Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 34 страниц)

Воротник и плечи его куртки напитались ледяной влагой, а носки промокли и неприятно холодили ноги. Следующий фонарь не горел, осколки его стеклянного колпака тускло серебрились под моросящим дождем у подножия столба. Дома и безликие силуэты людей проплывали мимо Йоссариана, словно бы уносимые в никуда могучим неостановимым потоком. Вот навстречу ему вынырнул высокий монах, его лицо и даже глаза скрывал грубошерстный серый капюшон. Потом послышались хлюпающие по лужам шаги, и Йоссариан тревожно напрягся, опасаясь увидеть еще одного босого мальчишку. Но мимо него проскользнул иссиня-бледный изможденный человек со звездообразным шрамом на щеке и уродливо глянцевой впадиной на виске величиной не меньше куриного яйца. Потом прошла молодая женщина в промокших плетеных босоножках, и лицо у нее, от шеи почти до глаз, было обезображено недавно зарубцевавшимся радужно-розоватым шрамом от ожога. Йоссариана передернуло. Она уже ни у кого не вызовет любви, горестно подумал он, и ему захотелось оказаться в постели с девушкой, которая любовно взволновала бы его, утешила и усыпила. На Пьяносе его поджидала банда с дубинками. А все девушки сгинули. Оставались, правда, две графини, сноха и свекровь, но они ему теперь не подходили: он стал слишком старым для них и у него не было времени на ухаживание. Лючана сгинула – возможно, даже умерла или вот-вот умрет. Распутная и распатланная девка Аафрея тоже исчезла, выбросив предварительно из окна машины свое скабрезное кольцо, а мисс Даккит не хотела иметь с ним дела, потому что он покрыл себя позором, отказавшись летать, и в любую минуту мог вызвать скандал. Единственной девушкой, с которой ему, быть может, светило сегодня переспать, была бесцветная служанка из офицерской квартиры, на которую никто ни разу не польстился. Звали ее Микаэла, но офицеры-отпускники вечно присваивали ей ласковыми голосами похабные клички, а она, не зная английского, думала, что с ней заигрывают, и по-детски радостно хихикала. Все их дикие выходки вызывали у нее очарованное восхищение. Она была счастливой работящей простушкой, которая с трудом выводила при надобности свою фамилию и не умела читать. Волосы у нее напоминали подмокшую солому, глаза близоруко щурились, а тускло-шершавая кожа начисто убивала желание с ней переспать, но в тот день, когда Йоссариан мотался по Риму, надеясь найти младшую сестру Нетлиевой шлюхи, Аафрей изнасиловал ее, продержал до позднего вечера в стенном шкафу – ему пришлось чуть ли не два часа зажимать ей рот – и выпустил, только когда сирены возвестили комендантский час, так что она уже не могла выйти на улицу.

Выпустил и выбросил в окно. Ее труп еще лежал на тротуаре, когда Йоссариан подошел к офицерской квартире и вежливо протолкался сквозь толпу соседей по дому, которые сгрудились вокруг Микаэлы с тусклыми фонарями и угрюмо отшатывались от Йоссариана, ядовито показывая на окно вверху, и приглушенно, осуждающе, но так, чтобы он не услышал, толковали между собой о случившемся. Йоссариан в ужасе посмотрел на окровавленное, с перебитыми костями тело и, ощущая тревожную жалость, поднялся наверх, где его встретил беспокойно слоняющийся по квартире Аафрей. Он, как всегда, самодовольно ухмылялся, но на этот раз ухмылка у него была кривоватая, а пальцы, когда он возился с трубкой, слегка дрожали, хотя ничего особенного, по его утверждению, не случилось и волноваться не стоило.

– Я ее только разик, – объяснил он Йоссариану.

– Да ведь ты убил ее, Аафрей! – оторопело вскричал Йоссариан. – Ты убил ее!

– А что мне, по-твоему, оставалось делать? – с чванливой снисходительностью спросил Йоссариана Аафрей. – Не мог же я позволить ей трепаться про всякие насилия в офицерской квартире нашего полка!

– Так на кой ты и вообще-то к ней прикасался? – возмутился Йоссариан. – Мало тебе, подлому выродку, продажных девок? Улицы ломятся от проституток!

– Ну нет, мне проститутки, знаешь ли, не подходят, – высокомерно сказал Аафрей. – Я никогда в жизни за это не платил!

– Ты обезумел, Аафрей! – почти лишившись дара речи, пробормотал Йоссариан. – Ты же убил ее! Тебя посадят в тюрьму!

– Ну нет, – силясь усмехнуться, запротестовал Аафрей. – Мне это, знаешь ли, не подходит. Да и кто захочет сажать меня в тюрьму? Нет-нет, старого доброго Аафрея не станут сажать из-за какой-то вшивой итальянки.

– Но ведь ты выбросил ее в окно! Она лежит на улице мертвая!

– Не может она там лежать. Ей запрещается после комендантского часа ошиваться на улице.

– Ну, кретин! Неужели тебе непонятно, что ты натворил? – Йоссариану хотелось ухватить его за жирные, мягкие, словно плоть у гусеницы, плечи и как следует встряхнуть, чтобы он наконец понял. – Ты убил человека! И тебя обязательно посадят в тюрьму! А может, и повесят.

– Да нет, едва ли, – беспечно ухмыльнувшись, возразил Аафрей, но было заметно, что его беспокойство растет. Набивая трубку, он сыпал табак мимо чубука. – Нет-нет, со стариной Аафреем такого не сделают. – Он коротко рассмеялся. – Она же всего-навсего прислуга. И к тому же итальянка. Вряд ли кто-нибудь станет подымать шум из-за нищей итальянки, когда ежедневно гибнут тысячи людей. Как ты считаешь?

– Слушай! – почти обрадованно воскликнул Йоссариан, наблюдая за бледнеющим лицом Аафрея и вслушиваясь в отдаленный вой сирен – полицейских сирен, – который внезапно превратился в пронзительный, надрывный, яростный рев, захлестнувший квартиру, словно всесокрушающий какофонический обвал. – Это за тобой, Аафрей! – сочувственно заорал, чтобы быть услышанным, Йоссариан. – Сейчас тебя арестуют. Пойми, Аафрей, нельзя безнаказанно отнять у человека жизнь, даже если это нищая служанка. Теперь тебе ясно? Ты убедился, что я прав?

– Да нет, – деланно рассмеявшись и кривя губы в искусственной ухмылке, возразил Аафрей. – Это не за мной. Старина Аафрей еще погуляет на свободе.

Болезненно побледнев и опустившись на стул, он обессиленно, в дрожащем оцепенении съежился, и его пухлые руки с дряблыми ладонями, которые он положил на колени, мелко затряслись. Машины резко затормозили у подъезда. Слепящие поворотные фары мгновенно высветили их окно. Громко просвиристел полицейский свисток. Отрывисто рявкнули хриплые голоса. Аафрей позеленел. Он машинально, с застывшей улыбкой качал головой и еле слышно твердил, что это не за ним, нет-нет, старина Аафрей еще погуляет, он пытался не верить происходящему, даже когда лестничная площадка загудела от тяжкого топота и на дверь обрушилось четыре зловещих, непреклонно властных удара. Потом дверь распахнулась, и в квартиру вступили два высоких широкоплечих полицейских из военной полиции – взгляды у них были такие же безулыбчиво твердые, как массивные, плотно сжатые челюсти с каменными подбородками, – печатая шаг, они вошли в комнату и арестовали Йоссариана.

Они арестовали Йоссариана за пребывание в Риме без отпускного свидетельства.

Они извинились перед Аафреем за вторжение, взяли Йоссариана под руки – хватка у них была стальная – и вывели его на площадку. Спускаясь по лестнице, они не сказали ни одного слова. Еще два военных полицейских в твердых белых шлемах и с дубинками ждали их возле закрытой машины. Они посадили Йоссариана на заднее сиденье, и машина, с ревом вспарывая слякотную тьму, доехала за несколько минут до полицейского участка. Там Йоссариана заперли на ночь в камеру с голыми каменными стенами. Наутро ему дали бадью, чтобы он помочился, и отвезли в аэропорт, где еще два могучих военных полицейских ждали его около самолета с уже прогретыми, судя по каплям конденсата на зеленых обтекателях, двигателями. Полицейские не обменялись ни единым словом. Даже не кивнули друг другу. Йоссариан никогда не видел таких твердокаменных лиц. Самолет взял курс на Пьяносу. Еще два полицейских присоединились к его конвоирам, когда самолет сел. Теперь их было восемь. Они молча, как бы выполняя четкие команды, разместились в двух машинах и, на предельной скорости миновав палатки всех четырех эскадрилий, остановились возле здания полкового штаба. Здесь их ждали еще два военных полицейских. Десятеро конвоиров – решительных, безмолвных, могучих – отгородили его от мира высокой плотной стеной и повели к штабу. Их тяжелые, строго синхронные шаги с громким хрустом печатались на гравийной дорожке. Ему казалось, что само время неуклонно ускоряет свой ход. В нем подымался обессиливающий страх. Любой конвоир мог выбить из него дух одним ударом. Им было достаточно сомкнуть строй, чтобы их массивные, твердые, как гранитные утесы, плечи раздавили его, словно червяка. О спасении нечего было и думать. Он даже не видел, кто из десятерых ведет его под руки между двумя рядами марширующих друг другу в затылок полицейских. Их шаги звучали все чаще, и ему чудилось, что он летит, не касаясь ногами ступеней, когда они поднимались по мраморной лестнице на второй этаж, где еще два громадных полицейских с безучастно непроницаемыми лицами присоединились к ним, чтобы препроводить его на галерею, протянувшуюся вдоль стены над круглой гулкой ротондой. Их маршевый шаг оглушительно гремел, подобно все учащающимся раскатам зловещего грома, пока они вели его, постоянно наращивая темп, по выложенному обшарпанной плиткой каменному полу, и он с трепетом ощущал дующий ему в уши ветер беспощадной судьбы, а потом настало последнее мгновение, и дверь кабинета открылась, и он увидел, что на служебном столе полковника Кошкарта по-хозяйски сидит подполковник Корн, который сказал ему с добродушной улыбкой:

– Мы решили отправить вас домой.

Глава сороковая

Поправка-22

Но была, конечно, одна поправка к этому простому решению.

– Поправка двадцать два? – спросил Йоссариан.

– Конечно, – весело ответил подполковник Корн, отпустив могучих конвоиров небрежным взмахом руки, и чуть презрительно кивнул – откровенно довольный, как всегда, когда он мог быть откровенно циничным. Квадратные, без оправы стекла его очков мерцали коварным блеском. – Ведь мы не можем просто отпустить вас домой, потому что вы отказались летать, а всех других по-прежнему держать здесь, правильно я говорю? Это едва ли было бы справедливо по отношению к ним.

– В том-то все и дело, черт бы его побрал! – рявкнул полковник Кошкарт, неуклюже топоча по кабинету вроде запыхавшегося и злобно фыркающего быка. – Я бы с удовольствием засовывал его связанным по рукам и ногам в самолет, чтобы он не пропускал у меня ни одной бомбардировки. С огромным бы удовольствием!

– Видите ли, – знаком попросив полковника Кошкарта помолчать, сказал подполковник Корн, – вы очень усложнили жизнь командиру полка. – Подполковник Корн нагловато усмехнулся, словно бы радуясь усложнению жизни у командира полка. – Люди встревожены, и боевой дух в полку начал угасать. А виноваты в этом вы.

– Люди встревожены, потому что у нас все время повышается норма боевых вылетов, – сказал Йоссариан. – И винить за это надо вас, а не меня.

– Нет, виноваты вы, потому что отказались летать, – резко возразил подполковник Корн. – Люди спокойно воевали, пока знали, что нашу норму необходимо выполнить и другого выхода у них нет. А вы показали им сомнительный выход, и теперь их обуяла тревога.

– Пора бы ему понять, что идет война, – мрачно проворчал, не глядя на Йоссариана, полковник Кошкарт, расхаживающий из угла в угол.

– Я думаю, он давно это понял, – сообщил полковнику Кошкарту подполковник Корн. – А иначе зачем бы ему отказываться летать?

– И это его не смущает?

– Вас это не смущает? – имитируя с насмешливой серьезностью тон полковника Кошкарта, осведомился у Йоссариана подполковник Корн.

– Нет, сэр, – едва не ухмыльнувшись ему в ответ, сказал Йоссариан.

– Так я и думал, – тяжело вздохнув, сказал подполковник Корн и удовлетворенно сцепил пальцы рук на своем гладком, широком, смуглом и блестящем черепе. – А ведь ради справедливости вы должны признать, что относились мы к вам неплохо, верно я говорю? Мы кормили вас, регулярно платили жалованье. Мы наградили вас медалью и даже произвели в капитаны.

– Мне не следовало давать ему звание капитана, – удрученно сказал полковник Кошкарт. – Мне надо было отдать его под военный трибунал за головотяпство при бомбардировке Феррары.

– Я советовал вам не давать ему капитана, – сказал подполковник Корн, – но вы никогда меня не слушаете.

– Как это – советовали? Ну да, именно советовали дать ему капитана. Разве нет?

– Конечно, нет. Но вы никогда не прислушиваетесь к моим советам.

– Да, на этот раз надо было прислушаться.

– Вы никогда меня не слушаетесь, – наставительно сказал подполковник Корн. – И вот вам результат.

– Ладно, хватит! Перестаньте зудеть. – Полковник Кошкарт засунул руки в карманы брюк, угрюмо ссутулился и отвернулся. – Вы вот, вместо брюзжания, лучше сформулируйте, что мы собираемся с ним сделать.

– Я думаю, мы собираемся послать его домой. – Весело посмеиваясь, подполковник Корн отвернулся от полковника Кошкарта и посмотрел на Йоссариана. – Вы отвоевались, Йоссариан. Мы собираемся послать вас домой. Вы такого благодеяния, разумеется, не заслужили, поэтому-то, в частности, я и готов пойти вам навстречу. Нам сейчас невыгодно рисковать, пытаясь управиться с вами как-то иначе, и мы решили отправить вас домой. Разрабатывая сделку…

– Какую еще сделку? – с оскорбительным недоверием перебил подполковника Корна Йоссариан.

– Паскудную сделку, можете не сомневаться, – уверил его подполковник Корн и, запрокинув голову, удовлетворенно рассмеялся. – Сделка пакостная. Но вы ее, безусловно, примете.

– Так-таки и безусловно?

– Безусловно, Йоссариан, хотя от нее разит мерзостью за десять миль. Да, кстати, у меня к вам вопрос. Вы говорили кому-нибудь, что отказались летать?

– Нет, сэр, – без запинки ответил Йоссариан.

– Прекрасно, Йоссариан. – Подполковник Корн с одобрением кивнул. – Мне нравится, как вы лжете. Вы далеко пойдете в этом мире, если в вас проснется здоровое честолюбие.

– Пора бы ему понять, что идет война! – внезапно гаркнул полковник Кошкарт и мрачно дунул в свой изящный мундштук.

– Я думаю, он давно это понял, – едко сказал подполковник Корн, – тем более что вы ему уже об этом сообщили. – Подполковник Корн, как бы ища у Йоссариана сочувствия, утомленно нахмурился, и его глаза за стеклами очков блеснули почти нескрываемым презрением. Он оперся обеими руками о столешницу и задвинул свой дряблый зад поглубже, так, что угол стола оказался у него между ляжками, а короткие ноги свободно болтались над полом. Он слегка постукивал каблуками по массивной тумбе желтоватого дубового стола, и было видно, что его бурые носки без резинок съехали к щиколоткам, поразительно тонким и белым. – Вы знаете, Йоссариан, – как бы размышляя, проговорил он дружелюбно, слегка насмешливо и почти искренне, – я, можно сказать, вами восхищаюсь. При вашем недюжинном интеллекте и твердых нравственных принципах вы избрали позицию, которая требует основательного мужества. А я, как человек с кое-каким интеллектом и без всяких принципов, имею возможность по достоинству это оценить.

– У нас очень трудное время! – раздражительно буркнул из дальнего угла полковник Кошкарт, не обратив никакого внимания на разглагольствования подполковника Корна.

– Очень трудное, – со спокойным кивком подтвердил подполковник Корн. – Нам сменили командование, и мы не можем выставить себя в неблагоприятном свете перед генералом Долбингом и генералом Шайскопфом. Вы об этом, полковник?

– Неужели у него нет патриотизма?

– Вы готовы сражаться за свою страну? – спросил Йоссариана подполковник Корн, умело подражая брюзгливо самодовольному, всегда уверенному в собственной правоте полковнику Кошкарту. – Готовы отдать жизнь за меня и командира полка?

– Что-что? – настороженно воскликнул Йоссариан. – А вы-то с полковником Кошкартом тут при чем? Моя страна и вы – это вовсе не одно и то же.

– Мы нерасторжимы со страной, – хладнокровно и чуть насмешливо возразил подполковник Корн.

– Вот именно! – пылко вскричал полковник Кошкарт. – Вы или за нас, или против. Ничего другого быть не может.

– Боюсь, что он вас поймал, – сказал подполковник Корн. – Вы или за нас, или против своей страны. Третьего, как говорится, не дано.

– Э, нет, подполковник. На такое я не клюю.

– Я, признаться, тоже, – невозмутимо сказал подполковник Корн. – Но все остальные глотают вместе с крючком.

– Вы позорите свое воинское звание! – впервые обратившись прямо к Йоссариану, гневно взвыл полковник Кошкарт. – И как это вам удалось пролезть в капитаны?

– Неужели забыли? – подавив довольный смешок, мягко напомнил полковнику Кошкарту подполковник Корн. – Вы же сами дали ему это звание.

– Да, просчитался, что и говорить.

– А я вас предостерегал, – сказал подполковник Корн. – Но вы никогда меня не слушаете.

– Ну ладно, хватит! – вскипел полковник Кошкарт. Он уставился на подполковника Корна, подозрительно нахмурившись и уперев руки в бока. – Вы-то сами на чьей стороне?

– На вашей, полковник, на вашей, успокойтесь.

– А тогда перестаньте склочничать. Что это вы ко мне цепляетесь?

– Я на вашей стороне, полковник. Меня переполняет патриотизм.

– Вот и не забывайте об этом. – Полууспокоенный полковник Кошкарт опять принялся мерять шагами кабинет, вертя в руках свой длинный, из слоновой кости и оникса мундштук. – Ладно, давайте-ка с ним кончать. – Он ткнул большим пальцем в сторону Йоссариана. – Я-то знаю, как ему можно вправить мозги. Его надо вывести и расстрелять. Генерал Дридл наверняка бы так и сделал. Безмозглого только могила исправит.

– Генерал Дридл больше у нас не командует, – сказал подполковник Корн, – поэтому мы не можем вывести его и расстрелять. – Теперь, когда полковник Кошкарт перекипел, подполковник Корн снова чувствовал себя свободно и опять начал постукивать каблуками по тумбе стола. Он повернулся к Йоссариану. – Итак, мы решили отправить вас домой. Это решение пришло не сразу, но в конце концов нам удалось разработать веселенький планчик, при котором ваш отъезд не вызовет слишком сильного неудовольствия у ваших однополчан. Вы рады?

– Какой такой планчик? Я вовсе не уверен, что он меня обрадует.

– Он вас возмутит, – посмеиваясь, объявил подполковник Корн и умиротворенно сцепил руки на лысой голове. – Вы будете его проклинать. Он действительно гадостный, и ваша совесть наверняка взбунтуется. Но вам придется его принять. Вам придется его принять, потому что он предусматривает ваше возвращение домой недельки через две, а иначе вы домой вообще не попадете. Иначе вы попадете под военный трибунал, так что выбирайте сами.

– Бросьте блефовать, подполковник, – с усмешкой сказал Йоссариан. – Вы не посмеете отдать меня под суд за дезертирство на линии огня. Это выставит вас в дурном свете перед вашим новым начальством, да и дезертиром суд меня может не признать.

– Самоволки во время войны тоже, знаете ли, не поощряются, а от этого обвинения вам не отвертеться. И если вы немного подумаете, то сами согласитесь, что нам просто необходимо отдать вас под суд. Мы не можем допустить вашего открытого неповиновения. Если вас не наказать, другие летчики тоже откажутся от боевых полетов. Так что выбирайте, повторяю, сами. Или сделка, или военно-полевой суд, который мы обязательно доведем до нужного нам конца, хотя он вызовет массу неприятных для нас вопросов и надолго застрянет в горле у полковника Кошкарта, как горькая кость.

При слове «кость» полковник Кошкарт вздрогнул и злобно швырнул свой изящный мундштук на письменный стол.

– Господи Иисусе! – возопил он. – Я ненавижу этот треклятый мундштук! – Мундштук отскочил от столешницы, ударился об стену, скользнул вдоль подоконника и упал под ноги полковнику Кошкарту. Тот глянул на него с застарелой ненавистью. – Может, он мне только вредит!

– Он для вас подарок судьбы, если говорить о генерале Долбинге, и кость в горле, когда речь идет про генерала Шайскопфа, – с коварным простодушием объяснил ему подполковник Корн.

– А кому я должен угождать?

– Обоим.

– Да как же им обоим угодишь? Они же ненавидят друг друга! Понравишься одному – вроде бы получишь лакомый дар судьбы, но если об этом узнает другой, лакомый дар застрянет у тебя в горле, как острая кость!

– Мундштук и марш-парады, полковник, – вот что обернется двойным подарком судьбы.

– Правильно! Только этим их и можно ублажить. – Полковник Кошкарт уныло скривился. – Тоже мне, генералы! Они позорят свое звание! Если такие люди дослуживаются до генералов, то мне сам бог велел получить генеральский чин.

– Вы далеко пойдете, полковник, – со скрытой насмешкой пообещал ему подполковник Корн и презрительно расхохотался, когда, посмотрев на Йоссариана, увидел его недоверчиво враждебное удивление. – Вот вам суть ситуации, – сказал он. – Полковник Кошкарт хочет стать генералом, а я – полковником, и поэтому нам придется отправить вас домой.

– А зачем ему становиться генералом?

– Зачем? Затем, чтобы подыматься. И по той же причине я хочу стать полковником. Жизнь учит нас стремиться наверх. Генерал – это ступенька вверх для полковника, а полковник – для подполковника. Мы оба хотим подняться повыше – вы правильно все рассчитали, и я уверен, что наше стремление вверх тоже учли.

– Не делал я никаких расчетов! – отрубил Йоссариан.

– Да, мне положительно нравится, как вы лжете, Йоссариан. Но скажите по совести, разве вам нечем будет гордиться, если вашему командиру присвоят звание генерала и у вас в полку на каждого летчика придется больше боевых вылетов, чем во всех других? Разве вы не хотите заслужить побольше благодарностей и боевых отличий? Помните про esprit de corps,^[43] Йоссариан. Короче, ответьте мне – я спрашиваю вас последний раз, – соглашаетесь вы летать, чтобы внести свою лепту в наш общий послужной список? Да или нет?

– Нет.

– Значит, вы приперли нас к стенке… – беззлобно начал подполковник Корн.

– Стыд и позор!

– …и нам придется отправить вас домой. Вы должны сделать очень немногое, чтобы…

– Какое такое немногое? – грубо оборвал его с недобрыми предчувствиями Йоссариан.

– О, сущие пустяки! Мы предлагаем вам весьма выгодную сделку. Мы издаем приказ об отправке вас в Штаты – причем сами добиваемся его утверждения, – а вы за это…

– Ну? Что я должен сделать?

– Полюбить нас, – коротко хохотнув, ответил подполковник Корн.

– Полюбить вас?

– Именно, – сказал подполковник Корн, наслаждаясь ошалелым недоумением Йоссариана. – Полюбить нас. Воспылать к нам дружескими чувствами. Хорошо отзываться о нас, пока вы здесь, и потом в Штатах. Короче, стать нашенским парнем. Одним из нас. По-моему, это не слишком дорогая плата, как вы считаете?

– Значит, вы хотите, чтоб я хорошо о вас отзывался? И больше ничего?

– И больше ничего.

– Так-таки ничего?

– Так-таки ничего, Йоссариан.

– А у вас и правда небольшие запросы, – ухмыльнулся Йоссариан и едва не расхохотался подполковнику Корну в лицо, когда понял, что тот действительно не хитрит.

– Мы запрашиваем даже меньше, чем вам сейчас кажется, – ничуть не обескураженный ехидством Йоссариана, весело уверил его подполковник Корн. – Вы и представить себе не можете, как легко поддерживать с нами добрые отношения, вступивши однажды на этот путь. – Подполковник Корн поддернул свои мешковато необъятные брюки. Темные морщины, идущие у него от крыльев носа к массивному подбородку, раздвинула похожая на оскал улыбка. – Видите ли, Йоссариан, мы хотим вывести вас в люди. Мы присвоим вам звание майора и даже дадим еще одну медаль. Капитан Флум уже готовит материал для прессы о вашей доблести при бомбардировке Феррары, о глубокой и непоколебимой преданности своему полку и воинскому долгу. Все это, кстати, цитаты из будущих репортажей. Мы собираемся прославить вас и послать домой как героя, затребованного Пентагоном для выступлений перед народом и укрепления патриотизма. Вы будете жить лучше всякого миллионера. Вас будут носить на руках. Вы будете принимать парады и произносить речи, призывая людей покупать облигации военного займа. Перед вами откроются великие возможности, когда вы станете нашим парнем. Заманчивая судьба, не так ли?

– Я не уверен, что хочу произносить речи, – внимательно выслушав подробности будущей сделки, сказал Йоссариан.

– Так забудьте о речах! Гораздо важнее, что вы будете говорить здесь. – Подполковник Корн согнал с лица улыбку и, нагнувшись к Йоссариану, многозначительно отчеканил: – Мы посылаем вас домой отнюдь не из-за вашего отказа летать – вот что вы должны говорить летчикам. А генералу Долбингу и генералу Шайскопфу незачем знать о наших, так сказать, трениях, ясно? Именно на этом будет держаться наша дружба.

– А что мне говорить людям, которые спрашивают, почему я отказался летать?

– Говорите им, что вам сообщили по секрету про приказ о вашей отправке домой и вы не хотели рисковать жизнью накануне отъезда. Просто легкие недоразумения между своими, понимаете?

– И думаете, мне поверят?

– Разумеется, поверят, когда увидят, какие мы друзья, и прочитают в газетах ваши панегирики полковнику Кошкарту и мне. Не беспокойтесь о летчиках, Йоссариан. Мы быстренько приструним их, как только вас отправят домой. Они склонны проявлять строптивость, только пока вы здесь. Хороший сорняк, как говорится, из поля вон, – заключил со здравой иронией подполковник Корн. – Больше того – и это будет самое замечательное, – ваша судьба, вполне вероятно, вдохновит их на дополнительные боевые полеты.

– Ну а если я надую вас, когда вернусь в Штаты?

– После того, как вы согласитесь получить медаль, звание майора и молча примете все наши славословия? Вам никто не поверит, а Пентагон позаботится, чтоб вы не ерепенились… да и зачем вам ерепениться? Вы же собираетесь стать одним из наших, не забывайте. Вас ждут неисчислимые привилегии, богатая и шикарная жизнь, преуспеяние, могущество и слава. Надо быть дураком, чтоб отвергнуть все это ради моральных догм, а вы вовсе не дурак. Ну как – подходит вам наша сделка?

– Трудно сказать.

– Или сделка, или трибунал, Йоссариан.

– Но это ведь подлость по отношению к нашим парням, верно?

– Гнусная подлость, – оживленно подтвердил подполковник Корн и безучастно умолк, с тайным удовольствием поглядывая на Йоссариана.

– А, собственно, какого черта? – взъярился Йоссариан. – Если они не хотят летать, пусть открыто упрутся, как я, и дело с концом.

– Совершенно верно, – согласился подполковник Корн.

– Я не обязан рисковать ради них жизнью, правильно?

– Совершенно правильно.

Йоссариан решительно улыбнулся.

– Ну, так, значит, по рукам! – ликующе воскликнул он.

– Вот и прекрасно, – откликнулся подполковник Корн – гораздо, впрочем, сдержанней, чем ожидал Йоссариан, – и соскочил со стола. А потом, расправив кое-как складки своих всегда мятых брюк, протянул Йоссариану вялую руку. – Добро пожаловать в наши ряды, – сказал он.

– Благодарю, подполковник. Я…

– Зови меня Блеки, Джон. Мы ведь теперь свои.

– Ладно, Блеки. А меня приятели зовут Йо-Йо. Я…

– Приятели зовут его Йо-Йо, – сообщил полковнику Кошкарту подполковник Корн. – Почему бы вам не поздравить нашего друга с разумной сделкой, которую он заключил?

– Ты заключил разумную сделку, Йо-Йо, – сказал полковник Кошкарт, неуклюже, но воодушевленно пожимая ему руку.

– Благодарю, полковник. Я…

– Зови его Чак, – сказал подполковник Корн.

– Да-да, зови меня Чак, – нелепо расхохотавшись, сказал полковник Кошкарт.

– Ладно, Чак.

– Уходят, улыбаясь, – прокомментировал подполковник Корн, положив им руки на плечи и подталкивая их к двери.

– Загляни как-нибудь к нам поужинать, – гостеприимно пригласил Йоссариана полковник Кошкарт. – Например, сегодня. В штабную столовую. Договорились?

– Благодарю вас, сэр. Я…

– Чак, – укоряюще поправил его подполковник Корн.

– Верно, сэр, Чак. Я пока не привык.

– Привыкай, друг.

– Ладно, друг.

– Ну, спасибо, друг.

– Да чего там, друг.

– Пока, друг.

Йоссариан по-дружески махнул новым приятелям рукой, вышел на галерею и едва на запел от радости, как только остался один. Он добился своего – прошиб лбом стену, – и ему некого было стыдиться. Весело и бодро зашагал он к лестнице. Какой-то солдат в зеленом рабочем комбинезоне приветственно вскинул руку к лицу. Йоссариан ответил на приветствие, с любопытством вглядываясь в заслоненное рукой лицо солдата. Его облик показался ему странно знакомым. Прежде чем он сам опустил поднятую для ответного приветствия руку, солдат, оказавшийся шлюхой Нетли, стремительно ринулся вперед и всадил ему в бок столовый нож. Йоссариан с пронзительным криком осел на пол и, увидев, что шлюха Нетли заносит нож для нового удара, в ужасе закрыл глаза. Он был уже без сознания, когда полковник Кошкарт с подполковником Корном выскочили из кабинета и спасли ему жизнь, потому что спугнули шлюху Нетли.

Глава сорок первая

Снегги

– Режь, – сказал один из врачей.

– Режь ты, – сказал другой.

– Я вам обоим сейчас врежу, – с трудом ворочая неуклюжим языком, сказал Йоссариан.

– Это надо же! – удивился второй врач. – А я-то думал, сельский округ уже отголосовался. Так будем мы оперировать или нет?

– А зачем ему операция? – удивился первый. – Рана-то у него маленькая. Надо просто остановить кровотечение, продезинфицировать ее и наложить крохотный шов – два-три стежка.

– Да мне, понимаешь, ни разу не удалось кого-нибудь пооперировать. Где у них тут скальпель? Это, что ли, скальпель?

– Нет, скальпель вон. Ну что ж, начинай, если ты собираешься начинать. Режь.

– Здесь?

– Да нет, вот здесь, балбес. Режь.

– Я сам вам обоим сейчас врежу, – сказал Йоссариан, уловив сквозь отступающий туман беспамятства, что двое каких-то чужаков собираются его резать.

– Смотри-ка, опять голосует сельский округ, – едко удивился один из врачей. – Он что – так и будет трепаться, пока ему делают операцию?

– Вы не имеете права начинать операцию, пока я его не приму, – сказал дежурный.

– Ты не имеешь права его принимать, пока я не проверю, кто он такой, – сказал обрюзгший, мордастый и усастый полковник, который склонил свое багровое лицо над Йоссарианом, обдавая его, как раскаленная сковорода, нестерпимым жаром. – Где ты родился, парень?

Обрюзгший мордастый полковник напомнил Йоссариану обрюзгшего мордастого полковника, который допрашивал капеллана и признал его виновным, напомнив Йоссариану обрюзгшего усастого полковника из летного училища. В глазах у Йоссариана мутилось. Густые пары алкоголя и формалина освежали воздух.

– На поле брани, – ответил он.

– Да нет, я говорю про штат.

– Меня тогда еще не зачислили в штат.

– Да нет, ты не понял.

– Сейчас он у меня все поймет, – сказал еще один человек с обликом стервятника – тонкими, злобно поджатыми губами, глубоко посаженными глазами и пронзительным взглядом. – Ты что – умник или, может, псих? – спросил он Йоссариана.