не виденное, и presque vu – почти увиденное. Иногда он вдруг пугливо замечал, что усвоенные им с детства представления, окружающие предметы или даже люди, которых он прекрасно знал, неузнаваемо изменяются, приобретая на мгновение чуждый, совершенно незнакомый для него облик – jamais vu. А порой ему почти открывалась в мгновенных прозрениях почти абсолютная истина, которую он почти видел – presque vu. Однако эпизод при захоронении Снегги, когда капеллан увидел на дереве голого человека, полностью сбивал его с толку. Déjà vu тут не подходило, поскольку у капеллана не было ощущения, что он уже видел голого человека на дереве при захоронении Снегги. Не подходило и jamais vu, поскольку нельзя было сказать, что капеллану привиделось нечто знакомое в незнакомом обличье. А поскольку он явственно видел голого человека, то presque vu не подходило тоже.

Где-то поблизости заурчал и с рокотом укатил джип. Так что же – галлюцинацией был голый человек на похоронах Снегги? Или он сподобился истинного откровения? От такой мысли его бросило в дрожь. Ему отчаянно хотелось открыться Йоссариану, но, начиная думать об этом происшествии, он всякий раз решал больше никогда о нем не думать, хотя сейчас, когда он все же подумал о нем, он не мог с уверенностью сказать, что когда-нибудь действительно о нем думал.

В палатку, как-то по-новому мстительно сияя, вошел капрал Уиткум и картинно оперся локтем на центральный столб.

– Знаете, кто этот парень в красном халате и с перебитым носом? – самодовольно спросил он. – Агент ОБП, вот он кто. Его прислали сюда с официальным заданием. Он приехал из госпиталя, чтобы провести расследование.

– Надеюсь, вам ничто не угрожает? – услужливо забеспокоился капеллан. – Или, может, нужна моя помощь?

– Мне-то не угрожает, – с ухмылкой сказал капрал Уиткум. – А вот вам угрожает. Они собираются взгреть вас за подпись «Вашингтон Ирвинг» на всех тех письмах, где вы подписывались как Вашингтон Ирвинг. Что вы на это скажете?

– Я никогда не подписывался как Вашингтон Ирвинг, – сказал капеллан.

– Со мной вы можете не темнить, – разрешил ему капрал Уиткум. – Вам не меня надо убеждать.

– Мне незачем темнить.

– Мое-то дело сторона. А они собираются уконтрапупить вас еще и за перехват корреспонденции майора Майора. Она же почти вся секретная.

– Да я-то тут при чем? – с горестным озлоблением удивился капеллан. – Ну как, скажите на милость, попадет ко мне его корреспонденция?

– Со мной вы можете не темнить, – повторил капрал Уиткум. – Вам не меня надо убеждать.

– Мне незачем темнить! – запротестовал капеллан.

– Ну а кричать-то на меня зачем? – оскорбленно окрысился капрал Уиткум. Он подошел к капеллану и с укоризной погрозил ему пальцем. – Я вас, можно сказать, спас, никто за всю вашу жизнь не оказал вам такой великой услуги, а вы не желаете это понять. Каждый раз, когда он пытался письменно доложить о вас своему начальству, какой-то цензор в госпитале вымарывал из его доклада все подробности. Он чуть не свихнулся, строча свои доклады. А я даже читать его письмо не стал – просто поставил на нем подпись цензора, и дело с концом. Вы только выиграете от этого во мнении его начальства из ОБП. Они сразу поймут, что нам незачем скрывать про вас правду.

– Но вы же вроде не имеете права досматривать письма, – в замешательстве пробормотал капеллан.

– Правильно, – подтвердил капрал Уиткум. – Досматривать письма имеют право только офицеры. Поэтому я расписался от вашего лица.

– Да ведь и у меня, по-моему, нет такого права.

– Все предусмотрено, – успокоил капеллана капрал Уиткум. – Я расписался от вашего лица, но не вашей фамилией.

– А разве это не подлог?

– И тут все предусмотрено, не волнуйтесь. Единственный, кто может обжаловать подделку подписи, – это тот, чью подпись подделали, так что я ради вашей безопасности выбрал имя умершего – подписался как Вашингтон Ирвинг. – Капрал Уиткум внимательно посмотрел на капеллана, будто в ожидании буйного протеста, а потом доверительно, со скрытой насмешкой сказал: – Мне пришлось быстро соображать, вы согласны?

– Ох, не знаю, – дрожащим полушепотом жалобно отозвался капеллан, искоса глядя в мучительном недоумении на своего ординарца. – Мне что-то непонятен ход ваших мыслей. Ну как я могу выиграть в чьем-нибудь мнении, если вы подписались за меня именем Вашингтона Ирвинга?

– Так они же уверены, что вы и есть Вашингтон Ирвинг. Неужели вам не ясно? А теперь они окончательно убедятся, что это вы.

– Да ведь именно в этом их и надо вроде бы разубедить, – неуверенно пролепетал капеллан. – А вы дали им в руки доказательство моей мнимой вины. Разве нет?

– Если б я знал, что вы такой злостный формалист, то даже не подумал бы вам помогать, – с негодованием заявил капрал Уиткум и вышел из палатки. Через несколько секунд он вошел снова. – Я вас, можно сказать, спас, никто за всю вашу жизнь не оказал вам такой великой услуги, а вы не желаете это усвоить. Вы не желаете усвоить, как надо выражать признательность. Вот в чем ваша беда.

– Простите, капрал, – сокрушенно извинился капеллан. – Простите, ради Христа. Мне, признаться, и самому непонятно, что я плету, – так меня ошеломил ваш рассказ. Я вам очень благодарен.

– А как насчет писем родственникам убитых? – немедленно осведомился капрал Уиткум. – Я бы прямо сразу сделал первые наброски.

У капеллана отвисла челюсть.

– Ох, нет, – простонал он. – Только не сейчас.

Капрал Уиткум рассвирепел.

– Я ваш лучший друг, а вы не желаете это осознать, – возмущенно прорычал он и вышел из палатки. – Я хочу вам помочь, – входя в палатку, объявил он, – а вы не желаете это замечать. Вам же угрожает страшная опасность. Агент ОБП помчался в госпиталь, чтоб написать про вас новый доклад в связи с помидором.

– О чем вы говорите? – испуганно сморгнув, спросил капеллан.

– О том помидоре, который вы прятали в кулаке, когда появились на поляне. Да вот же он! Вы и сейчас его прячете.

Капеллан разжал пальцы и удивленно воззрился на обретенный в кабинете полковника Кошкарта помидор. Он торопливо положил его на стол.

– Мне дал этот помидор полковник Кошкарт, – объяснил он, с ужасом понимая, как смехотворно звучит его объяснение. – Он долго настаивал, чтоб я его взял.

– Со мной вы можете не темнить, – сказал капрал Уиткум. – Мне-то безразлично, украли вы его или нет.

– Украл? – изумленно воскликнул капеллан. – Да зачем стал бы я красть помидор?

– Вот и нас это сначала поставило в тупик, – признался капрал Уиткум. – А потом агент ОБП решил, что вы, возможно, спрятали в помидоре какие-то важные секретные документы.

Капеллан так и осел под тяжестью этого невыносимого обвинения.

– Не прятал я в помидор секретных документов! – с простотой отчаяния выкликнул он. – Да если уж на то пошло, я и брать-то его не хотел. Вот он, перед вами, возьмите его, если хотите. Возьмите и проверьте.

– Не хочу я его брать.

– Возьмите, пожалуйста, – еле слышно попросил капеллан. – Мне хочется от него избавиться.

– Не хочу я его брать! – рявкнул капрал Уиткум и с гневным лицом вышел из палатки, едва сдерживая ухмылку ликующего торжества, потому что он завел себе с помощью подлога могучего союзника – агента ОБП – и опять сумел притвориться перед капелланом глубоко удрученным.

Бедный Уиткум, вздохнув, подумал капеллан и снова решил, что болезненные странности ординарца лежат на его совести. Он молча, уныло и бездумно сидел за столом, дожидаясь возвращения капрала Уиткума. А когда его преувеличенно твердые шаги затихли в отдалении, пригорюнился еще сильней. Ему ничего не хотелось делать. Он решил подкрепиться вместо обеда двумя плитками шоколада с орехами из своего армейского сундучка и запить их тепловатой водой из походной фляги. Ему казалось, что вокруг клубится плотный туман мрачной безысходности, и он не видел ни малейшего просвета впереди. Его очень беспокоило, кем он предстанет в глазах полковника Кошкарта, когда тот узнает, что он взят под подозрение как Вашингтон Ирвинг, и кем он уже предстал в его глазах, когда завел с ним разговор о шестидесяти боевых вылетах. Мир утопал в несчастьях, и при мысли об этом капеллан тоскливо поник головой, понимая, что он никому не способен помочь, а себе и вовсе умеет только вредить.

Глава двадцать первая

Генерал Дридл

В глазах полковника Кошкарта капеллан был ничтожным пустяком, о котором он мгновенно забыл, потому что его внезапно ослепил новый угрожающий жупел – Йоссариан.

Йоссариан! При мерзостных звуках этого уродливого слова у полковника Кошкарта леденела в жилах кровь и жарко перехватывало дыхание. Когда капеллан неожиданно упомянул это безобразное имя – Йоссариан, – оно всколыхнулось в памяти полковника Кошкарта подобно звону зловещего колокола. А когда за капелланом захлопнулась дверь, воспоминания о голом человеке в строю нахлынули на полковника Кошкарта буйными волнами невообразимо унизительных для него подробностей. Он задрожал и взмок. Открывшееся совпадение было столь чудовищным и невероятным, что оно поневоле воспринималось как дьявольское знамение. Ведь голый человек, получивший в парадном строю «Боевой летный крест» из рук генерала Дридла, тоже звался Йоссарианом! А теперь некий Йоссариан угрожал ему осложнениями из-за его недавнего приказа об увеличении нормы боевых вылетов до шестидесяти. Хотелось бы ему знать, был ли это один и тот же Йоссариан!

Полковник Кошкарт встал и принялся в тяжкой тоске бродить по комнате. Его угнетала непостижимость происходящего. Голый человек в строю, безрадостно размышлял он, застрял у него в горле, как зазубренная кость. То же самое следовало сказать про таинственно переместившуюся на карте линию фронта перед бомбардировкой Болоньи и семидневную проволочку с уничтожением моста у Феррары, хотя уничтоженный в конце концов мост, бодро припомнил полковник Кошкарт, обернулся для него благодатным даром судьбы, несмотря на то что потерянный тогда при втором заходе самолет приходилось признать торчащей у него в горле костью, чего нельзя было сказать про медаль, полученную по его представлению бомбардиром, который повел свое звено на второй заход, – медаль, данная бомбардиру его полка, была для полковника Кошкарта благотворным даром судьбы, в отличие от самого бомбардира, навеки застрявшего у него в горле, словно пакостная кость, поскольку из-за второго захода был сбит самолет. И звался этот бомбардир, как вдруг с ужасом вспомнил полковник Кошкарт, тоже Йоссарианом! Так, значит, их было трое? Его глянцевитые глаза изумленно выпучились, и он судорожно оглянулся – мало ли что могло твориться у него за спиной! Всего час назад в его жизни не было ни одного Йоссариана, а теперь они начали выскакивать один за другим, будто черти из табакерки. Он попытался успокоиться. Ему пришло в голову, что Йоссариан – редкое имя, поэтому, возможно, не существовало трех Йоссарианов, а было только два Йоссариана или даже всего один Йоссариан… но это не имело никакого значения! Его подстерегал неотвратимый рок. Чутье подсказывало ему, что он приближается к необоримой вселенской катастрофе, и его мясистые, весьма объемистые телеса задрожали, словно встряхиваемое желе, когда ему представилось, что Йоссариан, кем бы он ни оказался, сыграет в его жизни роковую роль.