Текст книги "Поправка-22"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 34 страниц)

Минуту спустя в кабинет генерала Долбинга ворвался напуганный и возмущенный полковник Каргил.

– Я служу здесь дольше, чем полковник Шайскопф! – удрученно запротестовал он. – Почему вы не поручили извещать об отмене парадов мне?

– Потому что у него есть опыт по части марш-парадов, а у тебя нет. Однако ты можешь извещать о несостоявшихся выступлениях АСОРов. Представь себе, сколько мест не посещают наши АСОРы в каждый данный момент. Подумай, где только не смогут побывать наши славные артисты! Да, Каргил, это удачная мысль. Перед нами открывается воистину широчайшее поле деятельности. Скажи полковнику Шайскопфу, что я поручаю ему работать над этой темой под твоим руководством. И пошли его снова ко мне, когда дашь ему необходимые инструкции.

– Полковник Каргил утверждает, что вы поручили мне работать под его руководством над проектом нерассылки АСОРов, – удрученно запротестовал полковник Шайскопф.

– Напрасно он это утверждает, – отозвался генерал Долбинг. – Откровенно говоря, Шайскопф, меня не очень устраивает полковник Каргил. Он властолюбив и нерасторопен. Присмотритесь к нему и подумайте, не удастся ли вам взять часть его работы на себя.

– Он все время сует нос в мои дела, – ворчливо пожаловался полковник Каргил, – и постоянно мешает мне закончить начатую работу.

– Да, у него немало странностей, – раздумчиво согласился генерал Долбинг. – Присмотрись к нему и постарайся понять, что он замышляет.

– Он лезет в мои дела, – плаксиво пожаловался полковник Шайскопф.

– Пусть это вас не беспокоит, Шайскопф, – сказал ему генерал Долбинг, с гордостью думая, как искусно включил он полковника Шайскопфа в свою обычную систему руководства людьми. Полковники уже едва разговаривали друг с другом. – Он завидует вашим прекрасным достижениям на поприще марш-парадов и боится, что я назначу вас ответственным за модельное бомбометание.

– А что это такое? – навострив уши, спросил полковник Шайскопф.

– Что такое модельное бомбометание? – повторил, искрясь усмешливым самодовольством, генерал Долбинг. – Модельное бомбометание – это термин, который я изобрел пару месяцев назад. Он ничего не значит, и, однако, его поразительно быстро подхватили чуть ли не все. Мне удалось убедить самых разных людей, что главное в бомбометании – модельная кучность, неплохо украшающая аэрофотоснимки. На Пьяносе, к примеру, есть один полковник, который теперь почти не озабочен при бомбардировке поражением цели. Надо, пожалуй, к нему сегодня слетать, он занятный человек. Это превосходно распалит зависть Каргила, а генерал Дридл, как сообщил мне Уинтергрин, отбывает на Сардинию. Он, я думаю, просто спятит от ярости, узнав, что я инспектировал один из его полков, пока он инспектировал другой. Мы можем успеть туда к предварительному инструктажу. Они собираются стереть с лица земли не прикрытую зенитной защитой деревеньку. Я узнал от Уинтергрина – он теперь, кстати, экс-сержант, – что этот налет никому не нужен. Его запланировали, чтобы задержать подход германских пополнений, когда у нас даже не намечается наступления. Вот что бывает, если к власти пробираются посредственности. – Генерал Долбинг указал вялым жестом на огромную карту Италии. – Эта деревенька в горах настолько незначительна, что картографы не сочли необходимым обозначить ее на карте.

Прилетев к полковнику Кошкарту, они узнали, что предварительный инструктаж уже закончен, и услышали, как майор Дэнби упрямо твердит:

– Да есть она, есть, говорю же вам, есть!

– Где это она тут есть? – нагло наседал на него Дэнбар, притворяясь, что ничего не видит.

– Вот она, здесь, где дорога делает плавный поворот. Вы же видите поворот?

– Не вижу, – упирался Дэнбар.

– А я вижу, – объявил Хавермейер и ткнул пальцем на карте Дэнбара в то место, где дорога делала поворот. – Притом на снимках отлично видна и сама деревушка. Мне все понятно. Мы должны разбомбить эту деревушку, чтобы обломки скатились на дорогу и образовали завал, который немцам придется разбирать. Верно?

– Совершенно верно, – подтвердил майор Дэнби, вытирая носовым платком вспотевший лоб. – Наконец-то хоть один из вас понял. Две бронетанковые дивизии, перебрасываемые немцами из Австрии в Италию, пойдут по этой дороге. А деревушка притулилась на таком крутом склоне, что все обломки домов, которые вы разрушите, обязательно скатятся на дорогу.

– Ну и что из того? – не сдавался Дэнбар, воодушевляемый взволнованно льстивым взглядом Йоссариана. – Немцы расчистят дорогу за пару дней, так что наша бомбардировка ни черта не изменит.

– Так-то оно так, – примирительно пробормотал майор Дэнби, явно не желая продолжать спор, – но в штабе думают по-другому. Иначе они не послали бы нас на это задание.

– А жители деревушки предупреждены? – спросил Маквот.

– Боюсь, что нет, – промямлил майор Дэнби, испуганный больше всего тем, что и Маквот примкнул к оппозиции.

– Неужто им не могли сбросить листовки с предупреждением, что их собираются бомбить? – поддержал Маквота Йоссариан. – Или если уж нельзя с официальным предупреждением, то хотя бы с намеком?

– Боюсь, что нет, – повторил майор Дэнби, снова взмокнув от пота и растерянно пряча взгляд. – Немцы ведь могли бы тоже догадаться и выбрать другую дорогу. А в общем я ничего не знаю. Это только мои предположения.

– Они даже не станут прятаться, – с горечью сказал Дэнбар. – Увидят наши самолеты и выскочат всей деревней на улицу – мальчишки, собаки, старики, – чтобы приветственно нам помахать. Господи, ну почему мы не можем оставить их в покое?

– А почему бы нам не устроить завал на дороге где-нибудь в другом месте? – спросил Маквот. – Зачем бомбить деревушку?

– Да не знаю я! – затравленно воскликнул майор Дэнби. – Не знаю, понимаете? Но ведь должны же мы хоть немного доверять нашему командованию, верно? Там знают, что делают, когда дают нам приказы.

– Черта с два они знают, – сказал Дэнбар.

– Ну? В чем дело? – лениво поинтересовался подполковник Корн, неспешно протолкавшись к ним по инструктажной – руки засунуты в карманы брюк, а желтовато-коричневая рубаха пузасто встопорщена.

– Да нет, все в порядке, – нервически отозвался майор Дэнби, думая утаить их спор.

– Они не желают бомбить деревню, – выдавая его, с ухмылкой ответил Хавермейер.

– Ну, ублюдок! – сказал Йоссариан Хавермейеру.

– Оставьте Хавермейера в покое! – осадил Йоссариана подполковник Корн, но, сразу же вспомнив, что именно Йоссариан цеплялся к нему по пьяной лавочке в офицерском клубе накануне первой бомбардировки Болоньи, посчитал за благо переключить свое раздражение на Дэнбара. – Почему вы отказываетесь бомбить деревню? – спросил он его.

– Потому что это жестоко, вот почему.

– Жестоко? – с холодной насмешкой переспросил подполковник Корн, преодолев секундный испуг при виде откровенной враждебности Дэнбара. – А не жестоко будет пропустить в Италию эти две бронетанковые дивизии, чтоб они ударили по нашим наземным частям? Среди них ведь окажутся и американцы. Вы хотите, чтобы пролилась американская кровь?

– Она и так все время льется. А жители этой деревушки никого не трогают. Так какого дьявола мы не можем оставить их в покое?

– Вам-то, конечно, легко тут разглагольствовать, – язвительно сказал подполковник Корн. – Вы здесь на Пьяносе отсидитесь в полной безопасности. Вас не страшит их удар, верно я говорю?

Дэнбар покраснел и, словно бы защищаясь, спросил:

– Да почему мы не можем устроить завал где-нибудь в другом месте? Почему должны разбомбить деревню?

– Вы предпочли бы слетать еще разок на Болонью? – Подполковник Корн задал свой вопрос отнюдь не громко, однако он прозвучал как оглушительный выстрел, и в инструктажной воцарилась тревожная, зловещая тишина. Йоссариан, стыдясь самого себя, молил всевышнего, чтобы Дэнбар промолчал. Тот опустил взгляд, и подполковник Корн понял, что одержал победу. – Значит, нет? – с откровенной издевкой продолжал он. – Так вот, имейте в виду, что полковнику Кошкарту и мне очень нелегко было выбить для вас этот плевый налет. А если вам больше хочется слетать на Болонью, Специю или Феррару, то мы это легко устроим. – Глаза у него за стеклами очков без оправы опасно блеснули, а землисто-серые челюсти угрожающе сжались, резко очертив квадратно каменный подбородок. – Только скажите.

– А что? Я бы слетал, – самоуверенно ухмыльнувшись, похвастался Хавермейер. – Мне нравится тянуть неизменным курсом над Болоньей: уткнешься в прицел и слушаешь музыку взрывов. А больше всего мне нравится наблюдать и слушать после бомбардировки, как меня поносят наши герои. Даже нижние чины настолько храбреют, что ругают меня потом на чем свет стоит и обещают переломать мне все кости.

Подполковник Корн ласково потрепал Хавермейера по подбородку и, ничего ему не ответив, обратился с ледяной безучастностью в голосе к Йоссариану и Дэнбару:

– Клянусь вам, что полковник Кошкарт и я – мы оба глубоко удручены судьбой этих вшивых итальяшек в горах. Mais c’est la guerre.^[25] Помните, что войну начала Италия, а не мы. Что агрессорами следует называть итальянцев, а не нас. И что наша жестокость только бледное подобие той жестокости, с которой все эти итальянцы, немцы или, скажем, китайцы относятся к самим себе. – Подполковник Корн дружелюбно положил руку на плечо майору Дэнби и без всякого дружелюбия сказал: – Заканчивайте инструктаж, Дэнби. И не забудьте разъяснить им всем особую важность модельной кучности при бомбардировке именно сегодня.

– Что вы, подполковник! – удивленно выпалил майор Дэнби. – Здесь же кучность не нужна. Я приказал им класть бомбы с интервалом в шестьдесят футов, чтобы устроить завал на дороге по всей длине деревни. Завал получится гораздо надежней при рассеянном сбросе бомб.

– До завала нам дела нет, – холодно сообщил ему подполковник Корн. – Полковнику Кошкарту нужны аэрофотоснимки, которые не стыдно послать начальству. Помните, что ко всеобщему инструктажу сюда прибудет генерал Долбинг, а вам должно быть известно его отношение к моделированию бомбометания. И, кстати, поторапливайтесь-ка, Дэнби, чтобы сгинуть отсюда до его прибытия. Он вас не выносит.

– Вы ошиблись, подполковник, – услужливо доложил ему майор Дэнби. – Меня не выносит генерал Дридл.

– Генерал Долбинг тоже вас не выносит. Вы, скажу вам по секрету, абсолютно невыносимы. Так что закругляйтесь, Дэнби, и катитесь отсюда. Я сам проведу инструктаж.

– А где майор Дэнби? – спросил полковник Кошкарт, прибывший вместе с генералом Долбингом и полковником Шайскопфом на общий инструктаж.

– Он попросил разрешения уйти, как только увидел вашу машину, – ответил подполковник Корн. – Ему кажется, что генерал Долбинг его не выносит. Да я, впрочем, так и так собирался провести инструктаж сам. У меня это получается гораздо лучше.

– Прекрасно, – сказал полковник Кошкарт. – Ни в коем случае, – сказал он секунду спустя, вспомнив, как хорошо это получилось у подполковника Корна при генерале Дридле перед первым налетом на Авиньон. – Я сам проведу инструктаж.

Полковник Кошкарт, пришпоренный уверенностью, что он один из любимцев генерала Долбинга, лихо повел инструктаж, хрипло, с благодушной грубостью выхаркивая подчиненным безапелляционные приказы, как это делал обыкновенно генерал Дридл. Он был уверен, что прекрасно смотрится на дощатом возвышении в своей распахнутой у ворота форменной рубахе, со своими волнистыми, коротко подстриженными, серебрящимися сединой волосами и богато инкрустированным мундштуком в правой руке. Он бойко выгавкивал инструктажные банальности, умело имитируя даже некоторые характерные для генерала Дридла неправильности произношения, причем его нисколько не смущал новый полковник, приехавший вместе с генералом Долбингом, – пока ему внезапно не пришло в голову, что генерал Долбинг ненавидит генерала Дридла. Он дал петуха, и его уверенность мигом улетучилась. Говорить он машинально продолжал, но все время запинался, сжигаемый унизительным страхом, который внушал ему теперь полковник Шайскопф. Новый полковник означал нового соперника, нового ненавистника и врага. А характер у него был, по всей вероятности, непреклонно дубовый. И вдобавок полковника Кошкарта опалило кошмарное подозрение: а вдруг полковник Шайскопф уже подкупил всех его офицеров, чтоб они начали охать, как во время инструктажа перед первым налетом на Авиньон? Тогда их утихомирил генерал Дридл, а что сможет сделать он? Ох, не оказался бы этот проклятый инструктаж опасней всех прочих застрявших у него в горле костей! Он так испугался, что едва не позвал на помощь подполковника Корна. Однако все же справился с собой и приступил к синхронизации часов. А когда синхронизация была завершена, опасность почти миновала, поскольку он мог теперь закончить инструктаж в любую минуту. Ему удалось одолеть беду, и он почти победил. Ему хотелось расхохотаться полковнику Шайскопфу в лицо – мстительно, издевательски и победно. Он с честью выдержал испытание и вдохновенно завершил инструктаж на мастерской, по его глубочайшему убеждению, ноте, явив аудитории пример красноречивой тактичности и утонченной любезности.

– А теперь, парни, – провозгласил он, – я рад напомнить вам, что нас посетил высокоуважаемый гость, начальник армейского спецуправления генерал Долбинг, благодаря которому мы смотрим выступления АСОРов, в изобилии получаем бейсбольные биты и прекрасные книги комиксов. Я хочу посвятить наш боевой вылет ему. Отправляйтесь на бомбардировку, парни, – за меня, за бога, за отечество, а главное, за великого американца генерала Долбинга – и смоделируйте бомбометание так, чтобы все ваши бомбы легли, как пули в «десятку» у меткого стрелка.

Глава тридцатая

Дэнбар

Йоссариану было теперь наплевать, куда лягут его бомбы, однако он действовал все же осмотрительнее, чем Дэнбар, который сбросил бомбы, только улетев за несколько сот ярдов от деревни, и мог попасть под военный трибунал – если бы командование сумело доказать, что он сделал это намеренно. Не сказав ни слова даже Йоссариану, он решил пощадить мирных жителей деревушки, чтобы остаться совершенно чистым. Падение с койки в госпитале то ли прочистило, то ли окончательно затуманило ему мозги, думал Йоссариан, не зная, на какой версии остановиться.

Дэнбар почти перестал смеяться и казался конченым человеком. Он злобно дерзил командирам и угрюмо богохульствовал при капеллане, который начал его бояться и тоже казался конченым человеком. Паломничество к Уинтергрину обернулось бесплодным унижением – еще одно святилище опустело, и капеллан утратил едва ли не последнюю надежду на высшую справедливость. Сам Уинтергрин был слишком занят, чтобы принять капеллана. А его нахальный помощник, одарив посетителя ворованной зажигалкой, снисходительно объяснил ему, что, целиком поглощенный делами военного времени, Уинтергрин просто не может уделять внимание таким пустякам, как норма боевых вылетов в одном из полков. Капеллан боязливо беспокоился за Дэнбара и тревожно жалел Йоссариана – особенно с тех пор, как пропал без вести Орр. Прекрасно зная, каково приходится одному в просторной палатке, которая напоминала ему по ночам склеп, капеллан не мог поверить, что Йоссариан действительно хочет жить один.

А Йоссариан, снова назначенный ведущим бомбардиром, опять получил в пилоты Маквота, и это его немного утешило, хотя он по-прежнему чувствовал себя почти не защищенным от смерти. У него не было возможности защищаться. Он не видел даже пилотов со своего места в носу кабины у бомбардировочного прицела. Он видел только Аафрея, и его самодовольное круглое, как полная луна, лицо становилось ему порой до того омерзительным, что он мечтал, сжигаемый яростью и отчаянием, снова потерять звание ведущего бомбардира и опять оказаться в ведомом самолете, но не у прицела, который был ему теперь мучительно ненавистен, а у пулемета с круговым обстрелом – у мощного, скорострельного, крупнокалиберного пулемета, – чтобы мстительно расстрелять всех терзающих его демонов: дымные вспышки зенитных разрывов, похожие, как ему казалось, на омерзительно живые плотоядные цветы; немецких зенитчиков, которых он никогда не видел и, вероятно, не смог бы причинить вреда, даже если б успел открыть по ним огонь; а прежде всего Эпплби и Хавермейера в ведущем самолете за их выполненный точно по инструкции боевой курс при третьей бомбардировке Болоньи, когда снаряд, выпущенный одним из ста двадцати четырех замаскированных там зенитных орудий, подорвал в последний раз у Орра мотор и ему пришлось совершить вынужденную посадку на воду где-то между Генуей и Специей незадолго до короткого, но бурного шторма.

Хотя на самом-то деле Йоссариан ничего не смог бы изменить в своей судьбе, даже окажись у него в руках этот мощный крупнокалиберный пулемет, – ему удалось бы только зарядить его да сделать несколько пробных очередей. От пулемета было так же мало проку, как от бомбардировочного прицела. Он, правда, мог бы отстреливаться из него от атакующих истребителей, но истребители у немцев давно перевелись, и ему даже не удалось бы повернуть пулемет внутрь самолета, чтобы приказать, под угрозой расстрела, беспомощным Доббзу и Хьюплу возвращаться на базу, как он приказал однажды Крохе Сэмпсону, пригрозив размозжить ему за ослушание башку, и как он хотел приказать Доббзу с Хьюплом, внезапно оказавшись при первом, воистину гибельном, налете на Авиньон в шестерке Эпплби и Хавермейера с Хьюплом и Доббзом за штурвалами своего ведомого самолета. Доббз и Хьюпл? Хьюпл и Доббз? Да почему он должен был вверять им свою судьбу?! И что за бешеное, оглашенное сумасшествие загнало его вверх, на двухмильную высоту, где его иллюзорно защищали от смерти фиговые листочки самолетной обшивки да два скудоумных, чокнутых чужака, якобы умеющие управлять самолетом, – безусый юнец по фамилии Хьюпл и давно потерявший голову Доббз, который однажды по-настоящему спятил, вырвал штурвал у щуплого Хьюпла и бросил машину в гибельное пике, так, что Йоссариан припечатался головой к прозрачному колпаку передней кабины, выдрав штекер переговорного устройства из пружинного гнезда на приборной доске, а когда Хьюпл все же выровнял самолет, их опять накрыл зенитный огонь, от которого они удрали до этого вверх. И потом он услышал, что еще один чужак – стрелок-радист по фамилии Снегги – замерзает до смерти в хвосте самолета. Трудно было решить, Доббз ли его убил, поскольку Йоссариан, вставив штекер в гнездо, сразу услышал, как опсихевший Доббз умоляет, чтоб кто-нибудь спас бомбардира. И сразу же подключился умирающий Снегги. «На помощь! На помощь! Мне холодно! Мне холодно!» – чуть слышно звучал в наушниках его голос. Йоссариан медленно прополз по туннелю, пробрался над бомбовым отсеком в хвост – мимо коробки с санитарной сумкой, за которой ему предстояло вернуться, чтоб умело и быстро наложить жгут, поспешно выбрав неверную рану – кровоточащую, глубокую и широкую траншею, зияющую на внешней стороне бедра, в которой шевелились, как слепые змеи, каждая на свой особый манер, несколько не разорванных осколком мышц, хотя разорванные тоже шевелились, а верней, конвульсивно и вразнобой дергались, – эта нафаршированная рваными мышцами рана, протянувшаяся в длину почти что на фут, вселила в Йоссариана сочувственный ужас, и его едва не стошнило на Снегги. А рядом со Снегги лежал без сознания хвостовой стрелок с побелевшим лицом, и Йоссариан ринулся сначала к нему.

Да, при прочих равных условиях летать с Маквотом было гораздо безопасней, однако с Маквотом ему постоянно грозила гибельная опасность, потому что Маквот слишком любил летать и волочил Йоссариана в каких-нибудь нескольких дюймах от земли, возвращаясь на бреющем полете с учебного полигона, куда их посылали, чтобы натаскать нового бомбардира из экипажа пополнения, затребованного полковником Кошкартом после пропажи Орра. Полигон был устроен на противоположном от расположения их эскадрильи берегу Пьяносы, и, возвращаясь оттуда, Маквот медленно тянул почти вплотную к склонам горного хребта, делившего остров напополам, а когда вскарабкался – именно вскарабкался! – наверх, сразу же вывел двигатели на полную мощность, накренил самолет в крутом вираже на крыло и, отдав штурвал вперед, помчался, к ужасу Йоссариана, вниз, весело покачивая крыльями и удерживая тяжелую, гулко рычащую машину в нескольких дюймах от скалистого склона, так что они дрыгались вроде обезумевшей чайки над бурыми волнами, да только вот под ними-то вместо морских волн дыбились зазубренные твердокаменные скалы. Йоссариан оцепенел. Губы нового бомбардира растянулись в застывшей, завороженной улыбке, но он ухитрялся при этом еще и радостно присвистывать – фьиу!.. фьиу!.. фьиу!.. – вызывая у Йоссариана бешеное желание размозжить кулаком его идиотскую морду, которое, однако, он все не успевал осуществить, потому что непрерывно отшатывался от несущихся ему навстречу утесов и скал или вдруг нависающих над ним ветвей, тут же ныряющих каким-то чудом под кабину. Никто не имел права подвергать его жизнь такому страшному риску!

– Вверх, вверх, круто вверх, выродок, вверх! – истошно заорал он Маквоту, мгновенно проникшись к нему ядовитой ненавистью, но Маквот, жизнерадостно напевая – его растреклятая песенка звенела в наушниках Йоссариана, – очевидно, не слышал. Йоссариан, сжигаемый злобой и мучительной – почти до рыданий – жаждой мщения, ужом ввинтился в тесный туннель, с трудом преодолел увеличенную крутым спуском силу тяжести, вылез из туннеля в центральном отсеке, вспрыгнул на приподнятый пол пилотской кабины и подскочил, трясясь от ярости, к Маквоту. Ему бы сейчас пистолет мертвеца – увесистый исчерна-серый пистолет сорок пятого калибра, – чтобы, заслав патрон в ствол, сладострастно прижать его к затылку Маквота. Но пистолета у него не было. Не было и охотничьего ножа или какого-нибудь другого оружия, которым он мог бы полоснуть по открытой шее, а еще лучше – пырнуть в затылок Маквота, поэтому он ухватил его за ворот комбинезона, изо всех сил встряхнул и заорал, чтобы он шел, паскудина, вверх, вверх, круто вверх! Утесы, скалы и ветви деревьев по-прежнему неслись со всех сторон им навстречу, ускользая в последний момент под кабину. Маквот оглянулся на Йоссариана и радостно засмеялся, как бы предлагая ему разделить с ним его кретинскую радость. Пальцы Йоссариана скользнули вниз, он обхватил ими шею Маквота и злобно сдавил ее. Маквот напрягся.

– Вверх! – отчетливо, угрожающе и негромко приказал ему сквозь зубы Йоссариан. – Придушу, сволочь! Вверх!

Стараясь не шевелиться, Маквот плавно потянул штурвал на себя, и машина стала медленно набирать высоту. Пальцы Йоссариана разжались, руки соскользнули с плеч Маквота и обессиленно повисли. Он уже не злился. Ему было стыдно. Когда Маквот ввел самолет в набор высоты, Йоссариану мгновенно опротивели собственные руки, и он очень захотел очутиться где-нибудь за тридевять земель, чтобы их похоронить. Они казались ему мертвыми.

Маквот испытующе посмотрел на Йоссариана, и во взгляде его не было ни малейшего дружелюбия.

– Да, парень, – холодно сказал он, – ты, видать, дошел.

Тебе пора домой.

– Так кто ж меня отпустит? – выговорил, опуская глаза, Йоссариан и попятился.

Спустившись из пилотской кабины в средний отсек, Йоссариан сел на пол и сокрушенно понурил голову. Все его тело покрывала испарина.

Маквот взял курс на аэродром. Йоссариан тоскливо думал, отправится ли, приземлившись, Маквот в оперативную палатку к Птичкарду с Краббсом, чтобы попросить никогда не назначать его в один экипаж с Йоссарианом, как сделал тайком он сам, попросив не назначать его в один экипаж с Доббзом, Хьюплом и Орром, а потом – правда, уже безуспешно – и с Аафреем. Он ни разу раньше не видел, чтоб Маквот был чем-нибудь раздражен, тот всегда пребывал в прекраснейшем расположении духа, и он тоскливо думал, что потерял, наверно, еще одного друга.

Однако, приземлившись и вылезая из самолета, Маквот ободряюще ему подмигнул, а потом, когда они ехали в джипе к расположению своей эскадрильи, весело подшучивал над доверчивыми новичками, пилотом и бомбардиром, хотя все же ни разу не обратился прямо к Йоссариану, пока, после сдачи парашютов, они не остались вдвоем. И вот тут-то, шагая рядом с Йоссарианом к их палаткам, Маквот вдруг весело расхохотался, его загорелое, угловато-веснушчатое лицо покрылось лучиками смешливых морщинок, и он шутливо ткнул Йоссариана кулаком в ребра.

– Ну так что, злыдень, – посмеиваясь, сказал он, – ты и правда собирался меня придушить?

– Да нет, – покаянно улыбнувшись, отозвался Йоссариан. – Конечно, нет!

– Я не знал, что тебе так худо… И мне, признаться, даже непонятно – почему ж ты об этом никому не говорил?

– Миллион раз всем говорил. Что с тобой? Неужто ты никогда не слышал?

– Так я думал, ты не всерьез.

– А тебе самому разве не страшно?

– Да в том-то и дело, что вроде бы нет.

– Даже на боевом курсе?

– У меня, наверно, не хватает мозгов, чтобы бояться, – смущенно признался Маквот.

– Мне со всех сторон угрожает смерть, – сказал Йоссариан, – а тут еще и ты выискиваешь, как бы меня угробить.

– Стало быть, я должен здорово тебя пугать, когда «брею» твою палатку, а? – еще раз усмехнувшись, предположил Маквот.

– Ты пугаешь меня до полусмерти. Я же тысячу раз тебе говорил.

– Да мне, понимаешь ли, казалось, что ты жалуешься только на рев двигателей, – смиренно пожав плечами, сказал Маквот. – Двум смертям не бывать, на одну наплевать, – пропел он. – И все же надо это, видимо, прекратить.

Однако Маквот был неисправим и, оставив в покое палатку Йоссариана, по-прежнему летал при каждом удобном случае почти впритирку к морю и песку над берегом с купальщиками из их эскадрильи, проносясь, будто пугающе низкая молния, за которой катился оглушительно рокочущий гром, над плотом и уединенной низинкой между дюн, где Йоссариан укромно полеживал с мисс Даккит или играл в карты с Нетли, Дэнбаром и Обжорой Джо.

Йоссариан и мисс Даккит встречались, когда были свободны после обеда, почти каждый день, а встретившись, отправлялись на пляж и сидели там в уютной низинке, отделенные грядой дюн чуть ниже человеческого роста от песчаной косы, где резвились голые купальщики. Иногда к Йоссариану с мисс Даккит присоединялись Нетли, Дэнбар и Обжора Джо. Маквот появлялся немного реже, зато Аафрей притаскивался почти каждый день – пухлый, чопорный и в полной военной форме, причем даже на берегу он снимал только фуражку и башмаки, а в воду вообще никогда не лазил. Остальные сидели на песке в плавках – из уважения к мисс Даккит и мисс Крэймер, которая тоже ежедневно приходила на пляж и надменно сидела ярдах в десяти от компании Йоссариана. Никто из них, кроме Аафрея, не обращал внимания на голых купальщиков за грядой дюн, принимавших солнечные ванны или прыгавших в воду с огромного плота, который покачивался, колеблемый ленивыми волнами, на пустых бочках из-под горючего неподалеку от песчаной косы. Мисс Крэймер сидела в гордом одиночестве, потому что не любила Йоссариана и осуждала мисс Даккит.

Медсестра Сью Энн Даккит с трудом выносила Аафрея, и это была одна из многих ее особенностей, очень нравившихся Йоссариану. Ему нравились ее длинные белые ноги и полные округлые бедра; он часто забывал, что от талии и выше она была стройной и хрупкой, а поэтому слишком крепко сжимал ее порой в объятиях. Ему нравилась ее спокойная покорность, проявлявшаяся, когда они оставались на берегу после наступления сумерек вдвоем. Рядом с нею он почти всегда ощущал необычное для него умиротворение. Ему постоянно хотелось притронуться к ней, почувствовать ее физическую близость. Играя в карты, он легонько обхватывал пальцами ее лодыжку или машинально поглаживал собственнической, но почтительной рукой хрупкие, словно раковинки, позвонки ее спинного хребта… Она без смущения, даже немного нарочито показывала при всех свою преданность ему, и это постоянно подогревало его любовь. Обжоре Джо тоже хотелось физически ощутить ее близость, и Йоссариану нередко приходилось унимать его подчеркнуто предостерегающим взглядом. Мисс Даккит флиртовала с Обжорой Джо, чтобы он не остывал, и, когда Йоссариан резко тыкал ее локтем под ребра, в светло-карих глазах у нее вспыхивали озорные искорки.

Карты лежали обычно на полотенце, нижней рубахе или одеяле, и, пока мужчины играли, мисс Даккит лениво тасовала запасную колоду, привалившись спиной к теплому откосу дюны. Когда ей надоедало тасовать карты, она принималась подкрашивать свои слегка загнутые кверху рыжеватые ресницы, заглядывая в маленькое карманное зеркальце и наивно полагая, что если их постоянно подкрашивать, то они непременно станут длиннее. Изредка ей удавалось подтасовать основную колоду или спрятать несколько карт, а когда, обнаружив каверзу, игроки с остервенением швыряли карты на песок, чтобы надавать ей тумаков, она радостно смеялась, испытывая веселое оживление и от их тумаков, и от шутливо-ругательных прозвищ, которыми они ее награждали, и от предупреждений, что в следующий раз она у них всерьез поплатится за свои дурачества. Но едва они снова углублялись в игру, она начинала лепетать всякую несуразицу, и ее щеки покрывал румянец приятного возбуждения, как только они опять начинали тузить ее, хором уговаривая прекратить свои штучки и заткнуться. Мисс Даккит наслаждалась их общим вниманием и шаловливо встряхивала своей короткой каштановой челкой, если ей удавалось сосредоточить на себе, хотя бы ненадолго, взгляды всех игроков. А кроме того, ее приятно волновало соседство множества обнаженных молодых мужчин. Стоило ей немного вытянуть шею или под каким-нибудь предлогом подняться на ноги, и она могла увидеть за цепочкой невысоких дюн двадцать, а то и сорок раздетых мужчин, играющих в волейбол или праздно нежащихся на солнцепеке. Ее собственное тело было настолько знакомым ей и, по ее мнению, невзрачным, что она восхищенно изумлялась, думая, какое глубокое счастье может оно доставить мужчинам… Она не понимала, чем вызывает у Йоссариана его яростную страсть, но ей нравилось верить, что она ее вызывает.

Когда вечерами Йоссариана одолевало желание, он снова уводил мисс Даккит на берег, прихватив для удобства два своих одеяла, и вечера, проведенные с нею, доставляли ему гораздо больше радости, чем ночи в римских борделях, даром что девицы там были куда энергичней, опытней и по-своему свободней мисс Даккит. Но иногда, и это случалось довольно часто, Йоссариан с мисс Даккит просто лежали, обнявшись, между двумя одеялами, как бы защищая друг друга от знобкой, сырой и ветреной ночной прохлады. Чернильно-черные ночи становились все холодней, а звезды в небе казались редкими льдинками. Лунная дорожка туманно освещала подрагивающий на мелких волнах плот, и Йоссариану с мисс Даккит чудилось, что плот уплывает. В прозрачном воздухе явственно ощущалась близость зимы. Летчики из эскадрильи Йоссариана начали сооружать у себя в палатках печи и, заглядывая к нему, восхищались искусно сработанной печкой Орра. Мисс Даккит испытывала горделивое возбуждение, замечая, что Йоссариану постоянно хочется притронуться к ней, но не разрешала ему распускать руки, когда их кто-нибудь мог увидеть, даже если их могла увидеть только мисс Крэймер, которая сидела, навострив свой осуждающий нос, по другую сторону дюны и притворялась слепой.