Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

Тем не менее, дорогая, мне все-таки удалось увидеть её лицом к лицу. И вот как это произошло. Наступил последний день моего пребывания у миссис Лам. Назавтра я должен был ехать домой. Мои последние два-три похода в поле были совершенно бесплодны. Я теперь мог определить с одного взгляда на старого Джо, там она или нет. Как ты, например, можешь с одного взгляда определить, здесь ли я. Я не говорю только про тело, кости, глаза, нос, башмаки и все такое прочее. Я имею в виду свое главное, истинное я. Понимаешь?

– Да, да, – сказала Летиция.

– Так вот, у старого Джо фея больше не появлялась. В этот последний вечер на душе у меня было так тяжело, как только может быть у маленького мальчика. Кроме того, все тело у меня болело и ныло, так как я по глупости долго лежал на земле под кустами после дождя. По ночам я часами не мог уснуть. Я решил, что фея навсегда покинула поле. Я считал, что все мои поиски и уловки, надежды и ожидания растрачены впустую. Я злился на старого Джо, как будто он был виноват. Вот до чего доводят тщеславие и глупость.

Кроме того, миссис Лам обнаружила, что я тайком пробираюсь домой поздним вечером, когда она ужинает. И хотя она меня никогда не бранила, по её лицу легко было узнать, когда она бывала чем-нибудь недовольна. К тому же она могла добродушно улыбаться и сиять всем своим румяным лицом, но при этом отчитать по первое число.

– У нас в школе есть одна учительница, мисс Дженнингс, – сказала Летиция. – Она очень похожа на миссис Лам, правда, пока она еще не такая толстая. А что было дальше, дядюшка Тим? Как ты её увидел?

– Как я уже сказал, – лицом к лицу. Я шел через рощицу в том же дальнем конце поля, где смыкались два ряда живой изгороди. И вдруг я весь похолодел – и я совершенно убежден, что даже шапка поднялась у меня на голове, потому что волосы под ней встали дыбом. Я не могу тебе сказать, во что она была одета. Но когда я пытаюсь вспомнить все, что было в тот вечер, мне кажется, что она была укутана с головы до ног во что-то дымчатое и прозрачное, как луна в полнолуние или как голубые колокольчики в лесу, когда смотришь на них немножко издали. Ты мне не поверишь, но я очень отчетливо разглядел её лицо, так как долго смотрел ей в глаза. Они тоже были голубые, как голубое пламя в камине, если там горит дерево, особенно старое корабельное дерево, в котором есть примесь соли или меди. Лицо её было полузакрыто прядями волос, ниспадавшими на хрупкие плечи. Я забыл обо всем на свете. Я был совершенно один, маленький, уродливый, нелепый человеческий звереныш, смотрящий, как во сне, в эти странные, неземные глаза. Мы оба не шевелились: в её лице я не прочел и намека на то, что она меня знает, признаёт, осуждает или боится. Но по мере того как я смотрел в её глаза, – не знаю, как тебе это описать, – я ощутил еле уловимую перемену в её взгляде. Представь себе, что ты смотришь летним вечером на море из высокого окна или с края скалы, и вдруг из синевы вспорхнут – и снова исчезнут в ней – морские птицы. Мы, ничтожные смертные, умеем улыбаться одними глазами. Но у нее была какая-то особая улыбка, которая предназначалась только мне. Наверно, ангелы с небес так улыбались Иакову ^[132], который спал, положив голову на камень. Да и они, наверно, не часто так улыбаются.

Какой-то внутренний голос говорил мне, что она не испытывает ко мне неприязни. И в то же время она молила меня больше не приходить и не вторгаться в её убежище. Что она делала в этом мире? Насколько одинока была? Где и с кем бывала, когда не приходила на поле около дома миссис Лам? Этого я не знаю. Она как бы хотела мне поведать, что не желает мне зла и молит не преследовать её больше. И если подумать, то и действительно, какое я имел на это право, не говоря уже о том, что это было более чем невоспитанно? Потом она исчезла.

– Совсем исчезла? – воскликнула Летиция, опустив голову.

– Видишь ли, спрятаться в сумерках в тени под деревьями было нетрудно, а кроме того, вдоль поля шла густая изгородь. Да, дорогая, она исчезла, и с тех пор я не видел ни её, ни кого-либо на нее похожего… Вот видишь, – заключил мистер Болсовер, – как я тебе и говорил, сказки не получилось.

Моргая, будто филин, разбуженный утренним солнцем, мистер Болсовер глядел на свою маленькую племянницу. Летиция молчала.

– Нет, это все-таки сказка, дядюшка Тим, – наконец проговорила она. – Как бы я хотела… Но не стоит об этом говорить. А что было потом? Что было с пугалом, со старым Джо, дядюшка Тим? Как он оказался тут?

– А-а, старик Джо! Старый мошенник! Дело в том, что я так и не мог забыть тот вечер. Спустя много-много лет, – к тому времени я уже был взрослым молодым человеком, лет этак двадцати, – я приехал погостить на пару дней к миссис Лам. Увы, и она постарела, и её кухарка тоже. Как только я смог выйти из дому, я направился к полю у леса. Время было предзакатное, как и тогда. И поверишь ли, там, на своем обычном месте, стоял, как ни в чем не бывало, старый Джо, только ячмень, который он охранял в то лето, был ему выше колен. И уж не знаю, в чем было дело – может быть, я сам изменился, может быть, фея давно покинула свое прежнее убежище, а может быть, старый Джо служил ей только лазейкой, чтобы она могла переходить из своего мира в наш… Кто может сказать?

Как бы то ни было, теперь старый Джо, – мистер Болсовер понизил голос, – был на вид такой же опустевший, покинутый и привыкший к одиночеству, как сейчас.

Наряжен он был по-новому, и, конечно, на нем была немыслимо старая черная шляпа, какую мог носить разве что мистер Гайавата-Лонгфелло ^[133]. Такую шляпу мог носить только поэт, и то не всякий, а тот, у которого есть большущая белая борода. Как ты думаешь, что я сделал?

– Надеюсь, ты не украл его, дядюшка Тим?

– Нет, Летиция. Гораздо хуже – я пошел и купил его, хотя «купил» – не совсем точное слово. Я пошёл пряма к старому фермеру, фермеру Джонсу. Он был такой же грузный и краснолицый, как и раньше, но бакенбарды у него совсем поседели. Я спросил его, сколько он хочет за свое старое пугало с ячменного поля. Я добавил, что мальчишкой был знаком со старым Джо и мы даже были большие друзья. Фермер, тучный, как морж, сидел в кресле на кухне и смотрел на меня своими черными, хитро поблескивающими глазами, словно я был сумасшедший. «Ну и насмешил ты меня. Вот уж начудил, так начудил!» – произнес он наконец. И сколько, ты думаешь, он запросил?

Летиция задумалась, глядя в землю; но, судя по тому, как часто она моргала, сосредоточиться ей не удавалось.

– Фунтов пять? – предположила она. – Или это чересчур дорого, дядюшка Тим? Даже за старого Джо? – Ей показалось, что старый мистер Болсовер не слышит её, погрузившись в какие-то свои мысли, и, пытаясь вернуть его к предмету их разговора, она добавила: – Но за такое прекрасное пугало это ведь очень дешево!

– Нет, дорогая, не угадала. Ни о каких деньгах речь не шла. Не только о пяти фунтах – даже о двух пенсах. Фермер сказал: «Отдай мне свою трубку, да набей её покрепче табачком, – и забирай его со всеми потрохами». Вот я и забрал его. И рад, что не за деньги.

– И я, – сказала Летиция. – Трубка – это не так обидно, как деньги, правда ведь, дядюшка Тим? А фея… ты так больше и не видел её?

– В точном смысле этого слова – не видел. Но вопрос, по-моему, в том, что именно мы разумеем, когда говорим – «видеть». Словами это объяснить невозможно. Как тебе кажется?

– Мне тоже кажется, что невозможно, – согласилась Летиция, тряхнув головой, и снова замолчала.

Низкий дом с широкими окнами, утопающий в море цветущего клематиса и жасмина, притаился на солнцепеке у них за спиной и как бы все время прислушивался к их разговору. Крошечные бабочки, похожие на лоскутки голубого неба, порхали и кружились над цветами. Звон колоколов, доносившийся сквозь лесок с высокой каменной колокольни деревенской церкви, приглушенно и торжественно плыл в летнем воздухе. Во всей этой картине было столько покоя, что казалось, будто мир вокруг остановился и застыл.

А невдалеке, в тени бледно-зеленых ив, в своем черном, потертом сюртуке и в немыслимой шляпе, надвинутой на один глаз, стояло пугало, подняв вверх тощую руку. Оно стояло совершенно неподвижно, и было похоже, что оно ни в ком не нуждается. Может быть, в свое время оно и служило кому-то убежищем (как убежден был старый мистер Болсовер, если только все это ему не привиделось), но кто бы ни был этот временный гость, он давно уже покинул свой приют.

Летиция, подняв голову, пристально посмотрела дядюшке в лицо.

– Мне кажется, дядюшка Тим, – сказала она чуть слышно, – мне кажется, – только ты не сердись на меня, если я тебе скажу, – но, по-моему, ты был немножко влюблен в эту фею. Разве не так, дядюшка Тим? Ну скажи!

В ответ мистер Болсовер только вздохнул и продолжал сидеть, жмурясь от яркого солнца.

– Какой божественный аромат! – пробормотал он себе под нос. – Яблочная шарлотка! Перебивает даже запах гвоздики… Вот что я скажу, Летиция: мы что-то засиделись. Пора нам размять наши старые кости. Пойдем-ка спросим Старого Джо.

Д. ТОЛКИН

Фермер Джайлс из Хэма, или, на простонародном языке, Возвышение и удивительные приключения фермера Джайлса, господина Ручного Ящера, графа Ящерного и короля Малого Королевства

ПРЕДИСЛОВИЕ

До наших дней дошли всего лишь немногочисленные отрывочные сведения об истории Малого Королевства; но, по чистой случайности, сохранились данные относительно его происхождения: вероятно, они скорее легендарные, чем достоверные, ибо эти данные, очевидно, представляют собой более позднюю компиляцию, изобилующую чудесами.

Источник этой компиляции следует искать не в достоверных документах, но в народных песнях, на которые часто ссылается автор. Для него события, о которых он повествует, происходят в далеком прошлом, – тем не менее, можно подумать, что он сам жил на территории Малого Королевства. Он проявляет точное знание географии (хотя эта наука не является его сильной стороной), касающееся только данной страны, и в то же время оказывается в полном неведении относительно земель, лежащих к северу или к западу от нее.

Оправданием для перевода этой любопытной истории с весьма скудной латыни на современный язык Соединенного Королевства может служить то обстоятельство, что они дает некоторое представление о жизни Британии в темный период её истории, не говоря уже о том, что она проливает свет на происхождение некоторых труднообъяснимых названий данной местности.

Возможно, некоторые читатели найдут, что характер и приключения главного героя интересны сами по себе.

Границы Малого Королевства как во времени, так и в пространстве нелегко определить по тем скудным сведениям, которыми мы располагаем. С тех пор как в Британии высадился Брут ^[134], здесь сменилось множество королей и царств. Разделение на Локрин, Камбр и Альбанак ^[135] было только первым из многих последующих переделов. Так что из-за пристрастия мелких государств к независимости, с одной стороны, и стремления королей постоянно расширять свои владения, с другой, многие годы проходили в частой смене войны и мира, радостей и горестей, – именно так рассказывают нам историки о царствовании короля Артура ^[136]. Это было время неустановленных границ, когда люди имели возможность внезапно возвыситься – или пасть, а менестрели располагали весьма богатым материалом для своих песен и полной энтузиазма аудиторией. Вот к этим-то давним годам, вероятно после царствования короля Коля ^[137], но до короля Артура и Семи Английских королевств ^[138], нам следует отнести события, изложенные здесь; местом же действия является долина Темзы с экскурсом к северо-западу, к пределам Уэльса.

Столица Малого Королевства, очевидно, находилась, как и наша, в юго-восточной части, но протяженность его рубежей мы представляем себе смутно. Вероятно, они никогда не простирались далеко ни к западу по верхнему течению Темзы, ни к северу от Отмура; нельзя с уверенностью определить и восточную границу. В дошедших до нас отрывках легенды о Джордже, сыне Джайлса, и о его паже Суоветаври-диусе ^[139] (он же Суэт) имеются указания на то, что одно время аванпост против Среднего Королевства находился в Фартингоу. Но эта подробность не имеет никакого отношения к нашей истории, которая далее и предлагается читателю без изменений и без дальнейшего комментария, хотя пышный заголовок оригинала для удобства сокращен до простого: «Фермер Джайлс из Хэма».

***

Жил в средней части острова Британия человек, которого звали Эгидиус де Хэммо. Полностью его имя звучало так: Эгидиус Агенобарбус Юлиус Агрикола ^[140] де Хэммо. Ведь в те давно прошедшие времена именами людей наделяли щедро, а остров еще был благополучно разделен на множество королевств. Время тогда тянулось медленно, а людей было меньше, поэтому большинство из них было чем-нибудь примечательно. Однако те годы давно миновали, и я в моем повествовании буду называть этого человека коротко, как это принято у простых людей. Итак, звали его фермер Джайлс из Хэма, и была у него рыжая борода. Жил он в деревне, но в те времена деревни еще сохраняли свою независимость, а их жители были люди гордые.

Была у фермера Джайлса собака. Звали её Гарм. Собакам приходилось довольствоваться короткими именами, взятыми из местных наречий: книжную латынь приберегали для благородных. Гарм не владел даже вульгарной латынью, зато, как и большинство собак того времени, он умел пользоваться грубым простонародным языком, чтобы задираться, хвастаться и подольщаться. Задирал он нищих и прохожих, которым случалось забрести на чужую землю; хвастал перед другими собаками, а подольщался и подлизывался к своему хозяину. Гарм гордился Джайлсом и в то же время боялся его: ведь фермер умел задираться и хвастать еще почище.

Время тогда текло без всякой. спешки или суеты. Ведь суета к делу не имеет никакого отношения. Люди спокойно делали свое дело, они успевали и потрудиться, и потолковать. А потолковать тогда было о чем, потому что памятные события случались часто. Но к моменту начала этой истории в Хэме давно уже не происходило никаких памятных событий. И это вполне устраивало фермера Джайлса: человек он был медлительный, поглощенный своими делами, привычки его давно устоялись. По его словам, у него был хлопот полон рот, он постоянно заботился о хлебе насущном, а вернее, о собственном удобстве и благополучии, как до него его отец. Гарм помогал хозяину. Никто из них и думать не думал о том большом мире, который простирался за их землями, за деревней и за ближайшим рынком.

А этот большой мир существовал. Неподалеку от деревни находился лес, а к западу и к северу располагались Дикие Горы и гибельные болота горной страны. Там происходило много удивительного, например разгуливали великаны, грубые, неотесанные, а порой и опасные. Особенно один, который был больше и глупее остальных. Я не нашел в исторических хрониках его имени, но это неважно. Был он громадный, разгуливал тяжелой поступью и всегда носил палку величиной с дерево. Вязы, попадавшиеся ему на пути, он приминал, точно высокую траву, дороги он разрушал, сады опустошал: ведь его ножищи протаптывали ямы, глубокие, как колодцы. Наступит нечаянно на какой-нибудь дом – тут и дому конец. Куда бы он ни шел, он сокрушал все на своем пути, потому что голова его возвышалась над всеми крышами и ничуть не заботилась о том, что творят ноги. Кроме того, он страдал близорукостью и был туг на ухо. К счастью, жил он далеко, в Диком Краю, и лишь случайно забредал в населенные людьми земли. Далеко в горах стоял его полуразрушенный дом, но мало кто дружил с великаном – по причине его глухоты и глупости, да и великанов кругом было мало. Он имел обыкновение разгуливать сам по себе в Диких Горах и в безлюдных районах у их подножия.

Однажды в погожий летний денек этот великан вышел погулять. Он бесцельно бродил, производя в лесах великие разрушения. Вдруг он заметил, что солнце уже садится – значит, приближается время ужина. Тут-то он и обнаружил, что заблудился и попал в совершенно незнакомую местность. Он все шел и шел неведомо куда, пока совсем не стемнело. Тогда он присел и стал ждать, когда взойдет луна. Затем пошел дальше при лунном свете – большими шагами, потому что хотел скорее попасть домой. Там у него на огне был оставлен лучший медный котел, и великан боялся, что дно прогорит. Но горы остались позади, и он уже вступил в населенные людьми земли. Он бродил теперь в окрестностях фермы Эгидиуса Агено-барбуса Юлиуса Агриколы возле деревни, в просторечии называвшейся Хэм.

Ночь выдалась ясная. Коровы паслись в поле, а пес фермера убежал по своим делам. Гарм любил лунный свет и кроликов. У него, разумеется, и в мыслях не было, что великан тоже вышел на прогулку. Тогда он, конечно, имел бы основание уйти со двора без разрешения, но еще больше оснований у него было бы остаться дома и притаиться на кухне. Великан вступил на поле фермера Джайлса около двух часов ночи.

Он сломал изгородь, стал топтать посевы и мять скошенную траву. За пять минут он навредил больше, чем королевская охота за пять дней.

Гарм услышал чью-то тяжелую поступь на берегу: ТОП… ТОП… ТОП, – и помчался к западному склону пригорка, на котором стоял дом: он хотел узнать, что происходит. Вдруг он заметил великана, который шагал прямо через реку и наступил ногой на Галатею, любимую Джайлсову корову. Корова расплющилась, точно черный таракан под ногой фермера. Для Гарма это было уже слишком. Он взвыл от ужаса и стремглав бросился домой. Он даже позабыл, что бегал гулять без разрешения: примчался под окно хозяйской спальни, завыл и залаял. Ему долго не отвечали: не так-то легко было разбудить фермера Джайлса.

– Караул! Караул! – лаял Гарм.

Окно вдруг распахнулось, и оттуда вылетела пустая бутылка.

– У-у-у! – Пес привычно увернулся. – Караул! Караул!

Тут из окна высунулась голова фермера:

– Проклятый пес! Ты что это вытворяешь?

– Ничего, – ответил Гарм.

– Я тебе покажу – ничего! Погоди, вот я утром шкуру с тебя спущу! – пригрозил фермер, захлопывая окно.

– Караул! Караул! – не унимался пес.

Джайлс снова высунулся из окна.

– Будешь еще шуметь – убью! – пообещал он. – Что это с тобой приключилось, дурак ты этакий?

– Со мной-то ничего, – отвечал пес, – а вот с тобой кое-что приключилось.

– Ты это о чем? – Джайлс несколько опешил, несмотря на всю свою ярость: никогда прежде Гарм с ним так дерзко не разговаривал.

– Великан по твоим полям бродит, громадный великан, прямо сюда идет, – сообщил пес. – Караул! Овец твоих топчет. На бедняжку Галатею наступил, и она теперь плоская, точно коврик у двери. Караул! Все твои изгороди сокрушил и вытаптывает твой урожай. Поживей – и смелей, хозяин, иначе у тебя ничего не останется! Кара-у-у-ул! – Гарм завыл.

– Заткнись! – Фермер захлопнул окно. – Господи боже! – сказал он про себя, весь дрожа, хотя ночь выдалась теплая.

– Ложись-ка снова спать, не будь дурнем, – посоветовала жена. – А утром утопи ты эту собаку. Собака лает – ветер носит, они что угодно наговорят, когда попадутся на бродяжничестве или на воровстве.

– Может, и так, Агата, – сказал он, – а может, и не так. Но что-то в поле действительно происходит, если Гарм собака, а не кролик. Очень уж он перепугался. С чего бы ему явиться сюда и поднять шум, ведь он мог тихонько прошмыгнуть через заднюю дверь, а утром получил бы свое молоко!

– Не трать времени на споры, – посоветовала жена. – Раз уж веришь псу, так выполняй его совет: поживей, да смелее!

– Сказать-то легче, чем сделать, – поежился фермер. Ведь он не совсем поверил Гарму. Не очень хотелось верить в великанов среди ночи.

Но собственность есть собственность; и фермер Джайлс не особенно церемонился с теми немногими бродягами, которые забредали в его владения. Он натянул штаны, пошел на кухню и снял со стены мушкетон ^[141]. Вы, может, спросите, что это такое. Говорят, именно такой вопрос однажды задали четверым ученым клирикам из Оксенфорда ^[142], и они, немного подумав, ответили: «Мушкетон – это короткоствольное ружье с широким раструбом, стреляет на небольшом расстоянии сразу несколькими пулями; из такого ружья можно попасть, не особенно тщательно прицеливаясь. (Ныне в цивилизованных странах вытеснен другими видами огнестрельного оружия.)»

Как бы то ни было, мушкетон фермера Джайлса действительно заканчивался широким раструбом, наподобие рога, а стрелял он не пулями, но всем, чем только его ни заряжали. Однако мушкетон не поразил еще ни одной цели, потому что фермер заряжал его редко, а уж затвор и вовсе никогда не спускал. Страна эта не была еще цивилизована, и пока ничто не вытеснило мушкетона: только этот вид огнестрельного оружия там и имелся, да и то попадался редко. Люди предпочитали лук со стрелами, а порох чаще использовали для фейерверка.

Итак, фермер Джайлс снял со стены мушкетон и зарядил его порохом на тот случай, если понадобятся крайние меры, а в широкий конец напихал гвоздей, обрывков проволоки, глиняных черепков, костей, камешков и прочее. Потом натянул высокие сапоги, куртку – и вышел через огороды.

Луна висела низко-низко, он видел только длинные черные тени кустов и деревьев, но слышал ужасный топот.

ТОП… ТОП… ТОП – доносилось со склона пригорка. Что бы ни говорила Агата, не хотелось ему действовать ни живей, ни смелей, но о своей собственности он тревожился гораздо больше, чем о своей шкуре. И вот, чувствуя странную пустоту в желудке, он направился к вершине пригорка.

Тут над пригорком показалось лицо великана, бледное в лунном свете, мерцающем в его огромных круглых глазах. Ноги его были еще далеко внизу, вытаптывая поля на склоне. Лунный свет бил великану в глаза, и он не замечал фермера, зато фермер Джайлс прекрасно его разглядел и перепугался до полусмерти. Не долго думая, он дернул затвор – и мушкетон с оглушительным треском разрядился. К счастью, он был более или менее нацелен в безобразное лицо великана. Вылетело все, чем фермер набил ствол: камешки, кости, черепки, обрывки проволоки, гвозди. Поскольку расстояние в самом деле было небольшим, то случайно, а не по воле фермера, много чего попало прямо в великана: один черепок угодил ему в глаз, а большой гвоздь проткнул нос.

– Проклятие! – воскликнул великан со свойственной ему грубостью. – Меня кто-то ужалил!

Выстрела он и не услышал (он же был глухой!), а вот гвоздь ему не понравился. Давно уже ни одно насекомое не могло прокусить его толстую кожу, но он слыхал, что где-то на востоке, на болотах, водятся стрекозы, которые кусаются, точно клещи.

– Гнилая здесь местность, это точно, – сказал он. – Не пойду я сегодня дальше.

Он подобрал парочку овец, чтобы съесть их дома, и отправился назад через реку, огромными шагами двигаясь к западу. Теперь он нашел дорогу домой, но дно котла совсем прогорело.

А фермер Джайлс, которого выстрел опрокинул на землю, лежал на спине, глядя в небо, и ждал, что великан, проходя мимо, наступит на него. Но ничего подобного не случилось, и он услышал, как топот замирает вдали:

ТОП…

топ…

топ.

Тогда он поднялся, потер плечо и подобрал мушкетон. И вдруг услышал крики толпы, которая его приветствовала.

Оказалось, что большая часть населения Хэма смотрела в окна, а некоторые оделись и вышли (после того как великан удалился). Теперь они с криками взбегали на пригорок.

Как только жители деревни услышали ужасный топот великана, многие тут же поплотнее закутались в одеяла, а кое-кто залез под кровать. Но Гарм и гордился своим хозяином, и боялся его. Он считал, что хозяин в гневе и ужасен, и великолепен, и был убежден, что великан подумает то же самое. И когда он увидел, что Джайлс выходит из дому с мушкетоном (как правило, это было признаком сильного гнева!), он с лаем помчался по деревне, крича:

– Вставайте! Вставайте! Выходите! Все выходите и посмотрите, какой великий человек мой хозяин! Сейчас он будет стрелять в великана за нарушение границ. Выходите!

Вершина пригорка была видна почти из всех домов. Когда над ней показалось лицо великана, все перепугались и затаили дыхание. Все думали, что это чересчур и что Джайлсу с великаном не справиться. Но тут прогремел выстрел, великан вдруг повернулся и зашагал прочь, а люди от изумления и радости громко закричали, приветствуя Джайлса. Гарм лаял так, что у него едва не оторвалась голова.

– Ура! – кричали все. – Великана проучили! Эгидиус ему показал! Теперь великан помрет – и поделом ему!

Снова все хором закричали «ура». И взяли себе на заметку, что Джайлсов мушкетон и в самом деле стреляет. В деревенских трактирах прежде обсуждали этот вопрос. Теперь же все стало ясно, и никто больше не осмеливался забредать на землю фермера Джайлса.

Когда опасность миновала, отдельные храбрецы отважились взобраться на пригорок и пожать руку фермеру Джайлсу. Кое-кто – священник, кузнец, мельник и еще два-три значительных лица – похлопал его по спине. Ему это не понравилось (плечо ведь сильно болело), но он счел себя обязанным пригласить их к себе. На кухне все уселись в кружок, пили за его здоровье и громко его расхваливали. Он не скрывал зевоту, но гости не обращали на это внимания, пока не кончилась выпивка. Когда выпили по второй, а фермер – третью, он окончательно почувствовал себя храбрецом, а когда все выпили по три (а Джайлс – пять или шесть), он почувствовал себя именно таким смельчаком, каковым считал его Гарм.

Расстались добрыми друзьями, фермер от души похлопал гостей по спине. Руки у него были большие, красные и сильные, так что он отыгрался.

На другой день он обнаружил, что, чем дальше распространяется слух о его подвиге, тем большим количеством подробностей он обрастает. Джайлс стал значительной фигурой в округе. К середине следующей недели новость дошла до деревень, лежащих за двадцать миль вокруг. Он стал Героем Округи и находил это чрезвычайно приятным. В ближайший базарный день ему поднесли столько вина, что хоть лодку пускай, и он вернулся домой, распевая старинные песни о героях.

Наконец о событии прослышал сам король. В те счастливые времена столица этого государства (Среднего Королевства) была расположена примерно в двадцати лигах от Хэма, а при дворе, как правило, не больно обращали внимание на то, что происходит в захолустной провинции. Но столь скорое изгнание такого вредного великана стоило внимания и некоторой учтивости. И по прошествии надлежащего времени, месяца через три, к празднику святого Михаила ^[143], король направил в Хэм послание, начертанное красными чернилами на белом пергаменте. В нем выражалось монаршее удовлетворение поведением «преданного нам подданного, нашего возлюбленного Эгидиуса Агенобарбуса Юлиуса Агриколы де Хэммо». Подпись была в виде красной кляксы, а ниже придворный писец вывел затейливым почерком: «Я, АВГУСТ БОНИФАЦИЙ АМБРОЗИЙ АУРЕЛИАН, БЛАГОЧЕСТИВЫЙ И ДОСТОСЛАВНЫЙ ГОСУДАРЬ, БАЗИЛЕВС И ПОВЕЛИТЕЛЬ СРЕДНЕГО КОРОЛЕВСТВА, РУКУ ПРИЛОЖИЛ» ^[144].

К посланию была прикреплена большая красная печать, что говорило о несомненной подлинности документа. Большую радость доставил он Джайлсу, им восхищались все соседи, особенно когда обнаружилось, что каждого, кто желает полюбоваться этим документом, фермер охотно приглашал к столу и угощал на славу.

Еще лучше грамоты был присланный вместе с нею подарок. Король пожаловал фермеру пояс и длинный меч. Сказать по правде, сам король никогда этим мечом не пользовался. Он принадлежал королевской семье и с незапамятных времен висел в оружейной. Хранитель королевского оружия не мог сказать, как он туда попал и для чего предназначен. При дворе такие тяжелые мечи без украшений как раз вышли из моды, потому-то король и подумал, что для подарка неотесанному деревенщине он будет в самый раз. Фермер Джайлс был в восторге, а слава его сильно возросла.

Джайлса очень радовал такой поворот событий. И Гарма тоже. Пса так и не выпороли. Джайлс был, в общем, справедливый человек, в глубине души он отдавал должное Гарму, хотя никогда не говорил об этом вслух. Он все еще награждал собаку нелестными эпитетами и при случае швырял в Гарма тяжелые предметы, зато стал закрывать глаза на его самовольные отлучки. Теперь Гарм свободно бегал по полям. Дела у фермера пошли в гору, счастье ему улыбалось. Осень и начало зимы прошли благополучно. Все шло прекрасно, пока не явился дракон.

Ко времени описываемых событий драконы уже стали редкостью на острове. Вот уже много лет в Среднем Королевстве Августа Бонифация не встречали ни одного дракона. Конечно, к западу и к северу попадались топкие болота и ненаселенные горы, но они находились очень далеко. Некогда в тех местах обитало множество разных драконов, и они делали дальние набеги. Но в те времена Среднее Королевство славилось отвагой королевских рыцарей, и было убито и тяжело ранено так много странствующих драконов, что остальные перестали летать в том направлении.

Еще остался обычай подавать королю драконий хвост на рождественский обед ^[145]; ежегодно выбирали рыцаря для охоты на дракона. Предполагалось, что в день святого Николая он отправлялся на охоту ^[146], а к рождеству возвращался с драконьим хвостом. Но уже много лет королевский повар готовил к рождеству поддельный драконий хвост: огромный торт из тертого миндаля с чешуей из жженого сахара. Под музыку скрипок и труб избранный рыцарь относил торт в праздничный зал. Поддельный драконий хвост съедали на сладкое после рождественского обеда, и все уверяли (чтобы сделать приятное повару), что на вкус он гораздо лучше настоящего.

Так обстояло дело, когда снова появился настоящий дракон. И все из-за того великана. После своего приключения он частенько разгуливал по горам, навещая живущих в разных местах родственников, – гораздо чаще, чем обычно, и много чаще, чем им этого хотелось. Дело в том, что он все пытался одолжить у кого-нибудь большой медный котел. Удавалось ему это или нет, но он усаживался и нескладно и нудно рассказывал о прекрасной стране, лежащей далеко на востоке, и обо всяких чудесах большого мира. Он ведь воображал себя великим и отважным путешественником.

– Прекрасная местность, – говорил он, – земля ровная, почва мягкая, массу еды можно раздобыть: повсюду, знаете ли, коровы да овцы, заметить их легко, если глядеть хорошенько.

– А как насчет людей? – спрашивали его.

– Ни одного я не видел, – отвечал он. – Ни одного рыцаря там не видать и не слыхать, дорогие мои. Только возле реки какие-то мухи водятся – ужасно больно жалятся.

– Что ж ты туда не вернешься? – удивлялись родственники. – Там бы и остался!

– Недаром ведь говорится, что лучше всего дома, – отвечал он. – Но я, возможно, туда схожу, если будет настроение. Во всяком случае, я-то уже там побывал – этим ведь не каждый может похвастаться. А вот медный котел…