Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 34 страниц)

Глава двадцать шестая

Аафрей

Виноват во всем был отчасти Йоссариан, потому что, если б он не передвинул на карте линию фронта во время Достославной осады Болоньи, майор… де Каверли, возможно, не сгинул бы и помог ему спастись; а если б Йоссариан не приводил в солдатскую квартиру бездомных девиц, Нетли, возможно, не полюбил бы до беспамятства свою шлюху, увидев ее, обнаженную от талии и ниже, в одной из комнат солдатской квартиры, где шла азартная карточная игра и никто не обращал на будущую возлюбленную Нетли ни малейшего внимания. Сидя в жестком кресле, Нетли украдкой поглядывал на нее и немо восхищался тем спокойным мужеством, с которым она переносила всеобщее пренебрежение. Она утомленно зевнула, и Нетли был покорен навеки. Он никогда не встречал столь героического самообладания.

Она притащилась на пятый этаж, чтобы продаться банде пресыщенных солдат, которых всячески ублажали за стол и кров живущие в квартире девицы, а поэтому платная девка была им не нужна, даже и по дешевке, даже после того, как она, словно бы нехотя, исполнила перед ними стриптиз в надежде соблазнить кого-нибудь своим телом – большим, поскольку она была довольно полной и высокой, но статным, упругим и чувственно роскошным. Никто не обратил на нее внимания, и она, скорей усталая, чем разочарованная, начала одеваться, но потом села в кресло и сколько-то времени сидела неподвижно, без всякого интереса посматривая, как идет игра, и собираясь с силами, чтобы завершить нудный обряд одевания для дальнейших поисков клиентуры на панели. Немного отдохнув, она пошевелилась и замерла опять. Потом тяжело вздохнула, надела остальную одежду и ушла. Нетли выскользнул следом за ней, и когда Йоссариан с Аафреем явились часа через два в офицерскую квартиру, она кончала одеваться, почти точно повторяя последний этап ее пребывания у солдат, так что Йоссариан смог бы воочию представить себе, каково приходится капеллану с его мучительным ощущением постоянной повторяемости событий, если бы общую картину не нарушал Нетли, который стоял, засунув руки в карманы, и казался глубоко несчастным.

– Она собирается уходить, – невнятно промямлил Нетли. – Она не хочет оставаться.

– Так приплати ей и пользуйся до самого вечера, – посоветовал ему Йоссариан.

– Да она вернула мне все деньги, – признался Нетли. – Я ей надоел, и она решила поискать кого-нибудь другого.

Надев туфли, девица на мгновение замерла, предлагая себя угрюмым взглядом Йоссариану и Аафрею. Тонкий свитер соблазнительно облегал ее массивную, но высокую грудь и крутые бедра. Ненавистно отдающийся взгляд разбудил в Йоссариане страстное желание. Он встряхнул головой.

– Грязную подстилку и выкинуть не жалко, – равнодушно заметил Аафрей.

– Не говори так о ней! – просительно, но с гневным укором запротестовал Нетли. – Я не хочу ее отпускать.

– А что в ней такого особенного? – дурашливо осклабился Аафрей. – Шлюха, она шлюха и есть.

– И не называй ее шлюхой!

Девица безучастно пожала плечами и, чуть помедлив, легко шагнула к выходу из комнаты. Нетли суетливо бросился вперед и распахнул перед ней дверь. Когда она ушла, он горестно оцепенел, и на его выразительном лице явственно проступила глубокая печаль.

– Не горюй, Нетли, – с нарочитым сочувствием сказал Йоссариан. – Ее, наверно, можно будет найти. Мы же знаем, где ошиваются римские шлюхи.

– Пожалуйста, не называй ее так, – чуть не плача, взмолился Нетли.

– Прости, парень, – пробормотал Йоссариан.

– На улицах полно таких же смазливых шлюх, – бодро объявил Аафрей. – Хотя эту даже и смазливой не назовешь. – В его самодовольном смешке продребезжало многоопытное презрение. – А ты бросился открывать ей дверь, будто влюбленный.

– Я, наверно, и правда влюбился, – смутившись, но как бы думая о чем-то другом, сказал Нетли.

– Хо-хо-хо-хо! – звучно захохотал Аафрей. Он сморщился так, что его розовато-округлый лоб набух широкими мягкими складками, и принялся в шутовском изумлении смачно хлопать себя ладонями по бокам, обтянутым дорогой материей зеленоватого с прожелтью мундира. – Сильно сказано, малыш! Ты – влюбился – в эту? Ох и сильно же сказано, малыш! – У Аафрея было назначено на этот вечер свидание с девицей из службы Красного Креста, которая окончила шикарный аристократический колледж в Америке, а ее отец владел крупным химическим заводом. – Вот девушка для любви, – наставительно проговорил Аафрей, – не то что твоя потаскуха. К тому же она, похоже, всю войну не мылась.

– А мне наплевать! – в отчаянии вскричал Нетли. – И вообще заткнись! Я и разговаривать с тобой об этом не хочу!

– Заткнись, Аафрей, – сказал Йоссариан.

– Хо-хо-хо-хо! – продолжал веселиться Аафрей. – Представляю, что сказали бы тебе отец и мать, если б узнали про твои шашни с грязными проститутками вроде этой. Ведь родители у тебя чрезвычайно почтенные люди.

– А они не узнают, – решительно объявил Нетли. – Верней, узнают только после нашей свадьбы.

– Вашей свадьбы? – вконец развеселился Аафрей, и его солидное похохатывание обрело снисходительный оттенок. – Совсем, глупенький, зарапортовался. Да в твоем возрасте человек еще не способен понять, что такое истинная любовь, а разве без этого можно жениться?

Он считал себя серьезным знатоком истинной любви, поскольку истинно возлюбил Нетли-старшего и ту высокую административную должность, которую тот предоставит ему в своей фирме после войны в награду за дружескую любовь к Нетли-младшему. Аафрей был ведущий штурман и не мог определиться в жизни после окончания колледжа вплоть до начала войны. Добродушный и великодушный, он беззлобно прощал ведомым яростные проклятия, заблудившись на пути к цели и подставив их под плотный заградительный огонь. В тот вечер, когда Нетли полюбил безучастную шлюху, он заблудился на улицах Рима и не сумел встретиться с достойной любви девушкой из Красного Креста, которая окончила аристократический колледж и должна была унаследовать химический завод. В тот день, когда сбили Крафта, он заблудился на пути к Ферраре, а потом заблудился во время еженедельного плевого налета на Парму и попытался вывести самолеты к морю у Ливорно – это случилось почти сразу после того, как Йоссариан беспрепятственно сбросил все бомбы на не защищенный зенитками объект, а потом с удовлетворением закрыл глаза, расслабленно откинулся на бронеспинку своего кресла и уже совсем было собрался прикурить давно зажатую в кулаке сигарету. Но внезапно вокруг стали рваться снаряды, и Маквот заорал в переговорное устройство:

– Нас накрыли зенитки! Где мы? Что происходит?

Йоссариан мгновенно открыл глаза и с тревогой увидел, что впереди по курсу вспыхивают дымные шары разрывов, а на круглом, змееглазом лице Аафрея застыло самодовольно-спокойное любопытство. Перепуганный Йоссариан ошалело замер. У него как-то странно одеревенела нога. Маквот резко дернул штурвал на себя, и в наушниках Йоссариана задребезжал его голос, требующий команд по уходу из-под обстрела. Йоссариан попытался вскочить и оглядеться, но остался на месте. Он не смог пошевелиться! Он глянул вниз, и его стало мутить. Багровое пятно, быстро разрастаясь, устрашающе всползало по его рубахе вверх, как монстр из преисподней, готовый его сожрать. Он был ранен, да так, что страшней не придумаешь. Капельно взбухающие струйки крови, в нескольких местах пропитав штанину, медленно змеились на затоптанный пол, извиваясь и сплетаясь, словно мерзкие черви. Сердце у Йоссариана дало сбой. Страдая и содрогаясь от брезгливой дурноты, Йоссариан позвал Аафрея на помощь.

– Мне оторвало мошонку! Оторвало… Аафрей! – Аафрей не слышал, и, нагнувшись вперед, Йоссариан испуганно дернул его за руку. – Аафрей! На помощь! – чуть не плача, заорал он. – Я ранен! Я ранен!

– Что? – спросил Аафрей, глядя на Йоссариана с рассеянной улыбкой.

– Я ранен! На помощь!

– Я ничего не слышу! – кротко пожав плечами и дружески улыбаясь, откликнулся Аафрей.

– Да ты посмотри! – простонал Йоссариан, показывая на плещущуюся в кресле лужу и свежее багровое пятно на полу. – Я ранен, Аафрей! Помоги, ради Христа!

– Я не слышу! – терпеливо повторил Аафрей. Он приставил ладонь к своему пухлому уху, повернулся к Йоссариану в профиль и спросил: – Что ты говоришь?

– Неважно, – сказал Йоссариан, внезапно уставший от собственного крика и бессмысленной, безнадежной, обессиливающей злости. Он умирает, и никто этого не замечает… – Неважно.

– Что? – прокричал Аафрей.

– Мне оторвало мошонку! Ты что – не слышишь? Я ранен в промежность!

– Ну ничегошеньки не слышно! Что ты сказал?

– Я сказал – неважно! – выкрикнул Йоссариан, чувствуя себя вялым, но лихорадочно продрогшим.

Аафрей огорченно покачал головой и чуть ли не прижал к лицу Йоссариана свое похабное, как белая клецка, ухо.

– Громче, дружище! – крикнул он. – Громче!

– Проваливай, ублюдок! – всхлипнул Йоссариан. – Проваливай, проклятый помешанный ублюдок! – Ему захотелось прибить Аафрея, но не было сил, чтобы сжать кулаки. Он решил поспать – и потерял сознание.

Йоссариана ранило осколком в бедро, и, придя в себя, он увидел Маквота, который стоял рядом с ним на коленях и что-то успокоительное делал с его ногой. Йоссариан ощутил благодарное облегчение, хотя и заметил за спиной у Маквота херувимски пухлую ряшку Аафрея, глядящего на него с безмятежным любопытством. Йоссариан вымученно улыбнулся Маквоту и спросил, кому он доверил их корыто. Маквот, по-видимому, его не услышал; сердце у Йоссариана тревожно заколотилось, и, набравши в легкие побольше воздуха, он повторил свой вопрос как можно громче.

– Слава богу, ожил! – посмотрев на Йоссариана, с облегченным вздохом воскликнул Маквот. Смешливые морщинки, разбегающиеся в стороны от уголков его глаз, устало углубились, а лицо лоснилось от пота и копоти. Он заботливо обматывал ногу Йоссариана длинным бинтом из бортовой аптечки; а на внутренней стороне бедра, где саднила рана, Йоссариан ощущал мягкий ватный тампон. – За штурвалом Нетли, – сказал Маквот. – Он чуть в голос не разрыдался, узнав, что ты ранен. Ему померещилось, да и сейчас небось чудится, что рана смертельная, ну, он и распсиховался. У тебя задета на бедре артерия, но мне удалось остановить кровь. Я вколол тебе небольшую дозу морфина.

– Вколи еще.

– Немного попозже. Когда рана снова начнет болеть.

– Да она у меня и сейчас уже болит.

– Двум смертям не бывать, – пробормотал Маквот и вколол Йоссариану в руку ампулу морфина.

– Скажи Нетли… – начал Йоссариан, но мир перед его глазами багрово помутился, баритонно загудел, и он опять потерял сознание.

Очнувшись в машине «Скорой помощи», он ободряюще улыбнулся доктору Дейнике, чтобы хоть немного развеять его мрачное уныние, но мир опять розовато замутился, стал быстро темнеть, и он погрузился в бездонную тьму небытия.

Вынырнув из черной бездны, он открыл на секунду глаза, удостоверился, что лежит в госпитальной палате, и тут же уснул. Проснувшись – на этот раз по-прежнему в госпитале, – он ощутил, что запах эфира улетучился, и обнаружил на соседней койке, отделенной от него проходом, Дэнбара, утверждавшего, однако, что он вовсе не Дэнбар, а какое-то фортиори. Тронулся, подумал про него Йоссариан и попытался скорчить скептическую мину, но уснул опять, а проснулся окончательно то ли через ночь, то ли через сутки – с подсчетом времени у него тогда не очень-то ладилось, – и поскольку сестер в палате не было, он осторожно вылез из кровати без посторонней помощи. Пол под ним качался, словно плотик у берега на Пьяносе, а когда он ковылял через проход к койке Дэнбара, швы на внутренней стороне бедра подергивали ему кожу, будто кусачие хищные рыбки; он подошел к изножию Дэнбаровой койки и убедился, что тот сказал ему правду: на температурном листе он значился лейтенантом Энтони Ф. Фортиори.

– Что за дьявольщина, Дэнбар?

Лейтенант Э. Фортиори слез со своей койки и знаком предложил Йоссариану выйти в коридор. Опасливо хромая и хватаясь по дороге за все, что попадалось ему под руки, Йоссариан выбрался из своей палаты и притащился в соседнюю, где Фортиори остановился возле койки какого-то весьма затравленного на вид пациента с прыщавым лицом и скошенным подбородком. При их появлении он приподнял голову и, подперев ее рукой, искательно глянул на Фортиори. Тот показал ему через плечо большим пальцем на дверь и лаконично скомандовал:

– Сгинь, гнида!

Затравленный пациент вскочил и поспешно сгинул. Фортиори лег на его койку и превратился, судя по температурной карточке на спинке койки, в Дэнбара.

– Это был Фортиори, – объяснил он Йоссариану. – У тебя в палате не оказалось свободной койки, поэтому я использовал воинское звание в личных целях и прогнал его на мое место. Использовать воинское звание в личных целях очень, знаешь ли, приятно. Советую попробовать и тебе. Причем советую попробовать прямо сейчас, а то ты валишься, насколько я понимаю, с ног.

Йоссариан действительно валился с ног. Он глянул на худосочного пациента с желтовато-задубевшим лицом, лежащего справа от Дэнбара, ткнул через плечо большим пальцем и сказал:

– Сгинь, гнида!

Сосед Дэнбара злобно напыжился и угрюмо нахмурился.

– Он майор, – пояснил Йоссариану Дэнбар. – Я бы на твоем месте выбрал гниду рангом пониже и заделался бы, к примеру, младшим лейтенантом Гомером Ламли. Тогда твой отец стал бы членом Законодательной ассамблеи штата, а сестра – невестой чемпиона по лыжам. Скажи ему, что ты капитан.

– Я капитан, – сказал Йоссариан, повернувшись к левому соседу Дэнбара, который испуганно затаился на своей койке. – Сгинь, гнида! – приказал ему Йоссариан, ткнув большим пальцем через плечо.

Пациент поспешно вскочил и задал стрекача. Йоссариан лег на освободившуюся койку, чувствуя, что его мутит и прошибает липкий пот. Он обессиленно уснул, а когда через час проснулся, снова захотел стать Йоссарианом. Выяснилось, что отец-законодатель и сестра – невеста чемпиона по лыжам не приносят ему особого удовлетворения. Дэнбар пришел вместе с ним в его палату и послал Э. Фортиори на свое место. Гомер Ламли в их палате не появлялся. Зато появилась медсестра мисс Крэймер, которая принялась радостно шипеть на них, как сырая головешка. Она приказала Йоссариану немедленно лечь, но загородила проход к его койке, и он не смог ей подчиниться. Ее миловидное лицо стало еще гаже, чем было. Чувствительная и добросердечная, она бескорыстно радовалась чужим помолвкам, свадьбам, дням рождения и юбилеям, даже если это случалось с абсолютно незнакомыми ей людьми.

– Вы в своем уме? – гневно осведомилась она у Йоссариана, с негодованием тряся перед его глазами осуждающим пальчиком. – Мы не позволим вам загнать себя на тот свет!

– Я сам себе хозяин.

– А ваши ноги? Мы не допустим, чтоб вы потеряли ногу!

– Я сам хозяин своей ноги.

– Ничего похожего! – вскинулась мисс Крэймер. – Это государственное имущество. Как любой другой инвентарь, вроде клизмы или клистира. Пока вы учились на летчика, в вас вложили огромные деньги, и мы не позволим вам разбазаривать правительственные капиталовложения.

Йоссариан не считал себя государственным имуществом, а свои ноги – правительственными капиталовложениями. И не мог подойти к своей кровати, потому что мисс Крэймер загораживала ему дорогу. У него отчаянно разболелась голова, а мисс Крэймер лезла к нему с какими-то вопросами. Он ткнул большим пальцем через плечо и сказал ей:

– Сгинь, гнида!

Она влепила ему зубодробительную оплеуху, и он едва не упал, а когда размахнулся, чтобы дать ей сдачи, ноги у него подкосились, и если б не подоспела сестра мисс Даккит, неминуемо упал бы. Поддержав его, мисс Даккит сурово спросила:

– Что у вас тут происходит?

– Он не желает ложиться! – ревностно отрапортовала мисс Крэймер. – И унижает мое достоинство при исполнении служебных обязанностей.

– Она назвала меня клистиром, – невнятно пожаловался Йоссариан.

– Вы будете ложиться? – холодно спросила его мисс Даккит. – Или мне надо взять вас за ухо и самой уложить в постель?

– Попытайтесь, – вызывающе сказал Йоссариан.

Мисс Даккит взяла его за ухо и уложила в постель.

Глава двадцать седьмая

Мисс Даккит

Медсестра Сью Энн Даккит была рослая, худощавая, зрелая женщина с прямой спиной, округлым задом, маленькими грудями и угловато аскетическим, типичным для уроженки Новой Англии лицом, которое могло показаться и очень красивым, и очень противным. Кожа у нее была розовато-белая, глаза как буравчики, а нос и подбородок – удлиненно остренькие. Искусная, исполнительная, благоразумная и строгая, она не боялась ответственности и сохраняла рассудок в любой самой трудной ситуации. На нее всегда можно было положиться, а она во всех критических случаях полагалась только на себя и ни у кого не просила помощи. Йоссариан искренне ей сочувствовал и решил, что должен помочь.

На следующее утро, когда она наклонилась у изножия его койки, чтобы расправить ему простыню, он воровато и сноровисто запустил руку ей под юбку. Она звонко взвизгнула и конвульсивно подпрыгнула, но недостаточно высоко, чтобы сразу освободиться, и дергалась, дрыгалась, извивалась и вырывалась не меньше пятнадцати секунд, прежде чем ей удалось наконец обрести свободу и в ужасе отступить с пепельным, судорожно дрожащим лицом к койке Дэнбара, который внимательно следил за происходящим и, когда она оказалась достаточно близко, привскочил на своей койке и обнял ее сзади, как пылкий любовник. Она опять пронзительно взвизгнула и отпрыгнула к Йоссариану, чтобы снова оказаться на крючке и опять отскочить, вроде теннисного мячика с ногами, к Дэнбару, бдительно поджидающему удобного мгновения, чтобы облапить ее снова. Однако на этот раз она вовремя вспомнила о нем и успела отшатнуться в сторону, а он, промахнувшись, нырнул, словно пловец, головой вперед в проход между койками, глухо стукнулся черепом об пол и отключился.

Очнулся он на полу, с расквашенным носом и теми самыми мучительными симптомами – тошнота и головокружение, – которые постоянно симулировал. Палата гудела, словно растревоженное гнездо шершней. Мисс Даккит рыдала, а Йоссариан, притулившись рядом с ней на краешке койки, виновато ее утешал. Начальник госпиталя, полковник медицинской службы, гневно рычал, глядя на Йоссариана, что не позволит пациентам приставать с непристойными вольностями к своим сестрам.

– Ну чего вы привязались к человеку? – печально спросил полковника Дэнбар, морщась на полу от боли в висках, которая пульсировала в такт его словам. – Что он вам сделал?

– Я про вас говорю! – сановито рявкнул ему тощий полковник. – Вы думаете, вам разрешат здесь такое вытворять?

– Ну чего вы привязались к человеку? – осанисто рыкнул ему в ответ здоровенный Йоссариан. – Он же не нарочно разбил себе голову – он просто упал.

– Я и про вас говорю! – разъяренно взвился полковник. – Вы у меня заречетесь хватать моих сестер за… за разные места!

– Я не хватал сестер за заразные места, – отрекся Йоссариан.

– А где у них заразные места? – поинтересовался Дэнбар.

– Вы что – психи? – взвизгнул, отступая, побледневший полковник.

– Он-то определенно псих, – уверил полковника Дэнбар. – Ему, например, снится по ночам, что он держит в руке живую рыбу.

– Ему… что? – словно бы споткнувшись на бегу, переспросил полковник и с чуть брезгливым изумлением глянул в наступившей тишине на Йоссариана.

– Ему снится по ночам, что он держит в руке живую рыбу.

– Какую именно рыбу? – въедливо подхватил полковник, повернувшись к Йоссариану.

– Не могу вам сказать, – ответил Йоссариан. – Я не различаю рыбьих пород.

– А в какой руке вы ее держите?

– В разных, – сказал Йоссариан.

– Это зависит от породы, – услужливо уточнил Дэнбар.

– От породы? – нахмурившись, пробормотал полковник и подозрительно уставился на Дэнбара. – Ну а вы-то откуда знаете такие подробности?

– Как же мне не знать, – с рассудительной заботливостью сказал Дэнбар, – если я ему тоже снюсь и все вижу?

Полковник растерянно покраснел, но тут же мобилизовался и глянул на приятелей по сновидениям с холодной непримиримостью.

– Поднимайтесь-ка и ложитесь в постель, – приказал он сквозь зубы Дэнбару. Потом покосился на Йоссариана и с легкой гадливостью добавил: – А про ваши идиотские сны я слушать не намерен. У нас найдется специалист, который выяснит, что с вами творится во сне.

– Как вы думаете, – осторожно обратился к Йоссариану майор Сэндерсон, кряжистый и мягко улыбчивый специалист по психиатрии, к которому приказал отвести Йоссариана полковник, – почему ваши сновидения показались полковнику Ферриджу несколько… хм… непристойными?

– Я думаю, – уважительно ответил Йоссариан, – что это случилось из-за специфических особенностей моих сновидений или самого полковника Ферриджа.

– Превосходно сказано! – возрадовался ответу майор Сэндерсон с черной, как вакса, щеткой волос на голове и в скрипучих солдатских башмаках. – По определенным причинам, – доверительно сообщил он, – полковник Ферридж издавна напоминает мне глупыша. Он, знаете ли, не очень-то верит в психиатрию.

– А вы, вероятно, без особой симпатии относитесь к этой породе птиц? – предположил Йоссариан.

– Что верно, то верно, – признался со скрипучим смешком майор Сэндерсон и любовно потянул себя за отвислый второй подбородок, словно это была бородка. – А вот ваш сон кажется мне прелестным, и надеюсь, он снится вам достаточно часто, так что мы сможем постоянно его обсуждать. Не хотите ли сигаретку? – Йоссариан отказался, и майор Сэндерсон понимающе улыбнулся. – Как вы думаете, – поинтересовался он, – почему у вас возникло столь острое нежелание взять у меня сигарету?

– Я только что докурил свою. Вон мой окурок, еще дымится в вашей пепельнице, видите?

– Весьма остроумное объяснение, – усмехнувшись, заметил майор Сэндерсон. – Однако вскоре, надеюсь, мы выясним и настоящую причину. – Он небрежно завязал шнурок на башмаке и переложил свой желтый линованный блокнот со стола к себе на колени. – Ну а рыба, которую вы видите во сне? Давайте поговорим о вашей рыбе. Это всегда одна и та же рыба?

– Трудно сказать, – ответил Йоссариан. – Я не очень-то разбираюсь в рыбах.

– А что она вам напоминает?

– Другую рыбу.

– А другая рыба?

– Еще какую-нибудь рыбу.

Майор Сэндерсон с некоторым разочарованием откинулся на спинку стула.

– Вам нравится рыба? – спросил он.

– Не особенно.

– А как вы думаете, – торжествующе вопросил майор Сэндерсон, – почему у вас возникло столь болезненное отвращение к рыбе?

– Да она какая-то квелая, – объяснил ему Йоссариан, – ни то, как говорится, ни се. И к тому же костлявая.

– Весьма искусное объяснение, – понимающе закивал майор Сэндерсон, растянув губы в льстивой и неискренней улыбке. – Но вскоре, надеюсь, мы выясним и настоящую причину. Ну а рыба из вашего сна? Она вам нравится?

– Да нет, пожалуй.

– Значит, не нравится? Вы испытываете к ней вражду? У вас возникают агрессивные эмоции?

– Да нет. Она мне, пожалуй, скорее нравится.

– Значит, она вам нравится.

– Да нет. У меня, собственно, не возникает никаких чувств. Я в этом отношении и сам как рыба.

– Однако минуту назад вы утверждали, что она вам нравится. Это же явное противоречие. Вы согласны?

– Да, сэр. Тут у меня явное противоречие, вы безусловно правы.

Майор Сэндерсон горделиво записал толстым черным карандашом у себя в блокноте – «Противоречие».

– А как вы думаете, – подняв на Йоссариана взгляд, спросил он, – почему два ваших утверждения о рыбе содержат в себе очевидное противоречие?

– По-видимому, во мне уживаются амбивалентные чувства к рыбе.

Услышав слова «амбивалентные чувства», майор Сэндерсон радостно вскочил на ноги.

– Так вы понимаете? – хлопнув от счастья в ладоши и крепко прижимая их друг к дружке, воскликнул он. – Ах, вы не представляете себе, в каком я прозябаю одиночестве из-за необходимости врачевать людей – а ведь для этого мне надо с ними разговаривать! – которым глубоко наплевать и на психиатрию, и на мою работу, и на меня. Я почти физически ощущаю, как во мне зреет комплекс неполноценности. – Его лицо тревожно исказилось. – И у меня нет сил, чтобы перебороть этот комплекс.

– В самом деле? – сочувственно промямлил Йоссариан, поспешно придумывая, что бы еще сказать. – Но почему, собственно, вы обвиняете себя, видя пробелы в образовании у других?

– Это глупо, я понимаю, – по-девичьи хихикнув, согласился майор Сэндерсон. – Но мне, знаете ли, всегда было очень важно, чтобы меня уважали. Я достиг половой зрелости немного позже, чем другие юноши моего возраста, и постоянно испытывал… хм… все связанные с этим фактом трудности. А сейчас испытываю горячее желание обсудить их с вами как можно скорей и подробней. Я охотно начал бы именно с меня… но боюсь, что не имею на это права. Полковник Ферридж наверняка осудит нас, если узнает, что мы обсуждали мои затруднения за счет ваших. Итак, я покажу вам сейчас несколько чернильных пятен, чтобы выяснить, о чем напоминают вам различные конфигурации и цветовые оттенки.

– Не утруждайте себя, доктор. Мне всё напоминает о сексе.

– Правда? – воскликнул осчастливленный майор Сэндерсон, как бы боясь поверить своим ушам. – Ну, теперь-то мы многое поймем. А вам снятся иногда полноценные сексуальные сны?

– Мои сны о рыбах – это сексуальные сны.

– Нет-нет, я имею в виду истинно сексуальные сны – с истязаниями и насилием, с надрывами и блаженством, когда вы страстно рыдаете над своей жертвой, не зная, чем бы еще выразить ей свою ненависть и любовь, – вот про какие сны я хотел бы с вами поговорить. Они вам снятся?

– Мои сны о рыбах как раз такие сны, – умудренно задумавшись на мгновение, определил Йоссариан.

Майор Сэндерсон отшатнулся, словно ему дали пощечину.

– В общем конечно, – с натужным безразличием согласился он, и Йоссариан сразу заметил мгновенно вспыхнувшую в нем недоверчивую враждебность. – Но мне-то нужно, чтобы вам приснился именно такой сон, о котором я говорил, – нам необходимо выяснить, как вы к нему отнесетесь. Ну, и на сегодня, я думаю, достаточно. До следующего нашего собеседования постарайтесь найти ответы на заданные вам вопросы. Эти собеседования, знаете ли, не менее тягостны для меня, чем для вас.

– Тут главное Дэнбар, – сказал Йоссариан.

– Дэнбар?

– Ну да, поскольку он все это затеял. Сон-то его.

– Ах его? – ухмыльнулся майор Сэндерсон, и к нему вернулась прежняя уверенность. – Дэнбар, насколько я понимаю, тот самый злостный индивид, чьи похабные художества приписывают обычно вам. Я угадал?

– Ну, не такой уж он злостный.

– А вы, значит, готовы отстаивать его до последнего вздоха?

– Ну нет, до последнего не готов.

Майор Сэндерсон ядовито улыбнулся и записал в своем блокноте – «Дэнбар».

– Почему это вы хромаете? – желчно спросил он, глядя, как Йоссариан ковыляет к двери. – И с чего вдруг обмотали ногу бинтом? Вы что – спятили или отроду не в себе?

– У меня на ноге рана. Из-за нее-то я и попал в госпиталь.

– Нет у вас никаких ран! – злорадно возразил майор Сэндерсон. – А в госпиталь вы попали из-за камней в слюнной железе. Вам бы поостеречься, а то, глядишь, доумничаетесь до желтого дома. Вы вон и так уже не помните, с чем вас поместили в госпиталь.

– С раной на ноге, – уперся Йоссариан.

– Ладно, передайте привет вашему Дэнбару, – заглушив ехидным хихиканьем его реплику, проговорил майор Сэндерсон. – И скажите ему, что я просил его почаще видеть ваш сон.

Однако Дэнбара теперь постоянно мучили головокружения и тошнота, а голова у него болела еще с прежних времен, и ему было не до майора Сэндерсона. Обжору Джо опять начали терзать ночные кошмары, потому что он совершил шестьдесят боевых вылетов и ждал очередной раз отправки домой, но, заглянув однажды в госпиталь, чтобы навестить Йоссариана и Дэнбара, он отказался делиться с майором Сэндерсоном своими кошмарными снами.

Йоссариан приставал ко всем знакомым, упрашивая их рассказать ему хоть какой-нибудь сон для майора Сэндерсона.

– Мне ужасно не хочется его расстраивать, – говорил он. – Ему и так уже мерещится, что он отверженный.

– С тех пор как вас ранили, – признался капеллан, – мне постоянно снятся очень странные сны. Я вижу, к примеру, во сне, что моя жена умирает или ее убивают, а наши дети задыхаются до смерти, подавившись вполне доброкачественной пищей. Или вот еще сон: я плыву над бездонной глубиной, а голодная акула вгрызается мне в левую ногу – именно там, где у вас повязка.

– Замечательный сон, – сказал Дэнбар. – Готов поспорить, что он понравится майору Сэндерсону.

– Чудовищный сон, – сказал майор Сэндерсон. – В нем чувствуется извращенность, жажда страданий и тяга к смерти. Вы наверняка увидели его, чтобы мне досадить. И я, признаться, даже не уверен, что вас можно оставить на военной службе с такими патологическими снами.

Йоссариан внезапно увидел проблеск надежды впереди.

– Вы правы, сэр, – хитроумно поддакнул он. – Меня, по-видимому, следует отстранить от полетов и отправить в Штаты.

– Скажите, а вам никогда не приходило в голову, что вы непрерывно гоняетесь за женщинами ради подавления подсознательного страха перед своей сексуальной недееспособностью?

– Так оно, безусловно, и есть, сэр.

– А тогда зачем же вы это делаете?

– Ради подавления подсознательного страха перед своей сексуальной недееспособностью, сэр.

– А почему бы вам не завести себе какое-нибудь хобби? – участливо спросил майор Сэндерсон. – Вы могли бы заняться, к примеру, рыбной ловлей. Неужели вас действительно привлекает мисс Даккит? Мне бы на вашем месте показалось, что она чересчур костлявая. Костлявая и квелая. Вроде рыбы.

– Я, знаете ли, к ней не приглядывался.

– Но ведь за разные-то места вы ее хватали? Неужели только потому, что они у нее есть?

– Да не хватал я ее за разные места! А вот Дэнбар…

– Опять та же дурацкая песня? – с ядовитым сарказмом воскликнул майор Сэндерсон и раздраженно бросил карандаш. – Вы что – всерьез надеетесь уйти от ответственности, прикидываясь не самим собой? У меня иссякла всякая симпатия к вам, Фортиори. Понимаете? Иссякла всякая симпатия.

Йоссариан почувствовал, как могильный ветерок понимания шевелит у него на макушке волосы.

– Я не Фортиори, сэр, – смущенно пробормотал он. – Я Йоссариан.

– Кто-кто?

– Йоссариан, сэр. Моя фамилия Йоссариан. Меня поместили в госпиталь с раной на левой ноге.

– Ваша фамилия Фортиори, – воинственно возразил майор Сэндерсон. – И вас поместили в госпиталь из-за камней в слюнной железе.

– Уймитесь, майор! – взорвался Йоссариан. – Мне-то уж как-нибудь известно, кто я такой.

– А у меня есть ваша госпитальная карта, где черным по белому написано – Фортиори! – прорычал майор Сэндерсон. – Возьмите себя в руки, пока не поздно, Фортиори. То вы Дэнбар. То Йоссариан. Если так пойдет и дальше, то на днях вам покажется, что вы Вашингтон Ирвинг. Знаете, в чем ваша беда? У вас раздвоение личности, вот в чем ваша беда.