Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 34 страниц)

Полковник Кошкарт не был суеверен, однако своим предчувствиям, как правило, доверял; он сел за стол и кратко закодировал в памятном блокноте мучающие его сомнения, чтобы посмотреть на подозрительную историю с Йоссарианами непредвзятым взглядом. Он сделал запись твердой, решительной рукой, отметив некоторые подробности понятными только ему знаками препинания и дважды подчеркнув зашифрованное сообщение самому себе прямой чертой:

ЙОССАРИАН!!!(?)!

Завершив работу, полковник Кошкарт откинулся на спинку кресла, по праву удовлетворенный действенным и безотлагательным поступком в минуту крайней опасности. Йоссариан – это воплощенное на листе бумаги имя снова заставило его содрогнуться. Оно свирепо свиристело сдвоенным «с» и раскатистым «р». Оно было созвучно страшному термину подстрекатель. Оно прыскало россыпью подрывных словес вроде эсэсовский и неприятельский, иностранный, красный и даже бунтарский. Это было гнусное, отвратное, враждебное имя, которое не вызывало ни малейшего доверия. Оно в корне отличалось от таких истинно американских, бодрых, солидных и честных имен, как Долбинг, Дридл или Кошкарт.

Полковник Кошкарт медленно вылез из-за стола и опять начал слоняться по комнате. Машинально ухватив помидор, он с жадностью впился в него зубами. Лицо у него мгновенно перекосилось, и он злобно швырнул надкушенный помидор в корзину для бумаг. Ему не нравились помидоры, даже свои собственные, а эти он никак не мог назвать своими. Они были куплены через подставных лиц подполковником Корном на разных рынках Пьяносы, доставлены ночью к ним на ферму и переправлены утром в штаб для продажи Мило Миндербиндеру, который платил за них дороже, чем они стоили на рынке. Полковник Кошкарт иногда тревожно размышлял, законны ли их торговые манипуляции с помидорами, но подполковник Корн говорил ему, что законны, и он почитал за благо верить своему партнеру. Он не знал даже, законно ли владеет фермой в горах, потому что сделку оформлял подполковник Корн. Полковник Кошкарт не знал, у кого она куплена или, может, арендована и какова ее стоимость. Подполковник Корн был по образованию юристом, и если б он стал утверждать, что мошенничество, вымогательство, присвоение чужого, уклонение от уплаты налогов и валютные махинации вполне законны, то полковник Кошкарт решил бы, что не ему это опровергать.

Твердо он знал только одно – что у него есть ферма в горах, которая ему ненавистна. Примерно каждые две недели он с тоской проводил там по два или три дня для поддержания слухов о том, что этот сырой, продуваемый сквозняками каменный дом служит кое-кому золотым дворцом жарких чувственных утех. Офицерские клубы полнились неясными, но, как считалось, достоверными легендами о безудержных кутежах и разнузданных оргиях, о тайных, только для избранных гостей ночах с ослепительно прекрасными, мучительно притягательными, пылко ненасытными и пламенно щедрыми к чужой жажде итальянскими куртизанками, кинозвездами, натурщицами и аристократками. Ничего подобного в этой сырой лачуге никогда не происходило. Полковник Кошкарт, пожалуй, устроил бы там что-нибудь разгульно-забубенное, если б генерал Дридл или генерал Долбинг напросились к нему в гости; но генералы в гости к нему не напрашивались, а он был не из тех, кто тратит силы и время на безумные ночи с прекрасными женщинами без надежды заполучить при этом социально осязаемый, способствующий преуспеянию навар.

Его до ужаса удручали одинокие ночи и пустопорожние дни на ферме в горах. Ему было неизмеримо лучше в штабе, где он сам мог нагонять ужас на всех, кого не боялся. Однако подполковник Корн регулярно ссылал его туда, объясняя, что их ферма потеряет в глазах людей романтический ореол, если ее не посещать. Отправляясь на ферму, он всякий раз горестно себя жалел. Сунув в джип дробовик, он убивал на ферме время, постреливая в птиц и расстреливая помидоры, которые действительно там росли – такие неухоженные и выродившиеся, что их не стоило собирать.

Кое-кому из офицеров, не дослужившихся до полковника, он считал полезным оказывать некоторые знаки уважения – в частности, уважительно разговаривал с майором… де Каверли, хотя делал это весьма неохотно и без всякой уверенности, что так и нужно. Майор… де Каверли казался загадочным и полковнику. Кошкарту, и майору Майору, и всем, кто с ним сталкивался. Полковник Кошкарт не мог решить, сверху вниз ему смотреть на майора… де Каверли или снизу вверх. Тот был гораздо старше его, а дослужился только до майора; однако он вызывал у однополчан столь глубокое благоговение, что поневоле приходилось опасаться, не знают ли они какой-нибудь возвышающей его над другими тайны. Его внушительный, даже зловещий облик заставлял полковника Кошкарта всегда быть при нем начеку – тем более, что и подполковник Корн вел себя с ним весьма осмотрительно. Все его боялись, и никто не знал – почему. Никто даже имени майора… де Каверли не знал, и ни у кого не хватало смелости спросить, как его зовут. Поначалу полковник Кошкарт радовался его частым отлучкам, но однажды заподозрил, что он отлучается для каких-нибудь тайных интриг против него, и с тех пор чувствовал себя спокойным, только когда майор… де Каверли возвращался в свою эскадрилью, где ему и надлежало быть – под постоянным присмотром.

Вскоре от непрерывной ходьбы у полковника Кошкарта заболели ноги. Он снова уселся за стол и решил оценить боевую обстановку не спеша, систематически и углубленно. С сосредоточенным видом человека, который знает, как делаются серьезные дела, он отыскал карандаш, подвинул к себе большой блок вставленной в рамку белой промокательной бумаги, разделил верхний лист напополам прямой вертикальной линией и перечеркнул ее вверху горизонтальной, так что получилось две колонки одинаковой ширины. Потом немного передохнул, критически рассматривая свое творение. А потом принагнулся вперед и над левой колонкой вывел витиевато-неразборчивую надпись – «Кости в горле!!!». Над правой колонкой он написал: «Лакомые дары судьбы!!!» – и, откинувшись в кресле, восхищенно оглядел плоды своего труда объективным взглядом, со стороны. Несколько секунд у него заняли дальнейшие раздумья, а потом он тщательно послюнил карандаш и, делая передышку после каждой записи, начал заполнять левую колонку, чтобы подсчитать застрявшие у него в горле кости:

«Феррара;

Болонья (перемещенная на карте линия фронта – при осаде);

Тир для стрельбы по тарелочкам;

Голый человек в парадном строю (после Авиньона)».

Немного подумав, он приписал:

«Отравление пищи (Болонья, при осаде)».

И после дополнительных размышлений добавил:

«Оханье (эпидемия перед полетом на Авиньон – при инструктаже)».

А потом добавил еще:

«Капеллан (постоянно околачивается вечерами в офицерском клубе)».

Не желая предвзято судить о капеллане, хотя тот и вызывал у него раздражение, он вписал в правую колонку, где должны были значиться лакомые дары судьбы:

«Капеллан (постоянно околачивался вечерами в офицерском клубе)».

Капеллан, таким образом, сам себя нейтрализовал. Рядом с пунктами «Феррара» и «Голый человек в парадном строю (после Авиньона)» полковник Кошкарт написал:

«Йоссариан!»

А рядом с пунктами «Болонья (перемещенная на карте линия фронта – при осаде)», «Отравление пищи (Болонья, при осаде)» и «Оханье (эпидемия перед полетом на Авиньон – при инструктаже)» уверенно и четко вывел: «?» Это означало, что ему следует немедленно начать расследование, не замешан ли тут Йоссариан.

Внезапно у него задрожали руки, так, что писать он больше не мог. Ему стало невыносимо страшно; липкий от испарины и словно бы распираемый изнутри от страха, он вскочил на ноги и бросился к открытому окну, чтобы глотнуть свежего воздуха. Увидев под окном тир для стрельбы по тарелочкам, он страдальчески вскрикнул, стремительно повернулся к окну спиной и начал обшаривать лихорадочным взглядом стены комнаты, как если бы они кишели Йоссарианами.

Никто его не любил, а генерал Дридл ненавидел, и только генерал Долбинг относился к нему хорошо, хотя и в этом он не был уверен, потому что полковник Каргил, адъютант генерала Долбинга, наверняка вынашивал собственные честолюбивые замыслы и, значит, вполне мог выставлять его в дурном свете перед генералом Долбингом. Хорошим полковником можно назвать только мертвого полковника, подумал он, – если не считать его самого. А достойным доверия он решился бы назвать только полковника Мудиса, которому, однако, тоже не мог полностью доверять из-за его родственных связей с генералом Дридлом. Мило Миндербиндер был, конечно, для него благословенным даром судьбы, но бомбовый удар, обрушенный самолетами Мило на их полк, застрял у него в горле, как зловредная кость, хотя Мило искусно свел все обвинения на нет, обнародовав гигантские прибыли, полученные синдикатом от сделки с врагом, и убедив каждого, что бомбардировка собственных однополчан и самолетов чрезвычайно выгодна, а значит, способствует расцвету частного предпринимательства. Но все же полковник Кошкарт не мог полностью положиться на Мило, поскольку его норовили сманить другие полковники, а ведь у него в полку служил еще и этот вшивый Вождь Белый Овсюг, про которого этот вшивый лодырь капитан Гнус утверждал, что именно он, и никто другой, передвинул на карте линию фронта во время Достославной осады Болоньи. Вождь Белый Овсюг нравился полковнику Кошкарту, поскольку всякий раз бил по носу этого вшиваря полковника Мудиса, когда он попадался ему под пьяную руку. Он, правда, нравился бы полковнику Кошкарту еще больше, если бы бил по жирным мордасам и подполковника Корна. Подполковник Корн был вшивый умник. Это ярило кого-то в штабе Двадцать седьмой воздушной армии, и все его доклады возвращались обратно с издевательским разносом, а он давал взятки хитроумному штабному писарю Уинтергрину, чтобы тот узнал, кто из армейских штабистов точит на него зуб. Потеря самолета во время второго захода на цель при бомбардировке Феррары не способствовала воинской славе полковника Кошкарта – так же, как и сгинувший в прозрачном облачке самолет, – а ведь его он даже не записал! Полковник Кошкарт попытался припомнить, не сгинул ли вместе со сгинувшим самолетом и Йоссариан, но сразу понял, что тот, к сожалению, не мог сгинуть вместе со сгинувшим самолетом, раз все еще был жив и угрожал ему гнусной склокой из-за каких-то вшивых пяти дополнительных вылетов.

Возможно, шестьдесят боевых вылетов и правда чересчур много, подумал полковник Кошкарт, однако тут же сообразил, что, обязав своих людей совершать больше вылетов, чем другие, добился значительного превосходства над соперниками в борьбе за генеральский чин. Недаром подполковник Корн постоянно повторял, что армия наводнена командирами полков, которые добросовестно выполняют свой долг, и необходим какой-нибудь истинно драматический жест, вроде резкого увеличения нормы боевых вылетов, чтобы обратить всеобщее внимание на свои выдающиеся способности к руководству людьми. Ни один из генералов не возражал, как заметил полковник Кошкарт, против его действий, но и особого значения никто им тоже, по-видимому, не придавал, и получалось, что шестьдесят боевых вылетов – незначительное достижение, а стало быть, норму надо повысить до семидесяти, восьмидесяти, сотни, тысячи или, лучше всего, сразу до шести тысяч вылетов, думал полковник Кошкарт.

Полковник Кошкарт был уверен, что под начальством утонченного интеллектуала вроде генерала Долбинга ему служилось бы гораздо лучше, чем у такого бесчувственного грубияна, как генерал Дридл, поскольку генерал Долбинг в силу своего происхождения и воспитания – элитарные традиции Новой Англии служили тому порукой – обладал достаточной проницательностью, чтобы заметить и оценить особые достоинства полковника Кошкарта, хотя генерал Долбинг никогда не показывал, что заметил их или оценил. Однако полковник Кошкарт чувствовал, что между усложненно восприимчивыми, уверенными в себе людьми существует тайное взаимопонимание, которое не выставляет себя напоказ. Они с генералом Долбингом люди одного круга, а этим уже решительно все сказано, и полковник Кошкарт не сомневался, что если у него хватит выдержки мудро дождаться своего часа, то он будет выделен и отмечен, хотя его самолюбие тяжко страдало, когда он видел, что генерал Долбинг, блистая эрудицией или остроумием, не старается произвести на него большее впечатление, чем на всех других, включая нижние чины. Тут могло быть два объяснения: или полковник Кошкарт не сумел должным образом себя зарекомендовать, или генерал Долбинг только притворялся одухотворенным, тонким и проницательным интеллектуалом, а по-настоящему блистательной личностью был генерал Дридл, обаятельный, дальновидный, отзывчивый командир, у которого полковнику Кошкарту и следовало служить, а значит, он окончательно запутался, с кем он заодно, и единственным выходом в таком случае было остервенело долбить по кнопке звонка на столе, чтобы прибежавший к нему в кабинет подполковник Корн рассказал, как все его любят, успокоил насчет Йоссариана и обстоятельно доложил о его успехах на доблестном пути к званию генерала.

На самом-то деле у полковника Кошкарта не было ни малейшей возможности стать генералом. Во-первых, из-за рядового экс-первого класса Уинтергрина, который тоже хотел стать генералом и всегда уничтожал, уничижал, искажал, клал под сукно или отправлял не по адресу любой доклад, положительно характеризующий полковника Кошкарта. А во-вторых, из-за генерала Дридла, который уже занял генеральскую должность и знал о замысле генерала Долбинга спихнуть его с этой должности, но не знал, как ему противостоять.

Генерал Дридл, коренастый, с бочкообразным торсом грубоватый человек чуть за пятьдесят, командовал авиабригадой. Нос у него был широкий и красный, а морщинистые массивные белесые веки, наподобие дряблых жирных окороков, обрамляли маленькие серые глаза. При нем постоянно обретались медсестра и зять, с которыми он почти не разговаривал, потому что, когда был сравнительно трезвым, чаще всего мрачно молчал. Генерал Дридл угробил слишком много времени на добросовестную армейскую службу и понимал, что упущенного не наверстать. Он отстал от времени, и его не принимали в новые подспудные группировки, негласно объединявшие молодых преуспевающих офицеров. Когда он думал, что вокруг никого нет, на его резко очерченном, хмуром лице появлялось выражение подавленного уныния. Он истово пил. Подчиненные знали его как непредсказуемого самодура. «Война – дьявольская мерзость», – частенько говаривал он и пьяный, и трезвый, да так в самом деле и думал, что не мешало ему умело обделывать прибыльные дела вместе со своим зятем, хотя они постоянно поносили друг друга.

– Видели вы недоноска? – с презрительным, похожим на хрюканье смешком вопрошал присутствующих генерал Дридл, расположившись в офицерском клубе за стойкой бара. – Я поставил его на ноги, этого недоношенного сукина кота. Он всем обязан мне. У него нет мозгов, чтобы жить по собственному разумению.

– Видели вы всезнайку? – мрачно вопрошал у другого конца стойки полковник Мудис. – Слова не скажи ему поперек, он просто не способен услышать разумный совет.

– Все, на что он способен, – это давать дурацкие советы, – со скрипучим фырканьем продолжал генерал Дридл. – Ему бы и до капрала не дослужиться, если б не я.

Генерала Дридла всегда сопровождали зять и медсестра, усладительнейшая, на взгляд всех, кто ее видел, девица. Это была невысокая полненькая блондинка с аккуратно завитыми локонами, неизменно счастливыми глазами и круглыми ямочками на пухлых щеках. Она всех одаривала лучезарной улыбкой и, пока к ней не обращались, молчала. У нее была свежая кожа и пышный бюст. Короче, она была неотразимой, и люди предпочитали держаться от нее подальше. Хорошенькая, сочная, смиренная и молчаливая, она всех, кроме генерала Дридла, мгновенно сводила с ума.

– Вы бы посмотрели на нее голую, – хрипел, весело фыркая, генерал Дридл, а она, с гордостью улыбаясь, молча стояла рядом. – У меня в штабной квартире хранится ее униформа из пурпурного шелка – такая облегающая, что все, как говорится, наружу. Под нее даже бюстгальтер не подденешь. А шелк добыл Мило Миндербиндер. И я, стало быть, иногда обряжаю ее по вечерам в эту униформу – чтобы Мудис лишился последнего ума. – Генерал Дридл хрипато хохотал. – Вы бы посмотрели, что у нее делается под блузкой, когда она переступает с ноги на ногу! Мудис, можно сказать, просто теряет башку. А я, стало быть, жду, и, как только этот кобель прикоснется к ней – или к любой другой бабе, – разжалую его в солдаты и сошлю на год в кухонную обслугу.

– Он держит ее при себе, чтобы сводить меня с ума, – страдальчески обвинял у другого конца стойки полковник Мудис генерала Дридла. – Он хранит в своей штабной квартире ее униформу из пурпурного шелка – такую облегающую, что все, как говорится, наружу. Под нее даже бюстгальтер не подденешь. Вы бы послушали, как шуршит этот проклятый шелк, когда она переступает с ноги на ногу. Я просто теряю голову. А он, стало быть, ждет, и, стоит мне прикоснуться к ней – или к любой другой женщине, – разжалует меня в солдаты и сошлет на год в кухонную обслугу.

– Он только облизывается на баб с тех пор, как мы отчалили из Штатов, – конфиденциально сообщал генерал Дридл, и его серовато-седая квадратная голова злорадно тряслась от садистского хохота. – Я же никуда его не отпускаю. Представляете, каково приходится этому несчастному сукину коту?

– У меня не было ни одной женщины с тех пор, как мы отчалили из Штатов, – слезливо хныкал полковник Мудис. – Представляете, каково мне приходится под начальством этого садиста?

Раздражаясь, генерал Дридл свирепо мордовал не только полковника Мудиса. Сдержанности, тактичности и терпимости он решительно не признавал, а его взгляд на воинскую субординацию был универсально лаконичен и прост: он твердо верил, что молодые люди, которые ему подчиняются, должны с готовностью отдавать жизнь за идеалы, симпатии и антипатии тех стариков, которым подчиняется он сам. Офицеры и солдаты были для него не личностями, а единицами воинского контингента. Он требовал от них только выполнения приказов, а помимо этого они были вольны делать все, что им угодно. Они были вольны, как полковник Кошкарт, наваливать на подчиненных по шестьдесят боевых вылетов, и они были вольны, как Йоссариан, становиться в строй голыми, хотя, увидев это зрелище, генерал Дридл невольно разинул рот и, четко печатая шаг, источая необоримую властность, но с отвисшей челюстью, подошел к Йоссариану вплотную, а подойдя, бесповоротно удостоверился, что перед ним для получения от него медали замер по стойке «смирно» человек в одних тапочках. Генерал Дридл онемел. Полковника Кошкарта шатнуло, и подполковник Корн, сделав шаг вперед, крепко ухватил его сзади за локоть, чтобы он не рухнул без сознания на землю. Воцарилась чудовищная тишина. С моря бесшумно подувал теплый ветерок; через несколько секунд зацокали копыта осла, который тащил по шоссе громыхающую телегу; в телеге на грязной соломе сидел местный фермер в буром выгоревшем комбинезоне и старой шляпе с обвислыми полями; он проехал мимо, даже не глянув на маленькую прямоугольную поляну справа от шоссе, где выстроилась парадная шеренга.

Наконец генерал Дридл заговорил.

– Ступай в машину, – приказал он через плечо своей медсестре, которая подошла вместе с ним к голому Йоссариану. Медсестра, не спеша и улыбаясь, удалилась на край поляны, где генерала Дридла поджидал штабной джип – в двадцати примерно футах от застывших по стойке «смирно» летчиков. Генерал Дридл сурово безмолвствовал, пока не захлопнулась дверца джипа, а потом грозно вопросил: – Это кто же такой?

– Это Йоссариан, папа, – торопливо пробежав глазами свой список, ответил ему полковник Мудис. – Он награжден медалью «Боевой летный крест».

– Ну, чтоб меня… – пробормотал генерал Дридл, и его красное глыбовидное лицо смягчилось от веселого изумления. – Почему вы ходите голый, Йоссариан? – спросил он.

– Потому что хочу.

– Что значит «хочу»? Как это вы так хотите, черт бы его расподрал?

– Хочу, и все, сэр.

– Почему он ходит голый? – спросил через плечо у полковника Кошкарта генерал Дридл.

– Он тебя спрашивает, – шепнул сзади полковнику Кошкарту подполковник Корн и ткнул его локтем в спину.

– Почему он ходит голый? – спросил через плечо у подполковника Корна полковник Кошкарт и со страдальческим видом осторожно погладил то место, куда его ткнули локтем.

– Почему он ходит голый? – спросил подполковник Корн у капитана Птичкарда и капитана Краббса.

– В его самолете при бомбардировке Авиньона убили на прошлой неделе стрелка, и ему забрызгало кровью всю одежду, – ответил капитан Краббс. – Он утверждает, что никогда больше не наденет военную форму.

– В его самолете при бомбардировке Авиньона убили на прошлой неделе стрелка, и ему забрызгало кровью всю одежду, – отрапортовал генералу Дридлу через голову полковника Кошкарта подполковник Корн. – Его форма еще не пришла из прачечной, сэр.

– А куда он дел другие комплекты?

– Они тоже в прачечной, сэр.

– Ну а белье? – спросил генерал Дридл.

– Все его белье тоже в прачечной, сэр, – отрапортовал подполковник Корн.

– Ох и бредовая же трепотня, – проворчал генерал Дридл.

– Именно бредовая, сэр, – подтвердил Йоссариан.

– Не беспокойтесь, сэр, – угрожающе посмотрев на Йоссариана, сказал полковник Кошкарт. – Я даю вам слово, что этот человек будет сурово наказан.

– Да на кой мне черт, чтоб его наказывали? – раздраженно удивился генерал Дридл. – Он заслужил медаль. И если ему хочется получить ее в голом виде, вам-то какое, к дьяволу, дело?

– Решительно никакого, сэр! – с энтузиазмом подхватил полковник Кошкарт и промокнул лоб влажным платком. – Однако можем ли мы так считать в свете последней инструкции генерала Долбинга о мерах по обеспечению строгого соблюдения военной формы в районе боевых действий, сэр?

– Долбинга? – с потемневшим лицом спросил генерал Дридл.

– Так точно, сэр, – подобострастно подтвердил полковник Кошкарт. – Генерал Долбинг распорядился, чтобы экипажи самолетов вылетали на боевые задания в полной летной форме с целью произведения достойного впечатления на неприятеля, если самолет будет сбит.

– Долбинг? – недоуменно хмурясь, переспросил генерал Дридл. – А при чем тут Долбинг?

Подполковник Корн снова ткнул полковника Кошкарта локтем в спину.

– Решительно ни при чем, сэр! – браво отчеканил полковник Кошкарт, сморщившись от боли и бережно потирая то место на спине, куда его ткнули локтем. – Поэтому-то я и не предпринимал никаких действий, считая, что предварительно должен проконсультироваться с вами, сэр. Так вы рекомендуете не обращать на него внимания?

Не обращая на него внимания, генерал Дридл пренебрежительно отвернулся, чтобы вручить Йоссариану медаль.

– Вызовите из машины мою девочку, – брюзгливо приказал он полковнику Мудису и, стоя на месте, хмуро смотрел в землю, пока не явилась его медсестра.

– Срочно передай в штаб, чтоб они уничтожили мою последнюю директиву с приказом надевать галстук при вылете на бомбардировку, – шепнул, стараясь не шевелить губами, полковник Кошкарт подполковнику Корну.

– Я же говорил тебе, чтоб ты ее не издавал, – насмешливо ухмыляясь, прошептал ему в ответ подполковник Корн. – Никогда-то ты меня не слушаешь.

– Тсссс! – предостерег его полковник Кошкарт. – И послушай, Корн, какого дьявола ты истыкал мне всю спину?

Подполковник Корн молча ухмыльнулся.

Медсестра генерала Дридла следовала за генералом Дридлом, куда бы он ни пошел, она явилась даже в инструктажную перед полетом на Авиньон и, стоя с бессмысленной улыбкой возле генерала Дридла, светилась в унылом бараке, словно розовато-зеленый оазис. Йоссариан посмотрел на нее и влюбился до полного отчаяния. Его душа казалась ему немой и опустошенной. Плотоядно глядя на ее полные алые губы и пухлые, с ямочками щеки, он вполуха слушал басовитую, монотонно многозначительную трепотню майора Дэнби, который толковал о плотном заградительном огне в районе Авиньона, и вдруг, неожиданно для самого себя, тоскливо застонал, подумав, что рискует навеки потерять эту очаровательную, мучительно желанную для него женщину, с которой ему не удалось перекинуться даже парой слов. Он пожирал ее глазами, трепеща от вожделения, ужаса и горя, – она была так прекрасна! Он боготворил пол, на котором она стояла. Он облизал шершавым языком свои запекшиеся, жаждущие губы и застонал в отчаянии опять – на этот раз достаточно громко, чтобы привлечь к себе испуганно вопрошающие взгляды летчиков, сидевших вокруг него на грубых деревянных скамьях в коричневых комбинезонах и парашютной сбруе из простроченных суровыми нитками белых ремней.

– Что с тобой? – встревоженно повернувшись к нему, спросил Нетли. – В чем дело?

Йоссариан его не слушал. Он мучительно хотел ее и зачарованно страдал. Она была пикантно полненькая, и он почувствовал, что весь каменеет из-за яростного прилива крови, почти ощущая, как к нему прикасаются ее золотистые волосы, мягкие пальчики и цветущая, пышная, свежая плоть, полускрытая от него под розовой армейской рубахой с широко распахнутым воротом и зелеными – в обтяжку – габардиновыми брюками. Он ненасытно ласкал ее глазами – от светлых волос до наманикюренных ноготков на ногах. Его ужасала возможная разлука. «Ооох!» – простонал он опять, и в этот раз его надрывный, трепетный стон всколыхнул всю инструктажную. Офицеры, стоявшие на командном помосте, явно забеспокоились, и даже майор Дэнби, который в это время считал секунды, сверяя часы, почти что сбился со счета и чуть было не начал синхронизацию заново. Нетли проследил за взглядом Йоссариана и, догадавшись, какие у того трудности, испуганно побледнел.

– Прекрати, слышишь! – невнятно прошипел он.

– Ооооооооооххххх! – простонал в четвертый раз Йоссариан, и теперь уже все явственно услышали его стон.

– Ты что – спятил? – шепнул ему, ужаснувшись, Нетли. – Он же со свету тебя сживет!

– Ооооооооооххххх! – откликнулся Йоссариану сидящий в отдалении Дэнбар.

Нетли узнал голос Дэнбара. Он понял, что теперь уже ничего не изменишь, и, отвернувшись, негромко простонал:

– Оох!

– Ооооооооооххххх! – будто затяжное эхо, отозвался Дэнбар.

– Ооооооооооххххх! – раздраженно застонал Нетли, сообразив, что он и сам только что простонал.

– Ооооооооооххххх! – эхом отозвался Дэнбар.

– Ооооооооооххххх! – простонал из дальнего угла кто-то еще, и Нетли почувствовал, что волосы у него на макушке встали торчком.

Йоссариан с Дэнбаром по очереди откликнулись новому стенателю, а Нетли, съежившись от страха, судорожно соображал, нельзя ли как-нибудь провалиться сквозь пол, чтобы спастись самому и спасти Йоссариана. Кое-кто из летчиков приглушенно захихикали. Когда наступило временное затишье, Нетли, словно бы одержимый злоехидным бесенком, издал полнозвучный стон. Тотчас же послышался чей-то отзыв. Следующую секундную паузу опять урвал для своего стона Нетли, властно подхваченный волной всеобщего бунтарства. Ему откликнулся еще один новый голос. Инструктажную неудержимо захлестывало буйное помешательство. Жутковатый многоголосый гул нарастал. Люди шаркали по полу подошвами и роняли все, что держали в руках, – карандаши, счетные машинки, планшеты, стальные каски. Те немногие, кто не заразился стенальной горячкой, открыто хохотали, и трудно предугадать, как далеко зашел бы этот стихийный бунт, если б за дело не взялся генерал Дридл, который решительно двинулся к середине помоста, и его внушительная фигура заслонила майора Дэнби, упорно считавшего секунды на своих ручных часах. «…Двадцать пять… двадцать… пятнадцать…» – бубнил он. Массивное, красное и деспотическое лицо генерала Дридла искривилось морщинами крайнего недоумения, но вместе с тем задубело в устрашающей твердости – глаза полыхнули холодным неодобрением, а челюсть как бы стала еще тяжелей, квадратней и агрессивней, чем обычно.

– Хватит! – коротко рявкнул он, и этого вполне хватило. – Я командую боевым соединением, – безапелляционно объявил генерал Дридл, когда тишина углубилась до мертвенного безмолвия, а люди виновато съежились на своих деревянных скамьях, – и, пока я командир, у вас в полку не будет никаких стенаний. Ясно?

Это мгновенно сделалось ясно всем, кроме майора Дэнби, углубленно считавшего вслух секунды на своих часах. «…Четыре… три… две… одна…» – монотонно бормотал он, а провозгласив: «Отсчет!», удовлетворенно поднял голову и обнаружил, что никто его не слушал, а значит, ему надо начинать синхронизацию сначала.

– Ооохх! – сокрушенно простонал он.

– Это еще что? – с грозным недоверием прорычал генерал Дридл и, стремительно повернувшись к майору Дэнби, бросил на него такой кровожадный взгляд, что тот испуганно отшатнулся, а лицо его покрылось каплями пота. – Это кто?

– М-м-майор Дэнби, сэр, – с трудом выдавил из себя полковник Кошкарт. – Начальник оперативного отдела полка.

– Вывести и расстрелять! – приказал генерал Дридл.

– С-с-сэр?

– Вывести и расстрелять, я сказал! У вас уши есть?

– Т-т-так точно, сэр! – поспешно пролепетал полковник Кошкарт, сглотнув застрявший в горле ком, и, четко повернувшись к своему шоферу, рядом с которым стоял полковой синоптик, сказал: – Вывести майора Дэнби из инструктажной и расстрелять!

– С-с-сэр? – с трудом выдавили из себя односложным дуэтом синоптик и шофер.

– Вывести майора Дэнби и расстрелять, я сказал! – рявкнул полковник Кошкарт. – У вас уши есть?

Два молоденьких лейтенанта подавленно кивнули и тупо, с тайным нежеланием повиноваться уставились друг на друга – в обоюдной надежде, что процедуру вывода и расстрела майора Дэнби начнет другой. Ни одному из них раньше не приходилось выводить и расстреливать майора Дэнби. Они неохотно двинулись к нему с двух разных сторон. Он стоял молча и совершенно белый. Внезапно ноги у него подкосились, и он начал падать; лейтенанты поневоле бросились вперед и подхватили его под руки, чтобы он не грохнулся на помост. Теперь, когда первый шаг был сделан, остальное казалось не таким уж трудным, однако у лейтенантов не было оружия. Майор Дэнби заплакал. Полковник Кошкарт едва не кинулся к нему со словами утешения, но вовремя сообразил, что генерал Дридл может принять его за слабонервного слюнтяя, и остался на месте. Ему припомнилось, что Хавермейер и Эпплби брали с собой в полет свои автоматические пистолеты сорок пятого калибра, и он принялся обшаривать взглядом ряды летчиков, чтобы найти их.

Когда майор Дэнби заплакал, полковник Мудис, малодушно не принимавший до этого участия в событиях, преодолел кое-как свое малодушие и на подгибающихся от страха ногах шагнул к генералу Дридлу с видом человека, который решился принести себя в жертву.