Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 34 страниц)

По данным армейской разведки, немцы решили вывести из дока ремонтирующийся там итальянский крейсер, чтобы затопить его на рассвете у берегов Специи в узкой горловине залива, лишив таким образом союзнические войска глубоководного порта, где могли бы швартоваться их крупные суда, когда город будет взят. Вопреки обыкновению данные армейской разведки оказались на этот раз верными. Крейсер действительно уже вывели из дока, когда они с моря вышли на цель, и его накрыли – прямыми попаданиями – бомбы всех до единого звеньев, так что он был разбит и разметан, а летчиков наполняла коллективная гордость, пока они не попали, всем коллективом, под ожесточенный обстрел заградительных батарей, спрятанных по ущельям меж скалистых холмов, обступивших полукольцом подкову залива. Тут уж даже невозмутимейший Хавермейер, увидев, как долго ему предстоит выбираться из-под гибельного огня прибрежных зениток, судорожно пустился во все тяжкие трюки защитных маневров по уходу от цели, и Доббз, шедший пилотом в его шестерке, повернул вправо при команде «Влево!», наткнулся на внешний ведомый самолет и снес ему крылом хвостовое оперенье. Крыло, разрубившее хвост, отломилось, машина сразу же сорвалась в штопор и почти мгновенно провалилась вниз. Не было ни огня, ни дыма, ни взрыва. А целое крыло, сверкая на солнце, неистово дергалось, тряслось и крутилось, как лопасть взбесившейся бетономешалки, пока самолет, на бешеной скорости, не ткнулся носом в лазурную воду, которая побелела, наподобие лилии с раскинутыми на синих волнах лепестками, а потом, бесшумно проглотив свою жертву, взметнулась к небу зеленоватым гейзером. Все завершилось в две-три секунды. Над морем не появилось ни одного парашюта. А в бесхвостом самолете угробился Нетли.

Глава тридцать шестая

Каземат

Смерть Нетли едва не убила капеллана. Сидя в очках над отчетной писаниной у себя в палатке, он услышал телефонный звонок, поднял трубку, и ему сообщили из диспетчерского пункта на аэродроме о столкновении самолетов. Все его внутренности мгновенно усохли в мертвенный прах. Когда он клал трубку, рука у него дрожала. Потом задрожала вторая рука. Несчастье было слишком страшным, чтоб о нем думать. Двенадцать жертв – это казалось ему сатанинским наваждением, сумасшедшим кошмаром. Его страх быстро набрал силу. Он привычно вознес богу молитву об избавлении своих друзей от смерти, но сразу же покаянно осудил себя, сообразив, что желает им остаться в живых за счет других, совершенно незнакомых ему молодых людей. Да и поздно было молиться, однако ничего иного он делать не умел. Стук собственного сердца слышался ему как оглушительный грохот откуда-то снаружи, и он понимал, что отныне самая обычная автомобильная авария или даже вид хирургических инструментов, неожиданный крик в ночи или даже зуд бормашины всегда будут вызывать у него такое же отчаянное сердцебиение, как сейчас, напоминая ему о неминуемой смерти. Он знал, что не сможет отныне смотреть на кулачную потасовку без боязни упасть в обморок и разбить себе голову об асфальт, а то и умереть от инфаркта или кровоизлияния в мозг. Он опасался, что никогда больше не увидит жену и троих детишек. При этом он не мог решить, хочет ли теперь ее увидеть, потому что, наслушавшись разговоров капитана Гнуса, глубоко сомневался в женской порядочности и не понимал, способен ли верить жене. На свете существовало столько мужчин, с которыми ей могло быть гораздо лучше, чем с ним! Думая о смерти, он теперь всегда вспоминал жену, а вспоминая жену, думал, что потеряет ее.

Через несколько минут капеллан заставил себя встать и зайти в палатку к сержанту Уиткуму. Сержант Уиткум сел за руль своего джипа, и они поехали на аэродром. Руки у капеллана дрожали; он сжал кулаки, плотно стиснул челюсти и старался не слушать радостное стрекотание сержанта Уиткума, для которого трагическое событие – гибель двенадцати человек – означало двенадцать новых писем соболезнования родственникам погибших за подписью полковника Кошкарта, что могло, как он полагал, подвигнуть издателей «Сатэрдэй ивнинг пост» на публикацию статьи о полковнике Кошкарте в пасхальном номере журнала.

Над аэродромом застыла тяжелая тишина, лишившая, подобно зловещему заклятью, все живое возможности шелохнуться. Почти двести летчиков – усталых, удрученных, угрюмых – неподвижно стояли с парашютными сумками в руках возле инструктажного барака, и каждый из них старался не встречаться взглядом с остальными. Они словно бы не хотели никуда идти, не могли заставить себя пошевелиться. Приближаясь к ним, капеллан отчетливо слышал шорох собственных шагов. Его взгляд лихорадочно обшаривал молчаливую массу пасмурных и понурых фигур. Увидев Йоссариана, он ощутил в первое мгновение жаркую радость, но, всмотревшись внимательней, почувствовал, что челюсть у него безвольно отвисла, а душа навеки заледенела от ужаса – такое безумное, неистовое отчаяние застыло на осунувшемся, омертвелом и словно бы осененном изнутри черной тоской лице его друга. Капеллан мгновенно догадался – стараясь тем не менее отринуть, отогнать от себя эту чудовищную догадку, он даже отрицательно затряс головой, – что Нетли погиб. Страдальческие спазмы сдавили ему горло. Он зашелся в безмолвном рыдании, ноги у него онемели, и он подумал, что сейчас упадет. Нетли погиб. Надежда на ошибку сразу же заглохла в нечленораздельном гомоне, клубящемся, как темный туман, над угрюмой толпой, – капеллан только сейчас услышал этот негромкий гомон, – и как яркие зарницы предвещают в тусклом тумане ночную грозу, так имя Нетли, явственно рассекавшее невнятный гомон, оповестило капеллана, что надежды нет. Мальчик погиб, умер, его безжалостно убили. У капеллана задрожала челюсть, из глаз потекли слезы, он судорожно всхлипнул и заплакал. А потом шагнул к Йоссариану, чтобы разделить, стоя с ним рядом, его немую тоску. Но в этот момент кто-то грубо схватил капеллана за руку и требовательно рыкнул:

– Капеллан Тапмэн?

Оглянувшись, капеллан увидел начальственно бесцеремонного, плотно сбитого и слегка обрюзгшего крупноголового полковника с густыми длинными усами на испещренном красными прожилками холеном лице. Он никогда его раньше не встречал.

– Да, – удивленно сказал он, – я капеллан Тапмэн. А в чем дело? – Пальцы полковника больно защемили кожу на его руке, и он попытался вырваться, но не смог.

– Пройдемте-ка со мной, – приказал полковник.

– Куда пройти? Зачем? Кто вы, собственно, такой? – боязливо и недоуменно пробормотал капеллан.

– Советую вам подчиниться, отец, – сказал ему худой майор с хищным, как у ястреба, лицом, который, оказывается, стоял возле него с другой стороны. – Мы представители закона. Нам надо задать вам кое-какие вопросы. – В голосе майора капеллану послышалось почтительное сочувствие.

– Вопросы? – переспросил капеллан. – А в чем дело?

– Вы капеллан Тапмэн или нет? – рявкнул обрюзгший полковник.

– Да он это, он, – ответил полковнику сержант Уиткум.

– Выполняйте приказ, капеллан, – глумливо и злорадно ухмыляясь, каркнул капитан Гнус. – Садитесь в машину и поезжайте с ними, чтоб не было хуже.

Капеллана ухватили под обе руки и повели к машине. Он хотел было позвать на помощь Йоссариана, но тот стоял слишком далеко и едва ли услышал бы его зов. А летчики, теснившиеся поблизости, уже с любопытством косились в их сторону. Пристыженно покраснев и пряча глаза, капеллан покорно подошел к штабной машине и без возражений притулился на заднем сиденье – между обрюзгшим усастым полковником и худым, елейно вкрадчивым майором. Он протянул своим конвоирам руки и не удивился бы в эту секунду даже наручникам. На переднем сиденье их ждал в машине третий офицер. За рулем сидел высокий капрал из военной полиции; на голове у него был белый шлем, а на запястье – цепочка со свистком. Капеллан не решался поднять взгляд, пока закрытая машина, отъехав от аэродрома, не выбралась на ухабистое черное шоссе.

– Куда вы меня везете? – робко и чуть слышно из-за смутного ощущения какой-то неопределенной вины спросил капеллан, по-прежнему не глядя на своих конвоиров. Ему вдруг почудилось, что его собираются обвинить в столкновении самолетов и смерти Нетли. – Что я такого сделал?

– Ты вот чего, парень, ты пока заткни свое хайло, – предложил ему полковник, – и обожди наших вопросов, идет?

– Не надо с ним так разговаривать, – сказал майор. – Зачем нам его унижать?

– А тогда пусть заткнет свое хайло и молчит, пока ему не начали задавать вопросы.

– Вы пока заткните ваше хайло, отец, – благожелательно посоветовал капеллану майор. – Так будет лучше.

– Меня не надо называть «отец», – сказал капеллан. – Я не католик.

– Я тоже, отец, – сообщил ему майор. – У меня просто такая привычка – называть всех божьих служителей титулом «отец», потому что я набожный.

– Он небось даже не верит, что у нас в окопах есть атеисты, – насмешливо глянув на капеллана, сказал полковник и по-приятельски ткнул его кулаком в бок. – Ну-ка просвети их насчет атеистов, отец. Есть они у нас в окопах?

– Не знаю, сэр, – отозвался капеллан. – Я никогда не бывал в окопах.

– Вы и на небесах не бывали, – брюзгливо сказал ему, оглянувшись с переднего сиденья, третий офицер. – Так вам ведь не приходит в голову, что небес нет?

– Или приходит? – спросил полковник.

– Вы совершили очень серьезное преступление, отец, – объявил капеллану майор.

– Какое преступление?

– Этого мы пока не знаем, – сказал полковник. – Но обязательно узнаем. А вот что оно серьезное – это мы уже знаем.

Они съехали с шоссе у здания штаба полка и, почти не снижая скорости – шины при повороте пронзительно заскрипели, – обогнули автостоянку перед главным входом, потом само здание и остановились перед небольшой дверью. Три офицера вылезли из машины и поманили за собой капеллана. Затем отомкнули дверь, спустились гуськом по узкой деревянной лестнице с шаткими ступенями и ввели капеллана в сырую сумрачную подвальную комнату с низким бетонным потолком и неоштукатуренными каменными стенами. Все углы комнаты были затянуты паутиной. Большая мокрица быстро уползла при их появлении за влажную водопроводную трубу. Конвоиры посадили капеллана на жесткий деревянный стул с прямой спинкой, который стоял перед небольшим голым столом.

– Располагайся как дома, парень, – предложил капеллану полковник, включив яркую лампу и направляя ее слепящий отражатель ему в лицо. Он положил на стол коробку спичек и кастет. – Нам надо, чтобы ты расслабился.

Не совсем веря, что все это творится с ним наяву, капеллан в ужасе таращил слезящиеся глаза. Зубы у него дробно постукивали, а руки и ноги как бы отнялись. Эти люди могли сделать с ним все, что захотят; они могли избить его до смерти, и никто не пришел бы ему на помощь – никто, кроме, быть может, набожного доброжелательного майора с хищным лицом, который подошел к раковине и открыл кран, так что подвальная тишина наполнилась шумным плеском разбивающейся об раковину струи, а потом вернулся к столу и положил на него рядом с кастетом массивный резиновый шланг длиной примерно с человеческую руку.

– Все будет в порядке, капеллан, – ободрительно сказал он. – Вам нечего бояться, если вы невиновны. Почему у вас такой испуганный вид? Вы ведь, наверно, невиновны?

– Это он-то невиновен? – удивился полковник. – Еще как виновен, сучье отродье!

– В чем я виновен? – спросил капеллан, решительно не представляя себе, как тут с ним поступят и к кому из них взывать о милосердии. У третьего офицера не было знаков различия, и он стоял где-то в отдаленье. – Что я такого сделал?

– Это вот нам и предстоит выяснить, – ответил полковник, пододвигая капеллану бумагу и ручку. – Напиши-ка свою фамилию, парень. Собственным почерком.

– Собственным почерком?

– Во-во, собственным. Бумаги, надеюсь, тебе хватит? Пиши в любом месте. – Когда капеллан написал свою фамилию, полковник вынул из папки еще один лист и показал оба листка майору, который подошел к нему и с озабоченным видом склонился над столом.

– Почерки на первый взгляд разные, – сказал он.

– Его работа, как я и говорил.

– Какая работа? Что я такого сделал? – спросил капеллан.

– Этого я от вас не ожидал, – с мрачной горечью упрекнул его майор.

– Чего не ожидали?

– Таких преступных фокусов, отец.

– Каких фокусов? – с нарастающей тревогой вскричал капеллан. – Что я такого сделал?

– А вот что, – ответил майор и, словно бы преодолевая омерзение, пододвинул к нему по столу листок бумаги с его фамилией. – Это же не ваш почерк, отец.

– Как так не мой? – Капеллан изумленно сморгнул несколько раз подряд.

– Так вот и не ваш, отец. Вы опять лжете.

– Да ведь я только что это написал! – гневно вскрикнул капеллан. – У вас на глазах!

– В том-то и дело, – ядовито подтвердил майор. – Вы писали у меня на глазах. И теперь не сможете отрицать, что писали собственной рукой. Человек, способный солгать насчет собственного почерка, способен лгать бесконечно.

– Да как я солгал насчет своего почерка? – со злобой выкрикнул капеллан, забывший от возмущения даже про страх. – Может, у вас парный психоз? О чем вы оба толкуете?

– Мы предложили вам написать вашу фамилию собственным почерком. А вы этого не сделали.

– Как так не сделал? Чьим же я почерком, по-вашему, писал?

– Чьим-то чужим.

– Чьим-то чужим?

– А вот это мы вскорости выясним, – с угрозой сказал полковник.

– Выкладывайте все начистоту, капеллан.

– Это мой почерк! – горячо, даже почти горячечно выкрикнул капеллан, в недоумении глядя то на одного своего мучителя, то на другого. – Где тогда, по-вашему, мой почерк, если это не мой?

– А вот он, – с видом глубокого превосходства отозвался полковник и пододвинул капеллану фотокопию солдатского письма, из которого было вымарано все, кроме обращения «Дорогая Мэри», а внизу кто-то приписал: «Тоскую по тебе безумно. Э. Т. Тапмэн, капеллан ВВС США». Капеллан покраснел, и полковник, презрительно глядя на него, спросил: – Ну так что, парень? Ты знаешь, чей это почерк?

– Нет, – после мучительной паузы ответил капеллан, узнавший почерк Йоссариана.

– Ты ведь грамотный парень, верно я говорю? – едко осведомился полковник. – А потому должен понимать, что выдал себя с головой, указав свою фамилию и должность…

– Фамилия-то здесь моя…

– …которую никто, кроме тебя, написать не мог. Что и требовалось доказать.

– Я ее не писал. И почерк здесь не мой.

– То есть ты его подделал, – холодно заключил полковник, пожав плечами. – И здесь тоже подделал.

– Это, наконец, невыносимо! – теряя от злости голову, заорал капеллан. Он вскочил на ноги и сжал кулаки. – Я этого не потерплю! Слышите? Не потерплю! Только что погибло двенадцать человек, а я вынужден тратить время на ваши дурацкие вопросы! У вас нет никакого права держать меня здесь, и я этого не потерплю!

Полковник молча ткнул капеллана в грудь, и тот рухнул на стул, обессиленный и перепуганный больше прежнего. Майор взял со стола резиновый шланг и принялся многозначительно похлопывать им себя по ладони. Полковник ухватил спичечный коробок, вынул оттуда спичку и, приготовившись чиркнуть ею, посмотрел на капеллана в предвкушении новых признаков бунта. Бледный от страха капеллан оцепенел. Слепящая лампа заставила его преодолеть оцепенение, и он отвернулся; плеск воды в гулкой раковине раздирал ему барабанные перепонки. Он хотел теперь одного – узнать, что им надо от него услышать, и во всем признаться. Он с тревогой смотрел на третьего офицера, который, по знаку полковника, отделился от стены, неторопливо подошел к нему и небрежно сел в нескольких дюймах от него на угол стола – лицо бесстрастное, а взгляд пронзительный и холодный.

– Выключите лампу, – негромко сказал он, глядя капеллану в глаза. – Она мешает.

– Благодарю вас, сэр, – улыбнувшись ему бледной улыбкой, пролепетал капеллан. – И воду, пожалуйста.

– Пусть течет, – сказал третий офицер. – Она мне не мешает. – Он поддернул на коленях брюки, как бы опасаясь помять остро отглаженные складки. – Назовите мне ваше вероисповедание, капеллан, – безучастно предложил он.

– Я анабаптист, сэр.

– Очень подозрительная религия, верно?

– Подозрительная? – простодушно удивился капеллан. – Почему, сэр?

– Потому что мне о ней ничего не известно. Против этого трудно возразить, правильно я говорю? А разве это не делает ее чрезвычайно подозрительной?

– Н-н-не знаю, сэр, – дипломатично пробормотал капеллан. Отсутствие знаков различия сбивало его с толку, он даже не был уверен, что должен говорить «сэр». Какой у него чин? И кто дал ему право вести допрос?

– Капеллан, когда-то я изучал латынь. Мне кажется, было бы несправедливо по отношению к вам умолчать об этом перед моим следующим вопросом. Скажите откровенно, разве слово «анабаптист» не значит просто-напросто, что вы не баптист?

– О нет, сэр. Оно значит гораздо больше…

– Вы баптист?

– Нет, сэр.

– Стало быть, если выразить вашу мысль во всей ее полноте и простоте, вы не баптист, верно?

– Простите, сэр?

– Не пытайтесь уйти от ясного ответа, капеллан. Вы ведь, по существу, уже ответили, хотя и не пожелали полностью назвать вещи своими именами. Однако отрицание некоего факта еще не определяет вашу сущность. Будучи не баптистом, вы можете быть кем угодно, кроме баптиста, так? – Офицер слегка принагнулся, показывая всем своим видом, что переходит к главному. – Вы, например, вполне можете быть, – многозначительно и проницательно сказал он, – Вашингтоном Ирвингом, верно?

– Вашингтоном Ирвингом? – с удивлением переспросил капеллан.

– Не виляй, Вашингтон! – раздраженно вклинился обрюзгший усастый полковник. – Пора бы уже сделать чистосердечное признание. Нам точно известно, что ты украл этот помидор.

Капеллан на мгновение замер, а потом нервозно, но с облегчением хихикнул.

– Ах вот вы о чем! – воскликнул он. – Теперь я начинаю понимать. Мне дал этот помидор полковник Кошкарт, сэр. Я его не крал. А если мои слова вызывают у вас недоверие, спросите полковника Кошкарта.

Дверь в противоположной стороне отворилась, и оттуда, словно из стенного шкафа, вышел полковник Кошкарт.

– Привет, полковник. Полковник, он утверждает, что вы дали ему помидор. Это так?

– А почему я должен давать ему помидор? – спросил полковник Кошкарт.

– Благодарю, полковник. У меня все.

– Не стоит благодарности, полковник, – отозвался полковник Кошкарт и вышел за дверь, в которую вошел.

– Ну, парень? Что ты скажешь теперь?

– Он сам мне его всучил! – яростно, как испуганный кот, прошипел капеллан. – Он сам мне его всучил!

– Надеюсь, вы не хотите назвать своего командира лгуном, капеллан?

– Почему ваш командир должен давать вам помидор, капеллан?

– Ну а зачем ты пытался навязать помидор сержанту Уиткуму? Хотел замести следы?

– Да нет же! Да нет! Неужели вы не понимаете? – жалобно затараторил капеллан. – Я предложил его сержанту Уиткуму, потому что мне он был не нужен.

– А для чего вы украли его у полковника Кошкарта, если он был вам не нужен?

– Да не крал я его у полковника Кошкарта!

– А почему у вас такой испуганный вид, если вы его не крали? Почему вы чувствуете себя виновным?

– Я невиновен!

– А с какой, интересно, стати мы стали бы тебя допрашивать, если ты невиновен?

– Откуда же я знаю? – прижимая костяшки пальцев к коленям и качая опущенной исстрадавшейся головой, откликнулся капеллан. – Откуда я знаю?

– Он думает, у нас есть время на пустую болтовню, – возмутился майор.

– Капеллан, – неторопливо и как бы подводя итог, проговорил офицер без знаков различия, – у нас имеется письменное свидетельство полковника Кошкарта, в котором он утверждает, что вы украли у него помидор. – Офицер вынул из папки желтоватый листок бумаги с машинописным текстом, показал его капеллану и положил текстом вниз на правую сторону открытой папки. Потом поднял второй листок, лежавший раньше под первым. – А это, – продолжал он, – официальное показание сержанта Уиткума, где сообщается, что помидор, насколько ему известно, был краденый, так как в противном случае вы не стали бы навязывать ему этот помидор.

– Не крал я помидор, клянусь вам, сэр, – едва сдерживая слезы, измученно пролепетал капеллан. – Богом клянусь, не крал!

– Вы веруете в бога, капеллан?

– Конечно, сэр. Конечно, верую.

– Это очень странно, капеллан, – сказал офицер, вынимая из папки еще один желтоватый листок с машинописным текстом, – потому что у нас есть заявление полковника Кошкарта, в котором он сообщает о вашем отказе совершать в инструктажной молебны для личного состава перед вылетом на очередное боевое задание.

– Да ведь он сам отказался от этой идеи, сэр, – немного помолчав, чтобы точнее припомнить, оживленно начал объяснять капеллан. – Он отказался от этой идеи, когда узнал, что нижние чины и офицеры молятся одному богу.

– Он… что? – недоверчиво вскричал офицер без знаков различия.

– Ну и бредовина! – проворчал краснолицый полковник откинувшись на спинку стула с оскорбленным достоинством и непритворным отвращением.

– Он что – думает, мы поверим в эту чушь? – изумленно вскричал майор.

– Не слишком ли вы заврались, капеллан? – едко хмыкнув поинтересовался офицер без знаков различия и со снисходитель ной, но суровой усмешкой воззрился на капеллана.

– Но я же говорю правду, сэр! Клянусь вам, сэр!

– Это, впрочем, неважно, – равнодушно сказал офицер без знаков различия, – поскольку у меня имеется еще одно письменное свидетельство полковника Кошкарта, в котором он утверждает, что вы однажды объявили атеизм вполне законным явлением. Припомните, капеллан, делали вы при ком-нибудь подобное заявление?

Капеллан без всяких колебаний утвердительно кивнул головой, считая, что выбрался наконец на твердую почву.

– Да, сэр, – уверенно сказал он. – Я сделал такое заявление. Я сделал его, потому что это правда. Атеизм не противозаконен.

– Что едва ли может аттестовать вас как правоверного священнослужителя, когда вы делаете подобные заявления, – едко проговорил офицер и, нахмурившись, вынул из папки еще один листок с машинописным текстом. – А вот здесь у меня заверенное должным образом свидетельство сержанта Уиткума, где он клянется под присягой, что вы всячески противились его попыткам ввести в обиход письма соболезнования родственникам убитых и раненых при исполнении ими воинского долга. Это правда?

– Да, сэр, я противился его попыткам, – ответил капеллан – И горжусь этим, сэр. Сержант Уиткум собирался писать лицемерные и безнравственные письма. Он поставил перед собой цель прославить полковника Кошкарта, ничего другого ему было не нужно.

– Ну и что? – удивился офицер. – Так или иначе, а эти письма служили бы утешением и поддержкой родственникам пострадавших. Разве нет? Мне, признаться, непонятен ход ваших мыслей, капеллан.

Капеллан почувствовал, что загнан в тупик и возразить не сможет. Он понурил голову, ощущая себя безъязыким простаком.

Обрюзгшего полковника осенила тем временем вдохновенная идея.

– А почему бы нам не повыбить ему мозги? – с воодушевлением предложил он остальным.

– Да-да, мы вполне можем повыбить ему мозги, – поддержал полковника хищнолицый майор. – Он ведь всего-навсего анабаптист.

– Нет-нет, сначала мы должны признать его виновным. – Офицер без знаков различия вяло взмахнул рукой, словно отстраняя идею коллег. Потом легко соскочил на пол и обошел стол, чтобы встать с другой стороны, прямо напротив капеллана, – немного сгорбившись и плотно прижав ладони к столешнице. Взгляд у него был угрюмый и суровый, а лицо властное и решительное. – Капеллан, – грозно объявил он, – мы обвиняем вас как Вашингтона Ирвинга в своевольном присвоении себе звания военного цензора и противозаконном досмотре писем личного состава. Признаете ли вы себя виновным?

– Я невиновен, сэр! – Капеллан облизал сухим языком сухие губы и встревоженно съехал на краешек стула.

– Виновен, – определил полковник.

– Виновен, – поддержал его майор.

– Значит, виновен, – подытожил офицер без знаков различия и написал какое-то слово на листе бумаги в своей папке. Снова посмотрев на капеллана, он сказал: – Мы также обвиняем вас в преступлениях и проступках, которых еще не сумели выявить. Признаете ли вы себя виновным?

– Простите, сэр, – промямлил капеллан, – но как я могу признать себя виновным, если вы не предъявляете мне конкретных обвинений?

– А как мы можем вам их предъявить, если вы их скрываете?

– Виновен, – решил полковник.

– Безусловно, виновен, – поддержал полковника майор. – Раз у него есть преступления и проступки, значит, он наверняка их совершил.

– Итак, виновен, – заключил офицер без знаков различия и отошел в сторону. – Он ваш, полковник.

– Благодарю, – сказал полковник. – Прекрасная работа. – Он повернулся к капеллану. – Ну, капеллан, все кончено. Иди.

– Куда? – с испугом спросил капеллан.

– К чертовой матери! – прорычал полковник, показывая через плечо большим пальцем на дверь. – Катись отсюда, ублюдок!

Капеллана потрясли откровенная грубость полковника и собственная досада при радостном известии о свободе, обретать которую ему, по каким-то внутренним таинственным импульсам, явно не хотелось.

– Вы не собираетесь меня карать? – со сварливым удивлением спросил он.

– Собираемся, будь уверен, дьяволово отродье! Да только тебе незачем знать, как и когда. А поэтому катись отсюда. Живо!

– Вы отпускаете меня? – неуверенно поднявшись и сделав несколько шагов к двери, спросил капеллан.

– На сегодня ты свободен. Только не вздумай удирать с острова. Мы тебя под землей найдем, ясно? Помни, ты у нас под наблюдением двадцать четыре часа в сутки.

Капеллан не надеялся добраться до двери. Он робко шел вперед, ожидая каждую секунду приказа вернуться или смертельного удара по голове. Но его выпустили. Поблуждав по сырым, затхлым, тускло освещенным коридорам, он отыскал какую-то лестницу и поднялся, к своему удивлению, в ротонду штабного вестибюля. Его пошатывало, и дышал он с трудом. Однако, оказавшись на свежем воздухе, ощутив свободу, он почувствовал тяжкое и праведное негодование. Никогда еще жизненные невзгоды не опаляли его так жестоко, как сегодняшние унижения. Он размашисто шагал по громадной гулкой ротонде, и каждый шаг отдавался у него в душе жгучей, жаждущей мщения обидой. Нет, больше терпеть нельзя, говорил он себе, ему надоело беспрекословно сносить издевательства, и отныне его никто не заставит их сносить. Дойдя до парадной двери, он с едкой радостью увидел подполковника Корна, который подымался по широкой лестнице на второй этаж. Глубоко для храбрости вздохнув, капеллан ускорил шаги, чтобы его перехватить.

– Подполковник, я больше не намерен это терпеть! – мужественно воскликнул он, и сердце у него ушло в пятки, потому что подполковник Корн продолжал неспешно трусить вверх, не обращая на него ни малейшего внимания. – Подполковник! – упавшим голосом выкрикнул капеллан.

– В чем дело, капеллан? – молча повернув и спустившись вниз, поинтересовался подполковник Корн; рубаха у него, как всегда, топорщилась на животе пузырем, и коротконогое туловище казалось пузатой бочкой.

– Подполковник, я хочу поговорить с вами об утреннем столкновении самолетов. Это страшное происшествие, воистину страшное, сэр!

– Да, капеллан, это страшное происшествие, – немного помолчав, сказал с циничной усмешкой подполковник Корн. – Мы до сих пор не решили, как написать о нем рапорт, чтобы не повредить своей репутации в глазах начальства.

– Я говорю вовсе не об этом! – без всякого страха и срываясь на скандальный крик, выпалил капеллан. – Кое-кто из погибших уже отлетал положенное и был освобожден от боевых вылетов.

– А что, – ядовито спросил его подполковник Корн, – по-вашему, это происшествие оказалось бы не таким страшным, если б в нем участвовали только новички?

Капеллан опять наткнулся на неодолимый барьер. Безнравственная логика непрерывно загоняла его в безысходные тупики. Дрогнувшим голосом и уже без прежнего напора он сказал:

– Вы творите несправедливость, сэр, заставляя наших летчиков совершать по восемьдесят боевых вылетов, когда в других полках людей отпускают домой после пятидесяти или пятидесяти пяти бомбардировок.

– Мы учтем ваше мнение, – равнодушно пообещал подполковник Корн и сделал шаг вверх.

– Как мне вас понимать, сэр? – с визгливыми нотками в голосе выкрикнул капеллан.

– А так, падре, что мы подумаем об этом, – презрительно откликнулся подполковник Корн. Он снова остановился и добавил: – Вы, надеюсь, не потребуете от нас, чтоб мы действовали не подумав?

– Н-н-нет, сэр. Но разве вы не думали об этом?

– Думали, падре, думали. И все-таки, чтоб доставить вам удовольствие, подумаем еще, а когда до чего-нибудь додумаемся, сразу же поставим вас в известность – вы первый узнаете, если мы придумаем что-нибудь новенькое. Adios, Padre.^[36] – С этими словами подполковник Корн затрусил по лестнице вверх.

– Подполковник Корн! – выкликнул капеллан. Подполковник Корн опять остановился. Но теперь он повернул только голову – неприязненно и нарочито замедленно, но явно не собираясь задерживаться надолго. Капеллан нервически, на одном дыхании протараторил: – Я прошу вашего разрешения, сэр, обратиться к генералу Дридлу! Мне необходимо, чтоб мой протест рассмотрели в штабе бригады!

– У меня нет возражений, падре, – злорадно ухмыльнувшись, отозвался после небольшой паузы подполковник Корн. Он ответил не сразу, чтобы подавить ехидный смешок – челюсти у него напряглись, и взгляд остался бесстрастным, но губы все же искривились в ухмылке. – Я разрешаю вам обратиться к генералу Дридлу, капеллан.

– Благодарю вас, подполковник. И я считаю своим долгом сказать вам, сэр, что имею, как мне кажется, некоторое влияние на генерала Дридла.

– Спасибо за предупреждение, падре. А я со своей стороны считаю своим долгом сказать вам, капеллан, что вы не обнаружите генерала Дридла в штабе бригады. – Злорадную ухмылку сменил издевательский хохот. – Генерала Дридла убрали. Его заменил генерал Долбинг. У нас теперь новый командир бригады.

– Генерал Долбинг? – потерянно переспросил капеллан.

– Совершенно верно, падре. Вы имеете влияние на генерала Долбинга?

– Так я с ним даже незнаком, – жалко промямлил капеллан.

– Весьма прискорбно, падре! – снова хохотнув, гаркнул подполковник Корн. – Потому что полковник Кошкарт знаком с ним очень хорошо. – Глумливо похохатывая, он сверлил капеллана садистским взглядом, но вскоре резко оборвал хохот и сказал: – Кстати, учтите, капеллан, – его голос озвучился нотками холодного предостережения, и он даже ткнул капеллана пальцем в грудь, – ваша сделка с доктором Стаббзом провалилась. Мы прекрасно знаем, что это он послал вас сюда сегодня жаловаться.

– Меня послал сюда доктор Стаббз? – тупо повторил капеллан. – Да я даже не видел сегодня доктора Стаббза. А привезли меня сюда три совершенно незнакомых мне офицера, и они загнали меня в подвал и без всяких оснований допрашивали и всячески оскорбляли.