Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 34 страниц)

Солдат в белом напоминал неразвернутый рулон бинта с дырой или осколок мола на мелководье в порту с кривым обломком цинковой трубы. Он был водворен к ним под покровом ночи, тайком, и все, кроме техасца, с сочувственным отвращением старались его не замечать. Они собирались в дальнем углу палаты и негромко, но возмущенно негодовали, судача о нем, потому что он был оскорбительным и недопустимо ярким напоминанием о тошнотворной правде, которая вызывала у них болезненную ненависть. Больше всего они опасались его стонов.

– Я просто не знаю, что сделаю, если он начнет стонать, – горестно говорил лихой летчик-истребитель с золотистыми усиками. – Его ведь и ночь, наверно, не уймет, потому что как он определит время?

Пока солдат в белом лежал у них в палате, он не издал ни звука. Размухренная круглая дыра над его ртом без каких бы то ни было признаков губ, десен, зубов или языка казалась бездонной и непроглядно-черной. Близко, правда, подходил к нему только душевный техасец, который подходил к нему несколько раз на дню, чтобы поболтать про добавочные голоса для достойных избирателей, и неизменно начинал разговор с двух дежурных фраз: «Ну так что, парень, скажешь? Как жизнь?» Остальные пациенты в вельветовых госпитальных халатах и заношенных фланелевых пижамах избегали их обоих, мрачно раздумывая про себя, кем был солдат в белом, почему он к ним попал и как выглядел под гипсовой оболочкой.

– Он в полном порядке, ребята, – бодро объявлял им техасец после очередного дружеского визита. – Вы по внешности-то не судите, внутри он прекрасный парень. Ему просто неудобно из-за того, что он с вами незнаком и не может поговорить. А вы бы подошли сами да и представились. Он ведь вас не укусит.

– Что за хрень ты нам тут несешь? – угрюмо спросил его однажды Дэнбар. – Он же ничего не соображает.

– Прекрасно соображает. С ним же все в порядке. И он вовсе не дурак.

– По-твоему, он тебя слышит?

– Не знаю, слышит он меня или нет, но прекрасно понимает, про что я толкую.

– Ну а дыра-то у него надо ртом действует?

– Вот уж дурацкий вопрос, – обеспокоенно сказал техасец.

– А если не действует, так откуда ты знаешь, что он дышит?

– И почему это именно он?

– Есть у него прокладка между гипсом и глазами?

– Шевелит он когда-нибудь пальцами на руках или ногах?

– Ну что опять за дурацкие вопросы? – с растущим беспокойством пробормотал техасец. – Вы что, ребята, сдурели или отроду пустомели? Вам бы подойти да и познакомиться с ним – он же прекрасный парень!

Солдат в белом больше походил на стерилизованную мумию, чем на прекрасного парня. Мисс Крэймер и мисс Даккит содержали его в идеальной чистоте. Они чистили ему бинты щеточкой и дезинфицировали гипсовые доспехи мыльной водой, а темную цинковую трубку доводили до глянцевого блеска с помощью пасты для полировки металла. Они протирали влажными полотенцами черные резиновые шланги, ведущие к двум закрытым стеклянным сосудам – у тумбочки и на высокой специальной стойке возле кровати, – один из которых, верхний, наполнял солдата в белом через отверстие на руке в бинтах прозрачной жидкостью, а другой, нижний, стоящий у тумбочки на полу и почти незаметный, служил для стока. Стеклянные сосуды были всегда хрустально чистыми. Обе медсестры гордились солдатом в белом, словно домашней утварью. Особенной заботливостью отличалась мисс Крэймер, хорошо сложенная, не возбуждающая желаний девушка с милым, цветущим и мило интересным лицом. У нее был правильный носик, а на искрящихся румянцем щеках красовались очаровательные, ненавистные Йоссариану веснушки. Она сердечно сочувствовала солдату в белом. Ее огромные, добродетельно-голубые глаза очень часто, но всегда совершенно неожиданно источали гигантские слезы, что вызывало у Йоссариана ядовитую злобу.

– Ну и какой же умник вам сказал, что внутри там кто-нибудь есть? – спрашивал он мисс Крэймер.

– Не смейте так со мной разговаривать! – возмущенно отзывалась она.

– И все же кто вам сказал-то? – не отставал Йоссариан. – И почему вы думаете, что там именно он?

– Кто «он»?

– Да тот, кого упрятали под этот гипсовый панцирь. Может, вы и рыдаете-то вовсе не о нем. Откуда у вас уверенность, что он живой?

– А вы чудовище! Ложитесь немедленно на койку и прекратите отпускать про него ваши шуточки.

– Так я вовсе не шучу. Там же может быть кто угодно. Например, Трупп.

– О чем вы говорите? – Голос у мисс Крэймер дрожал.

– Да-да, вполне вероятно, что это мертвец.

– Какой такой мертвец?

– Мертвец из моей палатки, от которого никто меня не может избавить. Про него известно только, что он Трупп.

– Скажите ему, чтоб он прекратил говорить такие ужасы! – повернув побледневшее лицо к Дэнбару, взмолилась мисс Крэймер.

– Возможно, там вообще никого нет, – с готовностью пришел ей на помощь Дэнбар. – Возможно, эти бинты принесли сюда ради шутки.

– Вы сумасшедшие! – крикнула, со страхом отступая, мисс Крэймер. – Оба сумасшедшие!

Появившаяся в это мгновение мисс Даккит разогнала их по своим койкам, а мисс Крэймер поменяла солдату в белом прозрачные сосуды. Менять ему сосуды было совсем не трудно, потому что одна и та же прозрачная жидкость снова и снова вливалась в него изо дня в день. Когда верхний сосуд почти пустел, нижний наполнялся почти до краев, и надо было, отсоединив шланги, быстро поменять их местами, чтобы вливание продолжалось непрерывно. Поменять солдату в белом сосуды было нетрудно – что и делали медсестры приблизительно через каждый час или около того, – трудно было без удивления на это смотреть.

– Почему бы им не соединить сосуды напрямик? – поинтересовался однажды артиллерийский капитан, с которым Йоссариан отказался играть в шахматы. – Для чего им нужен переходник?

– Хотел бы я знать, чем он это заслужил? – грустно спросил младший лейтенант с укусом комара на заднице и малярийной инфекцией в крови, когда мисс Крэймер, посмотрев на градусник, обнаружила, что солдат в белом умер.

– Наверно, согласием воевать, – предположил летчик-истребитель с золотистыми усиками.

– Мы все согласились воевать, – напомнил ему Дэнбар.

– Так об этом-то я и говорю! – воскликнул младший лейтенант с малярийной инфекцией в крови. – Почему именно он? Где тут, спрашивается, логика наград и наказаний? Возьмите, к примеру, меня. Если б за пять минут наслаждения я подхватил сифилис или триппер, а не эту проклятую малярию, тогда, пожалуй, можно было бы говорить про справедливость. А малярия-то здесь при чем? Вы только подумайте – малярия как возмездие за блуд! – Младший лейтенант в немом изумлении покачал головой.

– Или взять меня, – включился Йоссариан. – Я вышел однажды вечером в Марракеше из палатки, чтобы купить себе плитку шоколада с орехами, и подхватил предназначенный тебе триппер, когда девица из Женского вспомогательного батальона, которую я раньше никогда не видел, заманила меня в лес. Мне хотелось шоколаду, а что я получил?

– Да, похоже, ты действительно подхватил мой триппер, – согласился младший лейтенант. – Но ведь и я мучаюсь чьей-то чужой малярией. Хотелось бы мне, чтоб хоть раз все стало на свои места и каждый получил по заслугам. Тогда нам было бы, наверно, легче примириться с этим миром.

– А мне достались чьи-то чужие триста тысяч долларов, – признался лихой летчик-истребитель с золотистыми усиками. – Я всю жизнь валял дурака. Кое-как кончил колледж и с тех пор только тем и занимался, что морочил головы милым девочкам, которые надеялись превратить меня в хорошего мужа. Я всегда плевал на честолюбие. И все, что мне нужно после войны, – это жениться на девочке, у которой будет больше денег, чем у меня, и морочить потом головы другим милым девочкам – важно только, чтоб их было как можно больше. А триста тысяч долларов оставил мне, еще до моего рождения, дед, наживший состояние на торговле всяким дерьмом в международном масштабе. Я знаю, что получил эти деньги не по праву, но лучше удавлюсь, чем кому-нибудь их отдам. И все же интересно, кто на самом-то деле их заслужил?

– Возможно, мой отец, – сказал Дэнбар. – Он всю жизнь вкалывал до седьмого пота и не мог послать нам с сестрой ни цента, когда мы учились в колледже. Он уже умер, так что оставь свои деньги при себе.

– Может, если б мы узнали, кто заслужил мою малярию, все бы постепенно распуталось? Мне-то она ничуть не мешает – какая разница, на чем косить? Но я просто чувствую, что совершается несправедливость. Почему, собственно, меня должна донимать чья-то чужая малярия, а тебя – мой триппер?

– Если б только триппер, – сказал Йоссариан. – Я ведь из-за твоего триппера должен летать на боевые задания, пока меня не убьют.

– Ну вот, еще того хуже. Какая же в этом, к черту, справедливость?

– У меня был приятель Клевинджер, который утверждал две с половиной недели назад, что видит в этом высшую справедливость.

– Вот она, высшая справедливость, – расхохотавшись и даже хлопая от удовольствия в ладоши, сказал тогда Клевинджер. – Мне часто вспоминается Еврипидов «Ипполит», где рассказывается, как распущенность Тезея обернулась изуверским аскетизмом у его сына, что и привело к трагедии, которая всех их погубила. А этот твой эпизод с девицей из ЖВБ должен убедить тебя по крайней мере, что блуд – великое зло.

– Он убедил меня, что шоколад – великое зло.

– Неужели тебе непонятно, что в твоих несчастьях ты сам отчасти и виноват? – с нескрываемым удовлетворением продолжал Клевинджер. – Если б ты не провалялся десять дней в североафриканском госпитале с дурной болезнью, то тебе, вполне вероятно, удалось бы совершить двадцать пять боевых вылетов и отправиться домой до гибели полковника Неверса, и Кошкарт не успел бы тебя задержать.

– Ну а ты? – осведомился Йоссариан. – На тебя-то за что сыплются мои несчастья, если ты не подхватывал, как я, дурную болезнь?

– Не знаю, – с оттенком шутовской тревоги признался Клевинджер. – Возможно, я совершил когда-то что-нибудь очень дурное.

– И ты действительно в это веришь?

– Да нет, конечно, – рассмеявшись, ответил Клевинджер. – Мне просто хотелось тебя немного подразнить.

Вокруг Йоссариана кишели смертельные враги. Гитлер, Муссолини и Тодзио, например, которые требовали от своих солдат, чтобы он был убит. Или лейтенант Шайскопф, одержимый убийственными для курсантов марш-парадами, и обрюзгший усастый полковник, с его кровожадной жаждой всех покарать, – оба они тоже хотели, чтобы он погиб. К тому же, безусловно, стремились Эпплби, Хавермейер, Гнус и Корн, мисс Крэймер и мисс Даккит, желавшие, как он считал, ему смерти, техасец и обэпэшник, про которых сомневаться уж точно не приходилось, вражеские солдаты и отечественные коммерсанты, зенитчики и буфетчики, летчики и лакеи, грабители, кондукторы и водители во всем мире, патриоты, предатели, линчеватели и злопыхатели – все они норовили сжить его со свету. Именно эту тайну – что все желают ему смерти – выплеснул на него Снегги во время бомбардировки Авиньона, разбрызгав свое сокровенное естество по всей кабине.

Йоссариану угрожали гибелью собственные лимфатические железы, красные кровяные шарики, почки и печень. Он не был застрахован от малокровия и белокровия, от опухоли мозга, рассеянного склероза и прогрессирующего паралича. Существовали болезни кожи, костей, легких, кишечника и сердца. Существовали заболевания рук и ног, шеи и головы, спины, живота, груди и промежности, не говоря уж о носе, глазах, зубах и ушах. Существовала даже ногтоеда. Миллионы клеток, добросовестно окисляясь, без устали работали в нем, словно трудолюбивые муравьи, чтобы он был жив и здоров, но каждая из них могла в любую секунду стать предательницей и убийцей. На свете существовало такое великое множество болезней, что только воистину больной, как у Йоссариана или Обжоры Джо, рассудок мог столь часто обращаться к этому и оставаться жизнеспособным.

Обжора Джо составил список смертельных болезней, расположив их в алфавитном порядке, чтобы без промедления находить ту, которая, на его взгляд, угрожала ему в данный момент. Он очень расстраивался, если болезнь оказывалась не на месте или если список его долго не пополнялся, и в холодном поту бежал за помощью к доктору Дейнике.

– Расскажи ему про опухоль Юинга, – предложил Йоссариан, когда доктор Дейника решил посоветоваться с ним, чем помочь Обжоре Джо, – и добавь, пожалуй, меланому. Обжора Джо обожает затяжные недуги, но молниеносно смертельные любит еще больше.

Доктор Дейника уважительно вслушивался в незнакомые ему названия.

– Откуда ты знаешь столько редчайших болезней? – с острым интересом профессионала спросил он.

– А я наткнулся на них, листая в госпитале журнал «Коротко обо всем».

Йоссариану приходилось опасаться столь многих недугов, что его нередко одолевало искушение навсегда залечь в госпиталь, обложиться кислородными подушками и отгородиться от мира заслоном из медиков – медсестры и врача по внутренним болезням с лекарствами на любой случай по одну сторону койки, а хирург со скальпелем наготове по другую. Случись у него, к примеру, острое расширение аорты, как его спасут, если он окажется за пределами госпиталя? В госпитале Йоссариан чувствовал себя гораздо спокойней, чем где бы то ни было, хотя хирургов с их скальпелями ненавидел гораздо сильнее, чем кого бы то ни было. В госпитале он мог истошно заорать, и люди кинулись бы к нему на помощь – сумели бы они его спасти или нет, это уж другое дело, – а начни он за пределами госпиталя орать о том, про что каждый разумный человек должен орать на весь мир, и его немедленно упекли бы в тюрьму или в госпиталь. Первое, о чем Йоссариану хотелось истошно заорать на весь мир, был хирург со скальпелем, который почти наверняка был уготован и ему самому, и всякому, кто исхитрился одолеть порядочную часть дороги к смерти. Он опасался, что не сумеет вовремя распознать первый приступ озноба, лихорадки, колотья, судорог, одышки, посинения, потери памяти, ориентировки или сознания, когда наступит неизбежное начало неизбежного конца.

Он опасался, что доктор Дейника опять откажется ему помочь, когда выпрыгнул через окно из палатки майора Майора, и его опасения полностью подтвердились.

– Ты думаешь, у тебя есть основания чего-нибудь опасаться? – с укором спросил его доктор Дейника, на мгновение приподняв свою всегда опущенную стерильно-прилизанную голову с темными волосами, бледным лицом и горестно слезящимися глазами. – А что же тогда сказать обо мне? Мое бесценное профессиональное мастерство бессмысленно пропадает на этом вшивом островке, пока другие врачи вовсю наживаются. Думаешь, мне приятно сидеть тут день за днем без всякой возможности тебе помочь? Мне было бы не так тяжко, если б я сидел, без всякой возможности помочь, где-нибудь в Штатах или, например, в Риме. Но мне и здесь трудно тебе отказывать.

– Сколько раз можно повторять одно и то же? – уныло вымолвил доктор Дейника. – Не могу я освободить тебя от полетов.

– Нет, можешь. Майор Майор сказал, что только ты один в эскадрилье и можешь.

Доктор Дейника не поверил своим ушам.

– Майор Майор сказал тебе об этом? Когда?

– Когда я поймал его в железнодорожной траншее.

– И он сказал тебе об этом? В траншее?

– Он сказал мне об этом у себя в служебном закутке, когда мы вылезли из траншеи и запрыгнули к нему в палатку через окно. Но он просил меня никому не говорить, что он мне об этом сказал, а значит, и ты держи язык за зубами, ладно?

– Грязный лживый интриган! – вскричал доктор Дейника. – Ну кто его уполномочивал трепаться? А сказал он, как я могу освободить тебя от полетов?

– Ты должен написать бумажку с указанием, что у меня возможен нервный срыв, и отослать ее в штаб полка. Доктор Стаббз постоянно освобождает людей от полетов, так почему бы тебе не последовать хоть раз его примеру?

– Ну, освобождает он их от полетов, и что потом? – со злобным ехидством осведомился доктор Дейника. – Разве им дают уехать домой? Их возвращают в строй, а доктора Стаббза норовят сжить со свету. Разумеется, я могу написать бумажку, что ты не в состоянии летать. Но есть одна закавыка.

– Поправка-22?

– Разумеется, она. Если я освобожу тебя, штаб полка должен утвердить мое решение, а этого не будет. Они возвратят тебя в строй – и что, ты думаешь, сделают потом со мной? Пошлют, скорее всего, на Тихий океан. Нет уж, спасибо. Я не желаю из-за тебя рисковать.

– А может, все же попробовать? – продолжал упрашивать Йоссариан. – Медом тебе, что ли, намазали Пьяносу?

– Пьяноса мне хуже горькой редьки. Но все-таки лучше, чем Тихий океан. Меня не испугала бы какая-нибудь цивилизованная дыра, где я смог бы иногда заработать доллар-другой абортами. А на тихоокеанских островах есть только джунгли, дожди да сырые ветры. Я там сгнию.

– Ты и здесь гниешь.

– Гнию? – злобно вскинулся доктор Дейника. – Смотри, как бы тебе самому не сгнить в земле еще до окончания войны, а я-то, даст бог, выживу.

– Так про это я и говорю, будь оно все проклято! – воскликнул Йоссариан. – Ты же можешь спасти мне жизнь!

– Не мое это дело – спасать жизни, – огрызнулся доктор Дейника.

– А какое у тебя дело?

– Откуда я знаю, какое у меня дело! Мне с юности долдонили, что главное дело в нашей профессии – это свято соблюдать профессиональную этику и не давать показаний против других врачей. Послушай-ка, уж не думаешь ли ты, что только тебе угрожает опасность? Я вот, например, до сих пор не могу добиться от этих двух шарлатанов, которые пристроились у меня работать, что именно со мной неладно.

– Может, у тебя опухоль Юинга? – саркастически пробормотал Йоссариан.

– Ты думаешь? – в ужасе вскричал доктор Дейника.

– Некогда мне об этом думать, – отрезал Йоссариан. – Я вот думаю, что откажусь от боевых вылетов. Не расстреляют же меня за это, как ты считаешь? Я летал на бомбардировку пятьдесят один раз.

– А почему б тебе не дотянуть до пятидесяти пяти и потом уж поставить точку? – предложил доктор Дейника. – Ты ведь еще ни разу не отлетал положенное, даром что постоянно собачишься.

– Да разве тут отлетаешь положенное, если всякий раз, как я приближаюсь к концу, полковник набавляет?

– Ты не можешь налетать положенное из-за непрерывных отлучек то в госпиталь, то в Рим. Тебе было бы гораздо легче стоять на своем, если б ты совершил пятьдесят пять вылетов, а потом уж уперся. Тогда, может, я и подумал бы, чем тебе помочь.

– Ты обещаешь?

– Обещаю.

– А что ты обещаешь?

– Я обещаю, что подумаю, чем тебе помочь, если ты совершишь пятьдесят пять боевых вылетов и уговоришь Маквота снова записать меня в бортовой журнал, чтобы мне заплатили летную надбавку без всяких полетов. Я боюсь летать, понимаешь? Читал ты об аварии самолета в Айдахо три недели назад? Шестеро убитых. Это какой-то ужас! Просто не понимаю, почему они так хотят загнать меня каждый раз на четыре часа в самолет, чтобы выдать мне летную надбавку. У меня и без того уйма тревог, не могу я еще тревожиться, что мне придет конец, когда угробится самолет.

– Я тоже тревожусь, что мне придет конец, когда угробится самолет, – заметил Йоссариан. – Не ты один.

– Да, но меня еще тревожит моя опухоль Юинга, – с горестной гордостью напомнил ему доктор Дейника. – Как ты думаешь, не поэтому ли у меня постоянный насморк и озноб? Попробуй-ка, прощупывается у меня пульс?

Йоссариана тревожила не только опухоль Юинга, но еще и меланома. Гибель подстерегала его со всех сторон, и уберечься от нее, даже при самой чуткой осмотрительности, было невозможно. Когда он размышлял об угрожавших ему смертельных болезнях и гибельных случайностях, его поражало, что он до сих пор жив и здоров. Это было чудо. Всякий новый день приносил новые опасности. А ему тем не менее удалось дожить до двадцати восьми лет.

Глава восемнадцатая

Солдат, у которого двоилось в глазах

Йоссариан был здоров благодаря подвижному образу жизни, свежему воздуху и активному отдыху в спортивном коллективе; чтобы избавиться от всего этого, он и решил впервые залечь в госпиталь. Однажды утром, когда инструктор по физкультуре в Лауэри-Филде приказал курсантам выходить на зарядку, Йоссариан отправился в санчасть и пожаловался на боли в правом боку.

– Гони его, – сказал капралу дежурный врач, разгадывавший кроссворд.

– Мы не можем его выгнать, – отозвался капрал. – По новой инструкции всех, кто жалуется на боли в области живота, надо держать под наблюдением не меньше пяти суток, потому что, когда их выгоняешь, они мрут, симулянты несчастные, как мухи.

– Ну-ну, – пробормотал, не отрываясь от кроссворда, дежурный врач. – Стало быть, гони его через пять дней.

У Йоссариана отобрали одежду и водворили его в госпитальную палату, где он превосходно проводил время, если никто из его соседей не храпел. Наутро молодой и внимательный практикант-англичанин обратился к нему с вопросом о его печени.

– По-моему, у меня аппендицит, – сказал Йоссариан.

– Аппендицит – это чепуха, – авторитетно объявил ему практикант. – С аппендицитом вы у нас не задержитесь – прооперируем и быстренько отправим обратно в часть. А вот с печенью вы могли бы надолго здесь застрять. Ведь мы практически ни черта не знаем про печень. Нам точно известно, что она существует, и мы неплохо осведомлены, какие у нее функции, когда она функционирует нормально. Но на этом наши знания кончаются. Что такое, в сущности, печень? Мой отец, например, умер от рака печени и прекрасно себя чувствовал, пока она его не убила. Он так и дожил до смерти без всяких болезненных ощущений. Меня это в какой-то степени удручало, потому что я его ненавидел. Эдипов, понимаете ли, комплекс.

– А чем здесь должен заниматься английский военный врач? – поинтересовался Йоссариан.

– Об этом я расскажу вам завтра утром, – посмеиваясь, ответил ему практикант. – А вы пока выбросьте этот дурацкий пузырь со льдом, чтоб не умереть, чего доброго, от воспаления легких.

Йоссариан ни разу его больше не видел. Это была одна из чудесных особенностей госпиталя – Йоссариан никогда не встречался дважды с одним и тем же врачом. Они бесследно исчезали после первого визита. На другой день к его койке подошла группа врачей, которых он раньше никогда не видел, с вопросом о его аппендиксе.

– С аппендиксом у меня все в порядке, – сообщил им Йоссариан. – Мой доктор объяснил мне вчера, что у меня печень.

– Возможно, это печень, – решил старший из вновь прибывших врачей. – Что у него с количеством лейкоцитов и эритроцитов?

– Ему не делали количественный анализ крови.

– Пусть сделают незамедлительно. Мы должны быть крайне осторожны с пациентом в его состоянии. Нам надо иметь прикрытие на случай летального исхода. – Он записал что-то в свой блокнот и обратился к Йоссариану: – Не забывайте про пузырь со льдом. Это очень важно.

– У меня нет пузыря со льдом.

– Так получите его. А впрочем, он наверняка где-нибудь здесь лежит. И дайте нам знать, если боль станет нестерпимой.

Через десять дней к Йоссариану подошла группа незнакомых ему врачей с убийственной новостью – он был совершенно здоров и подлежал выписке. Но в последний момент его спас сосед по палате, у которого двоилось в глазах. Он вдруг сел на своей койке и пронзительно вскрикнул:

– У меня двоится в глазах!

Палатная медсестра испуганно взвизгнула, а санитарка упала в обморок. Со всех сторон к больному кинулись врачи, держа наготове шприцы, рефлекторы, клистирные трубки, резиновые молотки и вибрамассажеры. Кроме того, они вкатили в палату множество замысловатых приборов на колесах. Сложные заболевания были в госпитале редкостью, и врачи-специалисты, переругиваясь, окружили интересного пациента плотной толпой, причем задние раздраженно кричали передним, чтобы те поторапливались и уступили им место. Вскоре явился высоколобый полковник в очках с роговой оправой, чтобы поставить диагноз.

– Это менингит! – с пафосом объявил он, торопливо оттолкнув своих коллег. – Хотя у меня нет ни малейших оснований так считать.

– А тогда не лучше ли считать, что это, скажем, острый нефрит? – вкрадчиво улыбаясь, предложил врач в чине майора.

– Не лучше, – отрезал полковник. – Я специалист по менингитам и не уступлю своего больного всяким ретивым почечникам. За мною право первенства – я раньше всех поставил диагноз.

В конце концов, однако, врачи приняли совместное решение. Они решили, что им неясно, чем болен солдат, у которого двоится в глазах, и наложили на его соседей по палате двухнедельный карантин, а его самого перевели в изолятор.

День благодарения Йоссариан благополучно и бестревожно провел в госпитале. Ему не очень понравилось, что на обед им дали индейку, но индейка понравилась. Это был самый благонамеренный День благодарения в его жизни, и он дал обет всегда затворяться на этот день в госпиталь. А нарушил он свой обет на будущий год, коротая благодарственный праздник в гостиничном номере с женой лейтенанта Шайскопфа, на которой красовались по такому случаю солдатские браслеты Дори Дамс и которая нравоучительно корила его за циничную неблагодарность, хотя считала себя последовательной атеисткой.

– Я не верую, быть может, еще тверже, чем ты, – с гордостью сказала она Йоссариану, – и, однако, чувствую, что мы должны ощущать благодарность, которую было бы глупо скрывать.

– А за что, собственно, я должен ощущать благодарность? – равнодушно отозвался Йоссариан. – Попробуй-ка приведи мне хоть один пример.

– Ну… – Жена лейтенанта Шайскопфа на мгновение задумалась, но сразу нашлась: – Например, за меня.

– Вот уж действительно, – глумливо сказал Йоссариан.

– Ты не благодарен за меня судьбе? – с удивлением вздернув брови, спросила она. И, сразу же нахмурившись, оскорбленно сказала: – А мне, между прочим, вовсе не обязательно с тобой спать. У меня в распоряжении целая рота курсантов моего мужа, и любой из них почтет за счастье спать с женой командира, чтобы получить дополнительный стимул к выполнению долга.

Йоссариан решил сменить тему разговора.

– Ты подменяешь тему разговора, – дипломатично сказал он. – Готов поспорить, что на каждое событие, за которое мне нужно быть благодарным, приходится по крайней мере два, которые можно только проклинать.

– Ты должен быть благодарен за меня.

– Я и благодарен, милая, не волнуйся. Но при этом я проклинаю потерю Дори Даме. А разве сотни других девушек и женщин, которых я увижу за свою короткую жизнь, но не смогу уложить к себе в постель, не адское проклятие для меня?

– Будь благодарен за хорошее здоровье.

– Которое обязательно испортится.

– Будь благодарен за жизнь.

– Которую неминуемо оборвет смерть.

– Все могло быть гораздо хуже! – пылко вскричала она.

– И в тысячу раз лучше! – горячо возразил он.

– У тебя всякий раз находится только одно возражение. А ты говорил про два.

– И не уверяй меня, – пропустив ее последние слова мимо ушей, наседал Йоссариан, – что пути господни неисповедимы. Очень даже исповедимы. Он же постоянно над нами издевается. В эту сторону все его пути и ведут. А может, он и вообще про нас позабыл. Ведь если верить людям, то бог у них – неуклюжий, бездарный, злобный, грубый, самодовольный и тщеславный плебей! Господи, ну можно ли преклоняться перед всевышним, который в своем божественном произволении сотворил мир, где гниют зубы и текут из носа сопли? Что за извращенный и злоехидный рассудок обрек стариков на недержание кала? И зачем он создал боль?

– Боль? – победно подхватила жена лейтенанта Шайскопфа. – Боль человеку необходима. Как симптом болезни.

– А кто создал болезни? – подхватил в свою очередь Йоссариан. Он язвительно рассмеялся. – Да-да, боль нам дана по великому милосердию его. А почему б ему не снабдить нас вместо боли сигнальным колокольчиком? Или индивидуальным – для каждого человека – небесным хором? Или красно-синим сигнализатором из неоновых трубочек во лбу? Любой фабрикант музыкальных автоматов справился бы с этой пустяковой задачей без всякого труда. А почему не справился он?

– Люди выглядели бы очень глупо с красными трубочками во лбу.

– Зато они прекрасно выглядят, когда корчатся от боли или бессмысленно костенеют под наркозом, правда? Вот уж поистине вселенская бездарность! Просто диву даешься, как при его-то возможностях он исхитрился сотворить столь ничтожное безобразие вместо мира, – это же абсолютная сверхъестественная недееспособность! Он явно никогда не кормился своей работой. Да ни один уважающий себя работодатель не взял бы его даже на самую мизерную должность.

Жена лейтенанта Шайскопфа стала пепельно-серой и, зачарованно глядя ему в глаза, слушала его с боязливой тревогой.

– Ты бы лучше не говорил о нем так, – враждебно и укоризненно прошептала она. – Он ведь может тебя покарать.

– А то он меня не карает! – возмущенно фыркнул Йоссариан. – Мы не должны, знаешь ли, все ему спускать. Да-да, нельзя безвозмездно спускать наши горести. Когда-нибудь я обязательно потребую у него расплаты. И я даже знаю – когда. В Судный день. Вот-вот, именно тогда я окажусь достаточно близко, чтобы ухватить этого бездарного плебея за горло и…

– Прекрати! – взвизгнула жена лейтенанта Шайскопфа и принялась неумело колотить Йоссариана кулаками по голове. – Прекрати! Прекрати! Прекрати! – взвизгивала она.

Йоссариан прикрыл голову рукой, но она продолжала истерично колотить его по руке, и тогда, решительно ухватив ее за запястья, он потянул ее вниз, уложил рядом с собой и удивленно спросил:

– Да какого черта ты так взъерепенилась? – Ему даже стало ее немного жалко. – Я ведь думал, что ты и правда неверующая.

– Неверующая, – всхлипнула она и злобно разрыдалась. – Так ведь тот бог, в которого я не верую, – он же хороший бог, справедливый бог, милосердный бог, а не глупый и жестокий и гнусный, как у тебя.

Йоссариан расхохотался и отпустил ее.

– Давай-ка, милая, введем у нас свободу совести, – предложил он. – Пусть каждый не верит в такого бога, какой ему нравится, ладно?

Это был самый неблагонамеренный День благодарения в его жизни, и он с удовольствием вспоминал теперь свой безмятежный карантин, который кончился, однако, через две недели отнюдь не безмятежно, потому что ему объявили, что он абсолютно здоров, и хотели отправить его на войну. Услышав эту ужасную новость, Йоссариан сел на кровати и пронзительно вскрикнул:

– У меня двоится в глазах!

Их палату опять захлестнула волна сумятицы. К Йоссариану торопливо сбежались из всех закоулков госпиталя врачи-специалисты и окружили его для срочного осмотра столь тесным кольцом, что он с неприязнью ощущал на коже влажное дыхание из низко склонившихся к нему носов. Специалисты стали совать свои носы ему и в уши, и в глаза, высвечивая их яркими лампа ми, принялись лупить его резиновыми молотками по пяткам и коленям, тыкали ему в ребра вибрационные вилки об одном зубе и показывали все, что попадалось им под руку, с самых разных сторон, чтобы проанализировать его периферийное зрение.