Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 34 страниц)

– Они отняли у меня десять лет жизни! – воскликнул Дэнбар. – Мне почудилось, что этот паскудник Миндербиндер опять устроил налет. Я, по-моему, никогда еще так не пугался. Хотелось бы мне узнать, кто они, эти ублюдки!

– Один из них сержант Найт.

– Пойдем скорей, надо его убить! – щелкая зубами, рявкнул Дэнбар. – Никто не давал ему права так нас пугать!

Однако у Йоссариана пропала всякая охота кого-нибудь убивать.

– Надо сначала помочь Нетли, – сказал он. – Я, наверно, здорово его пришиб, когда он сунулся ко мне у подножия холма.

Нетли, как выяснилось, исчез, потому что Йоссариан легко отыскал место, где он лежал, по крови на камнях, но его самого там уже не было. В свою палатку он тоже не вернулся, и они нашли его только на следующее утро, когда определились в госпиталь как пациенты, узнав, что он поступил туда накануне вечером со сломанным носом. Их ввела к нему в палату мисс Крэймер, и, пока она указывала новым пациентам их койки, он следил за ними с боязливо-радостной улыбкой. Вокруг обоих глаз у него вспухли черные круги, а сломанный нос скрывала белая марлево-гипсовая нашлепка. Ничего от смущения не понимая, он мучительно покраснел и застенчиво сказал, что, наверно, сам во всем виноват, когда Йоссариан стал извиняться перед ним за свой зверский удар. Йоссариану было стыдно до слез, он не мог без горестного раскаяния смотреть на изуродованное лицо друга, который выглядел столь комично, что губы Йоссариана кривила непроизвольная ухмылка. А Дэнбара невыносимо удручала их щенячья, как он выразился, сентиментальность, и все трое очень обрадовались, когда в палату ворвался Обжора Джо со своим дорогим фотоаппаратом, чтобы снимать, как Йоссариан тискает мисс Даккит, и выдуманным приступом аппендицита, чтобы оказаться в этот момент рядом. Однако и его и Йоссариана ожидало разочарование. Мисс Даккит решила выйти замуж за врача – любого врача, они все прекрасно делали деньги, – и не желала рисковать добрым именем при своих потенциальных мужьях. Обжору Джо грызла безутешная тоска, пока однажды к ним в палату не привели – вот уж кого ни один из них не предполагал здесь увидеть! – капеллана в бордовом вельветовом халате и с такой сияющей улыбкой на радостно-самодовольном лице, что она бросалась в глаза, словно яркий луч зажженного ночью маяка. Его послали на лечение с болями в области сердца, хотя, по мнению врачей, он страдал от желудочных газов, а жаловался при отправке в госпиталь на запущенный висконсинский лишай.

– Что же это, интересно, за болезнь, – уважительно спросил Йоссариан, – висконсинский лишай?

– Вот и врачам тоже очень интересно! – горделиво воскликнул капеллан и радостно расхохотался. Никогда еще не видели они его таким оживленным и веселым. – Нету на свете такой болезни – висконсинский лишай! Понимаете? Я солгал. Мне удалось заключить с врачами сделку. Я пообещал им, что сам их оповещу, когда мой лишай пройдет, если они твердо пообещают мне его не лечить. Я никогда раньше не лгал. Замечательно, правда?

Капеллан согрешил, и грех обернулся для него истинным добром. Здравый смысл подсказывал ему, что лгать и уклоняться от выполнения долга грешно. С другой стороны, всем было известно, что грех – это зло, а от зла нелепо ждать добра. И однако оно обернулось добром – он чувствовал себя прекрасно. Следовательно, исходя из элементарной логики, ложь и уклонение от велений долга нельзя было называть грехами. Чудесное прозрение мгновенно вооружило капеллана богатейшим арсеналом безукоризненных защитных силлогизмов, и он упоенно благодарил судьбу за свою удивительную находку. Свершилось истинное чудо. Ему теперь ничего не стоило преобразить бессилие в смирение, алчность в бережливость, леность в умеренность, грубость в прямоту, богохульство в мудрость, неправду в истину, порок в добродетель, жестокость в патриотизм, а садизм в справедливое правосудие. Для таких преобразований не требовалось ума, их мог совершить кто угодно. Тут нужна была лишь строго безнравственная последовательность. Капеллан почти мгновенно достиг всеобъемлющей аморальности под изумленным взглядом зачарованно оцепеневшего на своей кровати Нетли, который считал, что вокруг него собралась редкостная, уникальная банда безумцев, и ожидал появления сурового судьи с безапелляционным приказом выкинуть их всех вон как свору взбесившихся от наглости симулянтов. Ничего подобного не случилось. Вечером они отправились жизнерадостной толпой смотреть шикарную голливудскую кинопошлятину, а когда их жизнерадостная толпа вернулась после просмотра шикарной голливудской кинопошлятины обратно в палату, на пустовавшей до их ухода койке уже лежал солдат в белом, и Дэнбар, теряя рассудок, завопил:

– Он опять здесь! Опять здесь! Опять!

Йоссариан, холодея, замер: его одинаково ужаснул и пронзительный, леденящий душу вопль Дэнбара, и устрашающий, знакомый до мельчайших подробностей гипсово-марлевый кокон солдата в белом, мертвенно покоящийся на койке для недужных, но все же живых. Странное дрожащее клокотание гулко закурлыкало у Йоссариана в глотке.

– Он опять здесь! – истошно выкрикнул Дэнбар.

– Он опять здесь! – как бы заразившись его страхом, заорал пациент, поступивший на лечение за несколько дней до них в горячечном бреду.

Палату захлестнуло суетливое сумасшествие. Больные и увечные метались взад-вперед по проходу, бессвязно вопя, наподобие людей, оказавшихся в здании, которое охватил пожар. Одноногий пациент скакал по палате с одним костылем, испуганно выкрикивая:

– Что это? Что? Пожар? Мы горим?

– Он опять здесь! – гаркнул кто-то ему в ответ. – Ты что – не слышал? Он здесь! Он здесь!

– Кто здесь? Кто? – взвизгнул другой пациент.

– В чем дело? Что нам делать?

– Пожар? Налет?

– Бежать надо! Бежать! Они всех тут уморят!

Теперь уже все пациенты повскакали со своих коек и начали бегать взад-вперед по палате. Один из обэпэшников торопливо искал пистолет, чтобы пристрелить второго обэпэшника, который чуть не выбил ему локтем глаз. Палата напоминала взбунтовавшийся сумасшедший дом. Пациент в горячечном бреду, судорожно соскочив с койки, едва не сбил одноногого, а тот раздавил ему черным резиновым наконечником своего единственного костыля несколько пальцев на босой ноге. Пациент в горячечном бреду грохнулся под ноги слепо мечущимся людям и горячечно выл от боли, когда об него запинались.

– Он здесь! Он здесь! – хныкали, причитали, бормотали и завывали обезумевшие пациенты. – Он здесь! Он здесь!

– Успокойтесь! Ну пожалуйста, успокойтесь! – слезливо причитала мисс Крэймер, которая вбежала в палату, чтобы их утихомирить – с таким же успехом самонадеянный полицейский мог бы утихомиривать голыми руками взбесившиеся автомобили, – а когда ее вконец затолкали, беспомощно разрыдалась. – Успокойтесь! Ну пожалуйста, успокойтесь! – крупно сотрясаясь от рыданий, умоляла она.

Бледный, как призрак, капеллан решительно ничего не понимал. Не понимал и Нетли, теснившийся поближе к Йоссариану – он даже ухватился за его локоть, – и Обжора Джо, который подозрительно, с испуганным лицом озирался вокруг, настороженно сжав свои костлявые кулаки.

– Эй, в чем дело? – пугливо бормотал он. – Что тут происходит, черт бы вас расподрал?

– Это тот же самый! – тревожно крикнул ему Дэнбар, перекрыв на мгновение общий визгливый гул. – Неужто не понимаешь? Это тот же самый!

– Тот же самый! – услышал собственный выкрик Йоссариан, пробираясь вслед за Дэнбаром к койке солдата в белом и тщетно пытаясь подавить свою мрачную взбудораженность.

– Не психуйте, ребята, – доброжелательно увещевал их патриотично настроенный пухлый техасец с растерянной улыбкой на бледных губах. – Ну что в нем такого страшного? Чего вы все распсиховались?

– Это тот же самый! – принялись бормотать, причитать и выкрикивать остальные пациенты.

Внезапно среди них возникла мисс Даккит.

– Что тут происходит? – решительно спросила она.

– Он опять здесь! – взвизгнула мисс Крэймер, спрятав лицо у нее на груди. – Он опять здесь! Опять!

Да, это был тот же самый человек. Он слегка укоротился и стал чуточку толще, но Йоссариан мгновенно узнал его по размухренной черной дыре в белой маске надо ртом и четырем негнущимся, массивным, бесполезным конечностям, почти перпендикулярно задранным к потолку с помощью туго натянутых тросов и длинных свинцовых противовесов, угрожающе застывших над его горизонтальным туловом в гипсово-марлевом коконе. Он практически ничуть не изменился. Те же цинковые трубки у задранных вверх задних конечностей, нисходящие плавной дугой к прозрачному сосуду возле койки внизу, тот же прозрачный сосуд наверху, капельно питающий его прозрачной жидкостью через отверстия в гипсовом панцире передних конечностей на уровне локтей. Йоссариан узнал бы его где угодно. И ему очень хотелось выяснить, кто он такой.

– Там никого нет! – внезапно взревел у него над ухом Дэнбар.

– Ты о чем? – ощутив сердечный сбой и слабость в ногах, заорал Йоссариан, с ужасом глядя на искорки бесноватого страха в безумно остекленевших глазах Дэнбара. – У тебя что – не все дома? Как это так – никого нет?

– Его украли! – рявкнул Дэнбар. – Он внутри полый, вроде шоколадного солдатика. Его вынули и принесли сюда только гипсовую оболочку.

– Да зачем бы им это делать?

– А зачем они выделывают все свои штучки?

– Ложитесь на свои койки, – упрашивала Дэнбара с Йоссарианом мисс Даккит и обессиленно пихала Йоссариана в грудь. – Ну пожалуйста, ложитесь!

– Ты спятил! – злобно крикнул Дэнбару Йоссариан. – Кто тебе сказал, что он полый?

– А кто его видел? – глумливо отпарировал Дэнбар.

– Ты ведь его видела? – с надеждой спросил у мисс Даккит Йоссариан. – Скажи Дэнбару, что он там есть!

– Там лейтенант Шмулкер, – сказала мисс Даккит. – У него обожжена вся кожа.

– А сама-то она его видела?

– Ты ведь его видела?

– Его видел врач, который оказывал ему первую помощь.

– Ну и где он, этот врач? Можете вы его привести?

– Так он же не из нашего госпиталя! – внезапно встревожившись, воскликнула мисс Даккит. – Пациента обработали в полевом лазарете.

– Вот видишь! – вскрикнула мисс Крэймер. – Там наверняка никого нет!

– Там никого нет! – возопил, притопывая ногами, Обжора Джо.

Оттолкнув его, Дэнбар вспрыгнул на койку и прижал свой остекленело блестящий глаз к темному зеву в белой голове у гипсового кокона. Он все еще топырился на четвереньках, пытаясь что-нибудь разглядеть в непроглядно черной дыре, под которой предполагался рот, когда объединенный отряд врачей и военных полицейских вбежал в палату, так что Йоссариан с их помощью оттащил наконец Дэнбара от койки солдата в белом. У врачей болтались на поясах пистолетные кобуры. Военные полицейские с карабинами в руках расчистили прикладами узкий проход между нечленораздельно гомонящими пациентами, санитары подкатили к солдату в белом каталку, сноровисто погрузили на нее неподвижный белый кокон со всем его снаряжением и быстро увезли – операция была проведена в течение нескольких секунд. Врачи и военные полицейские вышли вслед за санитарами из палаты, наскоро уведомив обомлевших пациентов, что все в порядке.

Мисс Даккит украдкой дернула Йоссариана за руку и коротко шепнула ему, что хочет встретиться с ним в кладовой неподалеку от их палаты. Йоссариан очень обрадовался. Он решил, что ей понадобилось любовное утешение, и не стал терять времени, закрывши за собой дверь кладовой, но мисс Даккит сурово оттолкнула его, и ему пришлось умерить свой пыл. У нее были чрезвычайные вести про Дэнбара.

– Его собираются исчезнуть, – прошептала мисс Даккит.

– Ис… чего? – удивленно глядя на нее, спросил Йоссариан и тревожно хихикнул. – Что это, по-твоему, значит?

– Понятия не имею. Я ведь просто подслушала их разговор.

– Чей разговор?

– Понятия не имею. Я же их не видела. Просто подслушала у двери, как они говорили, что Дэнбара надо исчезнуть.

– За что?

– Понятия не имею.

– Это же бессмыслица! Так и сказать-то нельзя. Ну как, объясни ты мне, пожалуйста, можно кого-нибудь исчезнуть?

– Понятия не имею.

– Ничего себе спасительница, – язвительно пробормотал Йоссариан.

– И не стыдно тебе насмешничать? – прошептала, всхлипнув, мисс Даккит. – Я же хочу помочь! Разве это моя вина, что они решили его исчезнуть? Я даже не имела права передавать тебе их разговор.

– Прости меня, – покаянно шепнул Йоссариан. Он нежно ее обнял, уважительно поцеловал в щеку и помчался предупреждать Дэнбара. Но разыскать его не смог.

Глава тридцать пятая

Мило-воитель

Первый раз в жизни Йоссариан возносил молитву. Он встал на колени и молил Нетли выбросить из головы мысль о дополнительных боевых вылетах, когда тот выполнил семидесятиразовую кошкартскую норму и, не посоветовавшись с Йоссарианом, попросился на должность Белого Овсюга, который умер-таки в госпитале от воспаления легких. Но мольба Йоссариана была гласом вопиющего в пустыне.

– У меня… н-нет… д-д-другого выхода, – с кривой улыбкой признался, запинаясь, Нетли. – Если я откажусь летать, они отправят меня в Штаты.

– Ну и что?

– Я не хочу возвращаться без нее домой.

– Она так много для тебя значит?

– Мне ведь потом едва ли удастся ее найти, – удрученно кивнув, сказал Нетли.

– Да летать-то тебе зачем? – с тревожной мольбой воскликнул Йоссариан. – Норму ты выполнил, а летная надбавка к жалованью тебе не нужна. Попросись на должность Белого Овсюга – терпел же он капитана Гнуса, вытерпишь как-нибудь и ты.

– Не назначат меня в разведотдел, – покачав головой и застенчиво краснея за свое грустное смирение, сказал Нетли. – Я уже разговаривал с подполковником Корном, и он прямо объявил мне, что, если я откажусь летать, меня отправят домой.

– Подонки, – злобно выругавшись, проворчал Йоссариан.

– Да ничего, я думаю, со мной не случится. За семьдесят вылетов меня ведь не угробили, не угробят, будем надеяться, и за несколько дополнительных.

– Ну так подожди по крайней мере, пока я кое с кем потолкую, – заключил их разговор Йоссариан и отправился за помощью к Мило Миндербиндеру, который немедленно отправился после этого к полковнику Кошкарту с просьбой помочь ему принимать участие в боевых вылетах.

Слава Мило Миндербиндера постоянно ширилась, углублялась и крепла. Он бестрепетно стремился навстречу опасностям – бесстрашно шел, можно сказать, в каждом бою на таран, – продавая Германии горючее и подшипники, чтобы получать хорошие барыши и уравновешивать силы противоборствующих сторон. Его хладнокровие под огнем обвинений было абсолютно непробиваемым и воистину безграничным. Самоотверженно выполняя свой долг, он так взвинтил цены в столовых, что солдаты и офицеры отдавали ему для поддержания жизни все свое жалованье. Правда, пользуясь правом свободного выбора – Мило Миндербиндер неустанно и громогласно выступал против принуждения, – они могли свободно предпочесть голодную смерть. Когда волна их сопротивления грозила смести его с лица земли, он беззаветно защищался, не жалея ни репутации, ни сил, под прикрытием дальнобойного закона о предложении и спросе. А если силы для наступления и позиционной обороны у него истощались, он отступал к своей абсолютно неприступной твердыне исторического права запрашивать с людей столько, сколько они могут, по его расчетам, дать, чтобы выжить.

Однажды он был пойман с поличным на грабеже соотечественников, и в результате его акции вознеслись на недосягаемую высоту. Он доказал бесценную верность своему слову, когда тощий, как скелет, майор из Миннесоты скорчил мятежную гримасу и потребовал свою долю, обеспеченную, по утвержданию Мило Миндербиндера, каждому члену синдиката. Мило принял вызов с праведным презрением и, написав на первом подвернувшемся ему под руку клочке бумаги слово ДОЛЯ, вручил эту долю мятежному угрюмцу, чем заслужил изумленное восхищение почти у всех соперников, соратников, завистников, защитников и просто знакомых. Он был в зените славы, и полковник Кошкарт, знавший список его боевых достижений как никто, почти испуганно взирал на прославленного воителя, когда тот явился в штаб полка с почтительной просьбой о еще одном – а на самом-то деле даже вовсе и не одном – опасном задании.

– Ты хочешь, чтоб тебя назначали в боевые вылеты? – задохнувшись от удивления, спросил его полковник Кошкарт. – Да зачем?

– Я хочу честно выполнять свой воинский долг, сэр, – опустив со сдержанным смирением голову, ответствовал Мило Миндербиндер.

– Послушай, Мило, ты же и так блестяще выполняешь свой долг, – сказал полковник Кошкарт и раскатисто, весело расхохотался. – По-моему, никто въедливей тебя не заботится о личном составе полка. Вспомни хотя бы свой хлопок в шоколаде!

– Видите ли, полковник, – печально сказал Мило Миндербиндер и грустно покачал головой, – для истинного патриота недостаточно быть всего лишь начальником военной столовой, когда идет война.

– Совершенно достаточно, Мило, успокойся! Какая муха тебя укусила?

– В том-то и дело, что недостаточно, сэр, – с почтительной твердостью возразил Мило Миндербиндер и многозначительно вскинул на полковника Кошкарта подобострастный, но непреклонный взгляд. – Кое-кто уже открыто начал об этом говорить.

– И только-то? Назови мне их фамилии, Мило. Назови мне их фамилии, а за опасными заданиями у нас дело не станет.

– Нет, полковник, боюсь, что они правы, – снова опустив голову, сказал Мило Миндербиндер. – Меня послали сюда как пилота, и боевым полетам я должен уделять гораздо больше времени, чем военным столовым.

– Что ж, Мило, – по-прежнему удивленный, но с искренним желанием помочь, согласился полковник Кошкарт, – если ты настаиваешь, это, я думаю, нетрудно устроить. Сколько времени ты здесь служишь?

– Одиннадцать месяцев, сэр.

– А сколько у тебя боевых вылетов?

– Пять.

– Пять? – переспросил полковник Кошкарт.

– Пять, сэр, – подтвердил Мило Миндербиндер.

– Так, значит, пять? – задумчиво потирая щеку, сказал полковник Кошкарт. – В самом деле нехорошо.

– В самом деле, полковник? – снова вскинув на него взгляд, отрывисто спросил Мило Миндербиндер.

– А почему, собственно, нехорошо? – трусливо отступил полковник Кошкарт. – По-моему, вполне хорошо. Во всяком случае, неплохо.

– Нет, полковник, – с продолжительным и меланхолическим вздохом возразил Мило Миндербиндер. – Хорошего тут мало. Но я, конечно, не забуду вашей доброты.

– Да ведь оно и правда вовсе не плохо, Мило. Особенно в свете других твоих достижений. Так ты говоришь, пять? Всего пять?

– Всего пять, сэр.

– Значит, всего пять. – Полковник Кошкарт пал духом, безуспешно пытаясь понять, куда гнет Мило Миндербиндер и не застрянет ли у него в горле этот разговор, как острая кость. – А ведь это неплохо, Мило, совсем неплохо, – с надеждой сказал он. – Ты же почти регулярно вылетал на боевые задания каждые два месяца. И наверняка не включил в свой список бомбардировку нашего полка.

– Да нет, сэр, включил.

– Включил? – с мягким удивлением переспросил полковник Кошкарт. – Но ты же был на аэродроме. Если память мне не изменяет, мы бок о бок стояли в диспетчерском пункте.

– И все же выполнял это боевое задание именно я, – сказал Мило. – Без моих самолетов и боеприпасов оно осталось бы невыполненным. Я организовал налет и лично руководил людьми.

– Конечно, Мило, конечно. У меня нет возражений. Я просто хотел проверить, правильно ли ты подсчитал. А налет на Орвието, когда мы заключили с тобой договор о бомбардировке моста, ты тоже учел?

– Что вы, сэр, у меня нет оснований вносить эту операцию в свой послужной летный список. Ведь я руководил при налете на Орвието заградительным огнем.

– А какая разница, Мило? Это тоже был твой налет. И дьявольски удачный, надо заметить, налет. Мост мы, правда, не разбомбили, но бомбометание смоделировали превосходно. Генерал Долбинг, помнится, это отмечал. Да, Мило, логика, безусловно, требует внести операцию у Орвието в число твоих боевых вылетов.

– Ну если так, то конечно, сэр.

– Да, Мило, именно так. И теперь – давай-ка прикинем, – теперь у тебя ровно шесть боевых вылетов, а это чертовски здорово, Мило, иначе просто не скажешь. Шесть вылетов означают увеличение боевых заданий в твоем послужном списке на двадцать процентов, а это уже просто великолепно, Мило, или, во всяком случае, весьма неплохо.

– У многих наших летчиков уже по семьдесят боевых вылетов, сэр, – напомнил полковнику Кошкарту Мило Миндербиндер.

– Но никто из них не создал хлопка в шоколаде. Ты с лихвой отрабатываешь свою долю, Мило!

– А им предоставлены все возможности завоевывать себе и геройство, и славу. – В голосе Мило Миндербиндера прозвучал надрывный укор. – Сэр, я хочу воевать, как все остальные! Вот почему я здесь. Я тоже хочу завоевывать награды!

– Да-да, Мило, конечно. Нам всем хочется участвовать в боях. Но люди вроде нас с тобой служат родине иначе. Возьми, к примеру, мой собственный послужной список. – Полковник Кошкарт искательно усмехнулся. – Не думаю, что это всем известно, но у меня на счету только четыре боевых вылета.

– Всем известно, сэр, – отозвался Мило Миндербиндер, – что у вас на счету только ДВА боевых вылета. Причем в один из них вас втравил Аафрей, когда вы отправились на черный рынок в Неаполе за охладителем для питьевой воды и он сбился с курса.

– Ладно, Мило, – неприязненно покраснев, сказал полковник Кошкарт, сразу же решивший, что разговор слишком затянулся. – Если это так для тебя важно, я прикажу майору Майору позаботиться о пополнении твоего боевого багажа, и, когда ты совершишь еще шестьдесят четыре боевых вылета, у тебя тоже будет их семьдесят.

– Благодарю вас, полковник, благодарю вас, сэр! Вы не представляете себе, что это для меня значит!

– Пустяки, Мило, я прекрасно представляю себе, что это для тебя – да и не только для тебя – значит.

– Нет, полковник, едва ли вы это себе представляете, – многозначительно возразил Мило Миндербиндер. – Это значит, в частности, что кто-то должен взять на себя заботу о синдикате, причем безотлагательно. Управлять синдикатом очень непросто, а я теперь могу погибнуть в любую минуту.

Полковник Кошкарт алчно возрадовался и невольно потер руки.

– Что ж, Мило, думается, мы с подполковником Корном сумеем освободить тебя от этого бремени. – Он старался говорить небрежно и подавил желание облизнуться. – Наши операции на черном рынке – я имею в виду помидоры – обогатили нас кое-каким полезным опытом. С чего надо начать?

– Благодарю вас, сэр, вы очень добры. – Мило Миндербиндер бесхитростно, благодарно и благосклонно смотрел на полковника Кошкарта. – Начните с бессолевой диеты для генерала Долбинга и безуглеводной для генерала Дридла.

– Минуточку, Мило, я возьму карандаш. Стало быть, две диеты. Что еще?

– Кедры, сэр.

– Кедры?

– Ливанские, сэр.

– Ливанские?

– Кедры из Ливана надо доставить на лесопильную фабрику в Осло, чтобы отправить кедровый гонт подрядчику на Кемп-Коде. ОПД. И горошек.

– ОПД и горошек?

– ОПД – это оплата при доставке. А горошек сейчас в море, на пути из Атланты в Голландию, мы поставляем его туда за тюльпаны, которые отправлены в Женеву, чтобы оплатить сыр, предназначенный для Вены. По ПО.

– Папэо?

– По предварительной оплате, полковник. У Габсбургов положение шаткое.

– Мило!..

– И не забудьте про электролитический цинк на складах Флинта. Четыре вагона электролитического цинка следует отправить из Флинта франко-бортом через Калькутту в Дамаск – прибытие восемнадцатого, суточная просрочка два процента, ПКМ.

– ПКМ?

– Платеж в конце месяца. За «мессершмитт», груженный коноплей, надо дать полтора бомбардировщика фиников из Хартума, которые мы уже всучили немцам по ПД. ПД – это предварительная договоренность. Используйте деньги, вырученные от продажи португальских анчоусов – мы торгуем ими в Лисабоне, – для оплаты египетского хлопка, когда его возвратят нам из Мамаронека, и для покупки максимального количества испанских апельсинов. За наранхи всегда платите наличными.

– За наранхи?

– Так у испанцев называются апельсины, а мы покупаем их в Испании. И не забудьте про палеолитика…

– Кого-кого?

– Палеолитика из Пилтдауна, его полное имя Пилтдаунский Человек. Наша цена за второго Пилтдаунского Человека пока что не по карману Смитсонианскому институту, но они там с надеждой ждут смерти одного богатого жертвователя…

– Мило!..

– А Франция охотно скупает у нас оптом всю петрушку, и это, безусловно, в наших интересах, поскольку нам нужны франки, чтобы обменивать полученные за них лиры на марки для покупки фиников, когда их пришлют нам обратно. Кроме того, я заказал в Перу огромную партию бальзового дерева, которое надо разместить на паях среди всех столовых синдиката.

– Да зачем столовым бальзовое дерево?

– Хорошее бальзовое дерево, полковник, не так-то легко достать в наши дни, и упустить подобную возможность было бы неразумно.

– Понятно, Мило, я думаю, это весьма разумная покупка… – облик полковника Кошкарта наводил на мысль о морской болезни, – особенно если по сходной цене.

– Цену они заломили непомерную. Чудовищную, я сказал бы, цену. Но поскольку древесину мы купили у подконтрольной нам компании, то деньги от нас не уйдут. Что же касается шкур…

– А разве у бальзовых деревьев шкуры вместо коры?

– Да нет, шкуры у торговцев из Буэнос-Айреса.

– Из Буэнос-Айреса?

– Из Буэнос-Айреса. Только не бойтесь агентов Сикайреса. Их надо отдубить.

– Отдубить агентов?

– Да нет, агентов надо подкупить. А шкуры – отдубить. На Ньюфаундленде. И отправить в Хельсинки БПО до наступления весны. Все, что складируется в Финляндии до наступления весны, идет БПО.

– То есть без предварительной оплаты?

– Совершенно верно, полковник. У вас врожденный дар финансиста. И норка…

– Это ты про мою ферму?

– Да нет, норка с аукционов Нью-Йорка запродана по ПО в магазины Лондона для скупки губки на рынках Алжира, чтобы обменять ее на сало из Йоркшира для поставщиков швейцарского сыра, который пойдет в уплату за масло, посланное из Дании шахтерам Ньюкасла…

– Мило!..

– Ничего не поделаешь, сэр, у нас есть шахты в Ньюкасле.

– Хватит, Мило, – взмолился, подняв руки, полковник Кошкарт. – Ты, как и я, абсолютно незаменим! – Он взволнованно отбросил карандаш и вскочил на ноги. – Мило, тебе решительно противопоказаны боевые вылеты, причем не только шестьдесят четыре, но даже хотя бы один-единственный. Если с тобой что-нибудь случится, вся система неминуемо рухнет.

– Так вы запрещаете мне участвовать в боевых вылетах, сэр? – лучась почтительным самодовольством, спокойно спросил Мило Миндербиндер.

– Я категорически запрещаю тебе участвовать в боевых вылетах, Мило! – с непреклонной твердостью отрубил полковник Кошкарт.

– Но это несправедливо, сэр, – печально запротестовал Мило Миндербиндер. – Ведь мой послужной список останется пустым. Другие, значит, будут завоевывать себе и медали, и славу, а меня за добросовестное отношение к своему долгу ждет только полная безвестность и каторжный труд?

– Да, Мило, это в самом деле несправедливо. Но я не вижу, что тут можно изменить.

– А почему нельзя, чтобы кто-нибудь совершал мои боевые вылеты вместо меня?

– А и правда, почему нельзя, чтобы кто-нибудь совершал твои боевые вылеты вместо тебя? – удивился полковник Кошкарт. – Ведь можно затребовать, к примеру, забастовщиков с шахт Пенсильвании и Западной Виргинии.

– Их слишком долго пришлось бы обучать летному делу, сэр, – сказал Мило Миндербиндер, отрицательно покачав головой. – Но ведь можно и у нас в полку найти нужных людей. Разве я стараюсь не для них? Так почему бы им не отплатить мне тем же?

– А и правда, ведь у нас в полку действительно можно найти нужных людей! – воскликнул полковник Кошкарт. – Разве ты стараешься не для них? Они вполне могли бы отплатить тебе тем же.

– Что справедливо, то справедливо, сэр.

– Что справедливо, то справедливо, Мило.

– Они могли бы летать по очереди, сэр.

– В том-то и дело, что они могли бы летать за тебя по очереди, Мило.

– А кому слава и честь?

– Кто числится в полете, тому, естественно, слава и честь. За выдающиеся заслуги при бомбардировке медаль, безусловно, дадут тебе.

– А кому раны и смерть?

– Тот, кто летает, всегда, естественно, рискует быть раненым или убитым. Что справедливо, Мило, то справедливо. Только вот…

– Вам придется увеличить норму боевых вылетов, сэр.

– Я, конечно, мог бы ее увеличить, Мило, но не уверен, что мой приказ заставит их летать. Они еще и сейчас ярятся на меня за увеличение нормы до семидесяти. Правда, если хотя бы один из кадровых офицеров подчинится моему приказу, остальные, я думаю, последуют его примеру.

– Лейтенант Нетли наверняка не будет возражать против повышения нормы, сэр, – сказал Мило Миндербиндер. – Мне недавно сообщили строго по секрету, что он хочет остаться здесь из-за девицы, с которой у него любовь, и ради этого готов на все.

– Лейтенант Нетли наверняка не будет возражать против повышения нормы! – с радостью объявил полковник Кошкарт и победно хлопнул в ладоши. – Да, лейтенант Нетли возражать не будет. И на этот раз я увеличу норму сразу до восьмидесяти вылетов, чтобы наше патриотическое достижение прочно заткнуло глотку генералу Дридлу. Да и этот вонючий Йоссариан снова начнет летать на боевые задания, а там, глядишь, и угробится.

– Йоссариан? – Бегучая рябь глубокого беспокойства мимолетно исказила бесхитростное, сикось-накось вырубленное лицо Мило Миндербиндера, и он задумчиво поскреб буроватый ус.

– Вот-вот, Йоссариан. Он, как я слышал, везде похваляется, что раз норма вылетов у него выполнена, то воевать ему, дескать, больше не придется. Свою-то норму он, может, и выполнил. Да зато не выполнил твою, верно я говорю? Ха-ха! Его ждет великолепный сюрприз!

– Йоссариан – мой друг, сэр, – хмуро сказал Мило Миндербиндер. – Мне бы очень не хотелось, чтоб из-за меня его снова заставили летать на боевые задания. Я ему многим обязан. Вы не могли бы сделать для него исключение, сэр?

– Нельзя, ни в коем случае нельзя! – напыщенно закудахтал полковник Кошкарт, гневно ужаснувшись предложению Мило. – Мы не можем заводить себе любимчиков среди подчиненных. Объективность по отношению к людям – наш святой долг!

– Я бы с радостью отдал Йоссариану все, что должен, – самоотверженно решил Мило. – Но я ведь не должен ему все, а поэтому не могу и отдать, верно? Значит, придется ему рисковать наравне с другими, иного выхода нет, – покоряясь обстоятельствам, заключил Мило Миндербиндер.

– Что справедливо, Мило, то справедливо.

– Да, сэр, что справедливо, то справедливо, – согласился Мило Миндербиндер. – Йоссариан ничуть не лучше своих однополчан, и у него нет права требовать для себя особых привилегий.

– Ты, безусловно, прав. Мило. Что справедливо, то справедливо.

У Йоссариана не было времени, чтобы сбежать в госпиталь, или еще раз попытаться убедить Нетли больше не летать, или хотя бы сговориться с Доббзом насчет убийства полковника Кошкарта, поскольку тот объявил свой приказ об увеличении нормы боевых вылетов под вечер в тот же день, а на другое утро, с первыми лучами зари, полк подняли по тревоге, летчиков кое-как накормили сухим пайком, загнали в грузовики, привезли на бешеной скорости в инструктажный барак для молниеносного, инструктажа и сразу же отправили на аэродром, где громыхающие бензовозы еще перекачивали в самолетные баки горючее, а мечущиеся вокруг оружейники торопливо загружали на глазах у летчиков тысячефунтовые фугасные бомбы в бомбовые отсеки. Спешка была чудовищная, и, едва перекачка топлива закончилась, механики начали прогревать моторы.