Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 34 страниц)

– Возможно, вы и правы, сэр, – дипломатично согласился Йоссариан.

– Не возможно, а очевидно. У вас мания преследования. Вам кажется, что люди хотят сжить вас со света.

– Да ведь так оно и есть, сэр.

– Видите? У вас нет никакого уважения к старшим традициям и священным по званию – решительно никакого! Вы опасный и растленный тип, вас надо вывести отсюда и расстрелять!

– Что это с вами, сэр?

– Вы враг народа!

– Окончательно спятил! – рявкнул Йоссариан.

– Я-то не спятил! – сипло заорал, думая, что говорит шепотом, Доббз, пришедший навестить Йоссариана. – Обжора Джо видел их собственными глазами! Вчера, когда летал на транспортном самолете в Неаполь за кондиционерами с черного рынка для фермы полковника Кошкарта. Там расположен перевалочный центр, где ждут отправки в Штаты сотни пилотов, бомбардиров и стрелков. У них всего по сорок пять боевых вылетов, а у некоторых, награжденных за ранения медалью «Пурпурное сердце», и того меньше. Пополнения приходят во все полки, кроме нашего. Ты что – газет не читаешь? Есть приказ, чтобы все военнослужащие, даже из административных отделов, были посланы, хотя бы на короткое время, в действующую армию. Нам обязательно надо его убить.

– Тебе ведь осталось всего два боевых вылета, – принялся негромко урезонивать Доббза Йоссариан. – Ну на кой ты будешь рисковать?

– А в боевом вылете я, по-твоему, не рискую? – срывающимся от страха и злости голосом прохрипел Доббз. – Мы сможем прикончить его прямо завтра утром, когда он будет возвращаться со своей фермы. Я и пистолет захватил.

Йоссариан испуганно вытаращился на Доббза, который вынул из кармана пистолет и поднял его высоко в воздух, чтобы показать Йоссариану.

– Ты что – псих? – остервенело зашипел Йоссариан. – Спрячь его немедленно! И прекрати орать!

– Да ты-то чего психуешь? – с видом оскорбленной невинности возмутился Доббз. – Нас же никто не слышит.

– Вы когда-нибудь заткнетесь? – рявкнул кто-то из дальнего угла палаты. – Неужели человек и в госпитале не может спокойно поспать?

– Сам заткнись, умник позорный! – зарычал, вскакивая, Доббз, готовый к драке. Он сжал кулаки, но, прежде чем Йоссариан успел его одернуть, начал громоподобно чихать и оглушительно чихнул шесть раз подряд, переваливаясь из стороны в сторону на своих пружинисто-крепких ногах и вздергивая кверху локти в тщетной попытке сдержаться. Веки на его влажных от слез глазах покраснели и вспухли. – Он думает, он кто? – судорожно шмыгая носом и утирая его тыльной стороной ладони, проворчал Доббз. – Надзиратель в тюрьме или, может, полицейский?

– Он обэпэшник, – спокойно уведомил Доббза Йоссариан. – У нас их тут уже трое, и, говорят, скоро им пришлют пополнение. Да ты не бойся, – утешил он Доббза. – Они ищут человека по имени Вашингтон Ирвинг. До убийц им сейчас дела нет.

– А кто говорит про убийц? – возмущенно вскинулся Доббз. – Это из-за того, что мы хотим опередить полковника Кошкарта…

– Да тише ты, так тебя и не так! – прошипел Йоссариан. – Неужели ты не можешь разговаривать шепотом?

– Я шепотом! У меня…

– Опять орешь!

– Да не ору я! У меня…

– Вы заткнетесь там наконец или нет? – завопили несколько человек с разных коек.

– Я вот сейчас ВАМ заткну ваши смрадные глотки! – зарычал Доббз, вскакивая с пистолетом в руке на шаткий стул. Йоссариан ухватил его за руку и стащил вниз. Доббз опять начал чихать. – У меня аллергия, – извиняющимся тоном объяснил он, пытаясь утереть слезы и сопли.

– То-то вот и плохо. Если б не твоя аллергия, ты, может, стал бы великим человеком.

– Полковник Кошкарт убийца, – жалобно сказал Доббз, пряча в карман скомканный сопливый платок цвета хаки. – Он постепенно убьет нас всех, если дать ему волю.

– А может, он больше не будет увеличивать норму вылетов. Может, угомонится на шестидесяти.

– Не угомонится он, и ты знаешь это лучше, чем я. – Доббз в свирепом нетерпении наклонился к Йоссариану, его мощные челюсти плотно сомкнулись, а на щеках под бронзовой от загара кожей заиграли твердые желваки. – Скажи, что это хорошее дело, и завтра утром все будет кончено. Ты понимаешь, про что я говорю? Причем шепотом говорю, заметь.

– Да какого дьявола ты не сделаешь все это молча и один? – пряча глаза от его огненно-раболепного взгляда, запротестовал Йоссариан. – Зачем тебе нужна трепотня?

– Один я боюсь. Один я ни на что не могу решиться.

– Ну а я тебе не помощник. В моем положении надо спятить, чтобы спутаться с психом вроде тебя. Моей ране на ноге цены, можно сказать, нет. Меня же теперь отправят домой.

– А сам-то ты не спятил? – изумленно воскликнул Доббз. – Это же пустяковая царапина. Как только ты отсюда выпишешься, тебе дадут в зубы «Пурпурное сердце» и посадят на боевой самолет.

– Вот тогда-то я его и убью, – торжественно поклялся Йоссариан. – Найду тебя, и мы это обстряпаем.

– Нам надо обстряпать это завтра утром, а то будет поздно! – умоляюще воскликнул Доббз. – Капеллан сказал, что Кошкарт опять выставил наш полк на добровольную бомбардировку Авиньона. Меня же собьют, пока ты тут лежишь. Я не способен вести самолет. Посмотри, как у меня трясутся руки. Я полностью выдохся, понимаешь?

Йоссариан не решился на окончательный ответ.

– Надо сначала посмотреть, как оно все обернется, – сказал он.

– Твоя беда в том, что ты не хочешь ничего делать, – ожесточенно прохрипел Доббз.

– Я делаю все, что могу, – мягко сказал Йоссариану капеллан, когда разъяренный Доббз ушел. – Я обращался даже в санчасть, к доктору Дейнике, с просьбой вам помочь.

– Понятно. – Йоссариан заставил себя улыбнуться. – И что же там произошло?

– Они вымазали мне десны чем-то лиловым, – смущенно сказал капеллан.

– Пальцы на ногах они ему тоже вымазали, – возмущенно добавил Нетли. – И вдобавок накормили слабительным.

– Но сегодня утром я опять туда ходил, – сказал капеллан.

– И они опять вымазали ему десны, – сообщил Нетли.

– Зато мне все же удалось поговорить с доктором Дейникой, – как бы оправдываясь, принялся рассказывать капеллан. – Он, похоже, совсем отчаялся. Ему кажется, что кто-то хочет заслать его на Тихоокеанские острова. Он сам собирался обратиться ко мне за помощью. И очень удивился, когда я сказал, что мне нужна его помощь. «А разве у капелланов нет своего капеллана, – говорит, – который должен им помогать?» – Капеллан терпеливо молчал, пережидая, пока Йоссариан с Дэнбаром отхохочутся, и потом в унынии продолжил: – Раньше я думал, что отчаиваться грешно. – Он как бы жаловался вслух наедине с самим собой. – А теперь уж не знаю, что и думать. Мне хотелось сказать в это воскресенье проповедь о греховности отчаяния, но теперь вот я думаю: может ли священник с лиловыми деснами совершать богослужебный обряд? Подполковник Корн сурово пенял мне на мои лиловые десны.

– Послушайте, капеллан, а почему бы вам не лечь в госпиталь, чтобы спокойно отдохнуть? – предложил ему Йоссариан.

Его предложение сразу привлекло капеллана именно своей откровенной греховностью – но всего лишь на секунду или две.

– Да нет, это невозможно, – с трудом преодолев мгновенное искушение, отказался он. – Мне нужно побывать в Италии и поговорить с писарем из армейского штаба по фамилии Уинтергрин. Доктор Дейника утверждает, что он сумел бы – если б ему, конечно, захотелось – вам помочь.

– Уинтергрин, пожалуй, самый влиятельный в нашей армии человек. У него ведь есть, кроме всего прочего, доступ к армейскому мимеографу. Только вот не захочет он никому помогать. Из-за этого-то ему, в частности, и обеспечен успех на жизненном пути.

– А все-таки я с ним поговорю. Должен же вам кто-нибудь помочь.

– Поговорите с ним о Дэнбаре, капеллан, – покровительственно наказал ему Йоссариан. – Меня-то теперь выручит моя бесценная рана на ноге. Или здешний психиатр, Сэндерсон, который считает, что мне в армии не место. Так ли, этак ли, а от боевых полетов я буду освобожден.

– Это мне в армии не место, – ревниво захныкал Дэнбар. – Сон-то приснился мне.

– Сон тут ни при чем, – возразил Йоссариан. – Сон, по мнению Сэндерсона, естественный и прекрасный. Тут дело во мне. У меня, на его взгляд, раздвоение личности.

– Ваша личность равноценно раздвоена, – объяснил Йоссариану майор Сэндерсон, гладко припомадивший для этого визита тускло-черные волосы и даже завязавший шнурки на своих неуклюжих солдатских башмаках. Он широко улыбнулся, чтобы выглядеть заботливым и разумным. – Я говорю это не из жестокости или желания вас оскорбить, – с жестокой и оскорбительной улыбкой продолжал он. – Не по ненависти или ради мщения. Не потому, что вы безжалостно ранили мои чувства. Я медик, и мой диагноз строго беспристрастен. Но вам он может показаться ужасным. Вы достаточно мужественный человек, чтобы отнестись к нему спокойно?

– Избави меня бог! – возопил Йоссариан. – Разумеется, нет!

– Можете вы хоть раз в жизни выслушать собеседника без выкрутасов? – злобно взъерепенился майор Сэндерсон, долбанув обоими кулаками по своему столу и багрово набрякнув лицом, как перезревшая свекла. – Ваша беда в том, что вы ставите себя выше социальных обычаев. Вы, чего доброго, и на меня смотрите свысока, из-за того что я немного запоздал в половом развитии. А о себе вам что-нибудь известно? Так вот, вы – несостоятельный, закомплексованный, недоразвитый и дистоничный юнец с неудовлетворенными тенденциями в становлении личности! – Настроение майора Сэндерсона неуклонно повышалось по мере перечисления уничижительных определений.

– Да, сэр, – осторожно согласился Йоссариан. – По-видимому, вы правы.

– Не по-видимому, а совершенно точно. У вас нет способности к адаптации. Вы не сумели адаптироваться к войне.

– Вы правы, сэр.

– У вас патологически выраженный страх смерти и маниакальная ненависть к реальному бытию. Вы, насколько я понимаю, отвергаете военную реальность и тот факт, что вас могут в любую секунду убить.

– Не просто отвергаю, а отвергаю с яростью, сэр.

– У вас ажитированная тревога и болезненное желание выжить. Вы не любите нуворишей и неофитов, святых и святош, громил и проныр, сумасшедших, бесноватых и людей себе на уме. Вам свойственна подсознательная ненависть к очень многим людям.

– Сознательная, сэр, исключительно сознательная. Я ненавижу их вполне осознанно.

– Вы страдаете гипертрофированным отвращением к возможности быть ограбленным, обобранным, обманутым и униженным. Нищета вас угнетает. Коррупция возмущает. Невежество ужасает. Насилие оскорбляет. Жадность отвращает. Гонения подавляют. Трущобы удручают. Преступления терзают. Словом, нормальная жизнь вызывает у вас депрессивное состояние. И я ничуть не удивлюсь, если выяснится, что вы страдаете маниакально-депрессивным психозом.

– Возможно, так оно и есть, сэр.

– Не пытайтесь это опровергать.

– Я и не пытаюсь, сэр, – сказал Йоссариан, обрадованный сверх всякой меры их удивительным взаимопониманием.

– Значит, вы признаете, что вы псих?

– Псих? – возмутился Йоссариан. – Это о чем же вы толкуете, сэр? Выходит, я, по-вашему, спятил? Нет уж, сэр, если кто-нибудь из нас двоих псих, так это, безусловно, вы.

Майор Сэндерсон опять побагровел и долбанул себя обоими кулаками по бедрам.

– Вот-вот, вам диктуют ваши слова садистский комплекс и осложненный параноидной реакцией депрессивный психоз! – брызжа слюной, завопил он. – Вы законченный псих!

– А тогда почему же вы не отсылаете меня домой?

– Отошлю, не беспокойтесь!

– Меня отсылают домой! – ликующе объявил, дохромав до палаты, Йоссариан.

– Меня тоже! – радостно сообщил ему Э. Фортиори. – Мне только что об этом сказали.

– А меня? – нахально спросил у врачей Дэнбар.

– Вас? – безжалостно переспросили врачи. – Вас отправят вместе с Йоссарианом. Обратно в полк.

И отправили их обратно в полк. Взбешенный Йоссариан сразу же приковылял за справедливостью к доктору Дейнике, который мрачно посмотрел на него с презрением и печалью.

– Несправедливо? – в гневном раздражении воскликнул он, и яйцеподобные мешки у него под глазами укоряюще набрякли – Вечно ты думаешь только о себе. А пойди-ка вот посмотри, что произошло с линией фронта, пока ты отлеживался в госпитале.

– Мы отступаем? – испуганно спросил Йоссариан.

– Отступаем? – горестно вскричал доктор Дейника. – Да с тех пор, как мы захватили Париж, все, к чертовой матери, рушится! А впрочем, я-то заранее это предвидел. – Он умолк, и его мрачное уныние преобразилось в черную меланхолию, а брови страдальчески сошлись к переносице, словно бы немо обвиняя Йоссариана в грязном предательстве. – Американские войска вступили на германскую территорию. Русские заняли Румынию. Греки из Восьмой армии захватили Римини. Немцы на всех фронтах перешли к пассивной обороне. – Доктор Дейника опять умолк и подкрепил свои горестные сетования глубоким вздохом. – У них нет больше авиации! – простонал он. Его глаза увлажнились от непролитых слез. – Готская линия того и гляди будет разодрана в клочья.

– Понятно, – сказал Йоссариан. – И что же тут плохого?

– Что тут плохого? – слезливо воскликнул доктор Дейника. – Да ведь, если положение в ближайшее время не изменится, Германия может капитулировать! И нас всех пошлют на Тихий океан.

– Ты что – спятил? – очумело вытаращив глаза, спросил Йоссариан. – Ты хоть сам-то понимаешь, о чем лопочешь?

– Тебе хорошо смеяться! – криво осклабился, чтобы не разрыдаться, доктор Дейника.

– Какой уж там, к чертовой матери, смех!

– У тебя все же есть надежда с этим разделаться. Ты полетишь на бомбардировку, и тебя, возможно, собьют. А каково мне? У меня нет ни малейшей надежды спастись!

– Совсем одурел! – яростно вскричал Йоссариан и ухватил его за ворот рубахи. – А коли одурел, так слушай! Заткни свое идиотское хайло и слушай, что я тебе скажу!

– Не смей так со мной разговаривать! – заголосил, вырываясь, доктор Дейника. – Я дипломированный врач!

– Стало быть, заткни свое дурацкое дипломированное врачебное хайло и слушай, что мне сказали в госпитале! Я псих. Понимаешь? Псих!

– Ну и что?

– Настоящий псих.

– Ну и что?

– Я тронутый. Чокнутый. Понимаешь? Помешанный. Но вместо меня послали домой другого – по ошибке. В госпитале есть дипломированный психиатр, и он осмотрел меня и поставил официальный диагноз. Я действительно сумасшедший!

– Ну и что?

– Как это ну и что? – Йоссариана сбивала с толку непонятливость доктора Дейники. – Теперь же все очень просто! Теперь ты можешь безбоязненно освободить меня от полетов и отправить домой. Не пошлют же они психа на убой?

– Так нормальный-то разве согласится, чтоб его послали на убой?

Глава двадцать восьмая

Доббз

Маквот, впрочем, согласился, а Маквот психом не был. Согласился и Йоссариан, хотя к израненной психике у него теперь прибавилась еще и рана на ноге; но когда, согласившись два раза, он узнал, что ему грозит, судя по слухам, повторная бомбардировка Болоньи, он решительно приковылял однажды под вечер туда, где стояла палатка Доббза, вошел в нее, прижал палец к губам и осторожно прошипел:

– Тссс!

– Чего это ты тсыкаешь? – спросил его Кроха Сэмпсон, который чистил передними зубами мандарин, а правой рукой листал книгу комиксов. – Мы же оба молчим.

– Сгинь, гнида, – указав большим пальцем через плечо на вход, скомандовал ему Йоссариан.

Кроха Сэмпсон понимающе вздернул свои белесые брови, так что каждая переломилась в середине наподобие островерхой крыши, неспешно встал, со свистом дунул четыре раза в свои вислые прокуренные усы, послушно вышел из палатки и умчался на зеленоватом раскореженном мотоцикле, который он приобрел по случаю у перекупщика несколько месяцев назад. Йоссариан терпеливо молчал, обшаривая взглядом палатку, пока рев мотора окончательно не заглох. Палатка показалась ему какой-то странно нежилой. В ней было слишком чисто и пусто. Доббз курил толстую сигару и посматривал на Йоссариана со спокойным любопытством. Теперь, когда Йоссариан окончательно решился быть смелым, его донимал смертельный страх.

– Ну что ж, – сказал он. – Давай убьем полковника Кошкарта. Я согласен действовать с тобой на пару.

– Тссссс! – в ужасе вскакивая со своей койки, засипел Доббз. – Как это – убьем полковника Кошкарта? О чем ты толкуешь?

– Тише! – испуганно зашипел Йоссариан. – Ты же орешь на всю Пьяносу! У тебя сохранился твой пистолет?

– Ты спятил или отроду псих? – заорал Доббз. – Зачем я буду убивать полковника Кошкарта?

– Как это зачем? – недоверчиво окинув его злым взглядом, удивился Йоссариан. – Как это зачем? Ты же сам предлагал мне его убить. Приходил в госпиталь и канючил, чтоб я тебе помог.

– Тогда у меня было всего пятьдесят восемь боевых вылетов, – неспешно усмехнувшись, разъяснил Йоссариану Доббз и с наслаждением пыхнул сигарой. – А сейчас я уже упаковал вещички и жду отправки домой. Мои шестьдесят вылетов позади.

– Подумаешь, – отозвался Йоссариан. – Он же опять увеличит норму.

– Может, на этот раз не увеличит.

– Он всегда ее увеличивает, и ты знаешь это лучше, чем я. Что с тобой, Доббз? Ты спроси-ка у Обжоры Джо, сколько раз он сидел на чемоданах.

– А я все-таки хочу сперва посмотреть, как оно все обернется, – упрямо сказал Доббз. – Это ж надо быть законченным психом, чтобы ввязываться в такое дело, когда тебя освободили от боевых полетов. – Он стряхнул с сигары пепел. – Послушайся моего совета, Йоссариан. Отлетай положенное, как мы, и посмотри потом, чем оно все обернется.

Йоссариан холодно подавил горячее желание плюнуть ему в самодовольный глаз.

– Вряд ли я дотяну до шестидесяти, – с покорной, бьющей на жалость горечью сказал он. – Ходят слухи, что Кошкарт опять выдвинул нас в добровольцы на бомбардировку Болоньи.

– Это ведь пока только слухи, – веско обронил Доббз. – Советую тебе не очень-то доверяться слухам.

– Оставь свои советы при себе.

– Потолкуй с Орром, – посоветовал Йоссариану Доббз. – Его опять сбили над морем после повторной бомбардировки Авиньона. Может, он уже так отчаялся, что согласится убить с тобой Кошкарта.

– У Орра никогда не хватит мозгов, чтоб отчаяться.

Орр опять совершил вынужденную посадку в море – так нежно и бережно посадил неподалеку от Марселя свой искалеченный самолет на голубую гладь лениво вздыхающей воды, что никто из шести человек его экипажа даже не ушибся. И передний и задний аварийные люки успели открыть заблаговременно, и, пока зеленовато-белесая от пены вода неистово бурлила, медленно заглатывая самолет, люди выбрались наружу в оранжевых, зловеще дряблых спасательных жилетах, которые без всякой пользы повисли у них на плечах. Жилеты были дряблые, потому что Мило Миндербиндер использовал баллончики с двуокисью углерода, автоматически надувающие в случае аварии жилеты, для приготовления мороженого с газированным фруктовым соком, которое подавалось в офицерских столовых на десерт, причем баллончики он заменил аккуратными записочками с оттиснутым на мимеографе текстом, который гласил, что «Расцвет предприятия „М и М“ способствует расцвету родины». Орр выбрался из тонущего самолета последним.

– Жаль, что вы его не видели, – рассказывал Йоссариану, заходясь от хохота, сержант Найт. – Другого такого крохотного чудилу мученика вы никогда в жизни, я думаю, не встретите. Наши спасательные жилеты обвисли у нас на плечах, как мокрые тряпки, потому что Мило спер из аварийного комплекта баллончики для их автоматической надувки, чтобы снабжать вас, оглоедов, десертом в офицерских столовых. Но оказалось, к счастью, что это не беда. Плавать у нас в экипаже не умел всего один человек, и мы помогли ему спуститься на спасательный плотик, как только Орр подтянул его за веревку к фюзеляжу, пока самолет еще держался на плаву. Этот чертов чудильник, я про Орра говорю, он здорово навтыкался управляться с такими делами. Ну а второй плотик мы по своему расхлебайству упустили, и нам всем пришлось ютиться, согнувшись в три погибели, на одном, да так тесно, что если б кто-нибудь из нас неосторожно или резко повернулся, то его сосед наверняка бы плюхнулся в воду. Ну и вот, а самолет, значит, пошел ко дну – секунды, наверно, через три после того, как мы взгромоздились на плот, – и, когда он утонул, мы для интересу скрутили колпачки с баллончиков на наших жилетах и нашли Миловы писульки, где он говорит, что его, дескать, процветание пойдет на пользу всем нам. Ох и сволочуга же этот Мило Миндербиндер, ох и материли же мы его на все корки – мы-то материли, а ваш чудильник знай себе ухмыляется, будто ему и в самом деле кажется, что если Мило процветает, то и нам всем должно быть хорошо.

Да, очень жаль, что вы не видели, как он сидел на низком бортике плота, вроде он капитан корабля, а мы все глазели на него и ждали, когда он скажет, чем же нам теперь заняться. Он хлопал себя ладонями по коленям, размеренно этак хлопал, через каждые несколько секунд, будто у него тик или колотун, хлопал, хихикал и повторял: «Вот и ладненько, ребятки, вот и ладненько», хлопнет, хихикнет и говорит: «Вот и ладненько, ребятки, вот и ладненько» – чудик, он чудик и есть. И если бы нам не на кого было пялиться, мы бы там все с ума, наверно, посходили, особенно от этих проклятых волн, которые окатывали нас каждую минуту, а то и смывали кой-кого в воду, так что им приходилось карабкаться обратно на плот, пока следующая волна не унесла их черт-те куда. Короче, смеху там было столько, что лучше б его не было, такого смеху. И все время кого-нибудь смывало с плота, да не одного, а двух-трех сразу, и они карабкались, как мартышки, обратно. А парень, который не умел плавать, он лежал у нас пластом в самой середке плота, но он даже и там, бедолага, чуть не захлебнулся, потому что воды на плоту было по щиколотку и она плескала ему прямо в морду. И смех, и грех!

А Орр, значит, начал обшаривать разные кладовочки плота, ну, и тут уж начался такой смех, что мы животики себе понадорвали. Перво-наперво он отыскал шоколадные конфеты и принялся их нам раздавать, и мы, значит, сидели под солеными брызгами и ели эти подсоленные шоколадные конфеты, а волны то и дело стаскивали кого-нибудь из нас в море. Потом он нашел бульонные кубики и алюминиевые стаканчики и намешал нам в них бульону. Потом отыскал пакетики с чаем. И ведь приготовил, чудила, чай! Представляете? Мы, значит, сидим на плоту задницами в воде, а он раздает нам чай. Тут уж я без всяких волн свалился с плота – просто от хохоту. Да и все мы хохотали как ненормальные. А у него глазенки самые что ни на есть серьезные, будто он участвует в каком-нибудь важном деле, да только вот с хихиканьем со своим он ничего поделать не мог и к тому же ухмылялся, а ухмылка вроде как у психа. Чудик, одно слово – чудик! И ведь все, что ни находил, пускал в дело. Нашел, к примеру, репеллент против акул – и давай опрыскивать им воду вокруг плота. Потом нашел краску для маркерного маяка и тоже выплеснул ее за бортик. А потом отыскал леску с сухой наживкой – и тут уж расцвел, будто увидел спасательный катер, который поспешает нас подобрать, пока мы не загнулись от голода, жары и жажды или пока немцы не выслали из Специи моторку, чтобы захватить нас в плен или просто отправить на тот свет пулеметным огнем. А Орр разматывает, значит, эту леску, забрасывает ее с наживкой в воду, а сам распевает на все лады – ровно радостный жаворонок по весне. «Ну и что же вы собираетесь выловить, лейтенант?» – говорю. «Треску», – отвечает, и видно, что не шутит, а и правда собирается выловить. Но, слава богу, не успел, а то и сам бы наверняка начал ее жевать, прямо сырую, и нас бы всех за милую душу накормил, потому что он нашел там книжонку, где расписывается, как хорошо, мол, эта самая треска идет в пищу чуть ли даже не живьем.

Дальше, гляжу, вытаскивает откуда-то весло размером с походную ложку и, уж конечно, начинает грести, чтобы, значит, доставить всех нас, шестерых здоровых мужиков, этой ложечкой до берега. Представляете? Нашел крохотный компас и большую карту в непромокаемом прозрачном чехле, расстелил карту на коленях, положил сверху компас и гребет. Тем и занимался, покуда минут через тридцать нас не подобрал спасательный катер, – на коленях карта и компас, в руках весло, за кормой леска с наживкой, а сам знай себе гребет, будто собирается догрести этой голубой ложечкой аж до Мальорки, чудик царя небесного!

Сержант Найт, так же как и Орр, знал о Мальорке почти все, потому что Йоссариан частенько рассказывал им про замечательные убежища вроде Испании, Швейцарии или Швеции, где американских летчиков могут интернировать и потом содержать в райских условиях вплоть до конца войны, если они туда доберутся. Вся эскадрилья считала его ведущим специалистом по интернированию, и, летая в северные районы Италии, он каждый раз думал о вынужденной посадке в Швейцарии. Вообще-то ему больше нравилась Швеция с ее высоким уровнем интеллекта и свободными нравами, где он смог бы ежедневно нежиться голым на пляже среди прелестных обнаженных девушек с притворно застенчивыми низкими голосами, а главное, производить на свет целые табунчики незаконнорожденных йоссарианочек и йоссарианчиков, твердо зная, что правительство возьмет заботу о них на себя и не станет клеймить его позором… но Швеция была чересчур далеко, и ему оставалось мечтать о том, что где-нибудь над Итальянскими Альпами у него будет поврежден при зенитном обстреле один мотор и он получит возможность сделать вынужденную посадку в Швейцарии. Его пилот ни о чем бы не догадался до самого последнего мгновения. Гораздо надежнее, правда, было бы заранее сговориться с каким-нибудь пилотом, которому он полностью доверял, и объявить по радио, что у них вышел из строя мотор, а потом упразднить следы сговора, приземлившись в Швейцарии на брюхо, но единственный пилот, которому он полностью доверял, здравомыслящий псих Маквот, прекрасно чувствовал себя и здесь, на войне, получая высшее удовольствие от полетов почти впритирку к земле над палаткой Йоссариана или над купальщиками у песчаной косы, где ветер от винтов его машины разводил в море мелкую темную рябь и взвихривал вверх радужное облачко водяной пыли, оседавшее на воду мельчайшими брызгами еще несколько секунд после того, как он с бешеным ревом скрывался из глаз.

Про Доббза и Обжору Джо не могло быть в этом смысле и речи, так же как и про Орра, который опять упорно возился с форсункой от печки, когда унылый Йоссариан вернулся в палатку, не сумев подбить Доббза на задуманное им же самим дело. Печка, сработанная Орром из перевернутого кверху дном старого котла, возвышалась в центре палатки на цементном полу, и пол этот тоже, конечно, был трудовым достижением Орра. А сам он и сейчас прилежно трудился, стоя перед печкой на коленях. Йоссариан подошел к своей койке и, стараясь уверить себя, что ему нет до Орра никакого дела, сел на нее с протяжным кряхтеньем вконец измученного человека. Остывающие капли пота неприятно холодили ему лоб. Доббз вогнал его в депрессию. Доббз и доктор Дейника. Доббз, доктор Дейника и Орр, который внушил ему, когда он на него посмотрел, предчувствие неминуемой беды. То там, то сям ощущал он в теле какую-то пакостную дрожь. Дергалась на виске жилка, пульсировала у запястья вена, и почти физически тряслись раздрызганные нервы.

Орр глянул через плечо на Йоссариана, и тот увидел под его чуть вздернутой верхней губой по-заячьи крупные зубы. Орр протянул к тумбочке руку, вынул оттуда бутылку теплого пива, откупорил ее и передал Йоссариану. Никто из них не произнес ни слова. Йоссариан слизнул вспузырившуюся над горлышком пену и запрокинул голову. Орр следил за ним, коварно ухмыляясь. Йоссариан смотрел на него настороженным взглядом. Орр негромко, с присвистом хмыкнул и отвернулся к печке. Йоссариан встревоженно напрягся.

– Не начинай! – умоляюще предостерег он Орра. – Не начинай возню со своей печкой.

– Да я уже почти кончил, – чуть слышно хихикнув, отозвался Орр.

– Не кончил, а собираешься начать.

– Видишь? Форсуночка. Почти собранная.

– А ты примеряешься ее разобрать. Думаешь, я не изучил тебя, починяльное отродье? Ты же тыщу раз меня этим доводил.

– Да она, понимаешь ли, здорово текла, – ликующе встрепенувшись, объяснил ему Орр. – А теперь только слегка подтекает.

– Не могу я на тебя смотреть, – тусклым голосом сказал Йоссариан. – Если б ты возился с какой-нибудь большой штуковиной, меня бы это не донимало. А у твоей форсунки столько малюсеньких фигушечек, что я не могу без дрожи смотреть, как ты всаживаешь всю свою энергию в эти треклятущие, никому не нужные крохотулины.

– Зря тебе кажется, что раз они маленькие, то уж никому и не нужны.

– А по мне – один черт!

– Это то есть как?

– А так, что выдрючивайся со своей печкой без меня. Тебе, счастливому недоумку, никогда не понять, что значит чувствовать себя, как я сейчас. Когда ты колдуешь над этими мелкими фиговинами, со мной начинает твориться что-то непонятное. Мне становится трудно тебя выносить. Ты вроде бы ничего плохого не делаешь, а я еле-еле перебарываю искушение хряснуть тебя бутылкой по башке или всадить тебе в спину вот тот охотничий нож. Ты меня понимаешь?

– Я не буду разбирать сейчас форсунку, – понимающе кивнув, пообещал Орр и принялся ее разбирать – с такой неспешной, терпеливой, неустанной, упорной и кропотливой тщательностью, с такой безгранично отрешенной миной на топорном деревенском лице, что ему, казалось, даже и не надо было думать о своем занятии.

– Какого черта ты так торопишься с этой идиотской печкой? – злобно прокляв Орра и поклявшись себе не замечать его, но мгновенно нарушая свою клятву, спросил Йоссариан. – Ведь тут сейчас пекло жарче некуда. Мы, возможно, пойдем чуть позже купаться. Так с чего ты вдруг начал думать о холодах?

– Дни укорачиваются, – философски заметил Орр. – Мне хочется управиться с этой работой, пока у меня есть время. Когда я кончу, ты сможешь обогреваться самой лучшей в эскадрилье печкой. Автоматическая подача топлива позволит тебе жечь ее всю ночь, а эти металлические пластины будут равномерно распределять жар по всей палатке. Если ты поставишь перед сном каску с водой на это вот место, то, проснувшись, сможешь умыться горячей водой. Замечательное удобство, верно? А если тебе захочется сварить яйца или суп, ты просто поставишь на печку котелок и зажжешь огонь.

– Почему это у тебя на языке только я один? Ты-то куда собираешься сгинуть?

– А кто ж его знает! – радостно встряхнувшись, воскликнул Орр и нелепо заклацал зубами в дребезжащем смешке. Потом, все еще посмеиваясь, невнятно добавил: – Если меня будут по-прежнему то и дело сбивать, один только бог знает, где я в конце концов окажусь.

– Послушай, Орр, – сочувственно сказал Йоссариан, – а почему ты не попытаешься освободиться от боевых вылетов? У тебя есть серьезные основания этого добиваться.