Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

– А что это такое – чувствительная особа? – спросила Петарда у Римской Свечи.

– Это тот, кто непременно будет наступать другим на мозоли, если он сам от них страдает, – шепнула Римская Свеча на ухо Петарде, и та чуть не взорвалась со смеху.

– Над чем это вы смеетесь, позвольте узнать? – осведомилась Ракета. – Я же не смеюсь.

– Я смеюсь, потому что чувствую себя счастливой, – отвечала Петарда.

– Это весьма эгоистическая причина, – сердито промолвила Ракета. – Какое вы имеете право чувствовать себя счастливой? Вам следовало бы подумать о других. Точнее, вам следовало бы подумать обо мне. Я всегда думаю о себе и от других жду того же. Это называется отзывчивостью, а отзывчивость – высокая добродетель, и я обладаю ею в полной мере. Допустим, что сегодня со мной что-нибудь случится. Представляете, какое это будет несчастье для всех! Принц и Принцесса уже никогда не смогут быть счастливы, и вся их супружеская жизнь пойдет прахом. А что до Короля, то он, я знаю, не оправится после такого удара. Право, стоит мне подумать о том, сколь ответственно занимаемое мною положение, и я едва удерживаюсь от слез.

– Если вы хотите доставить другим удовольствие, – вскричала Римская Свеча, – так уж постарайтесь хотя бы не отсыреть!

– Ну конечно, – воскликнул Бенгальский Огонь, который уже несколько воспрял духом, – это же подсказывает простой здравый смысл!

– «Простой здравый смысл»! – возмущенно фыркнула Ракета. – Вы забываете, что я совсем не простая, а весьма замечательная. Здравым смыслом может обладать кто угодно при условии отсутствия воображения. А у меня очень богатое воображение, потому что я никогда ничего не представляю себе таким, как это есть на самом деле. Я всегда представляю себе все совсем наоборот. А насчет того, чтобы бояться отсыреть, то здесь, по-видимому, никто не в состоянии понять, что такое эмоциональная натура. По счастью, меня это мало трогает. Сознание моего неоспоримого превосходства над всеми – вот что меня поддерживает в течение всей жизни, а это качество я всегда развивала в себе по мере сил. Но ни у кого из вас нет сердца. Вы смеетесь и веселитесь, словно Принц и Принцесса и не думали сочетаться браком.

– Ну и что! – воскликнул маленький Огненный Шар. – А почему бы нет? Это же самое радостное событие, и, поднявшись в воздух, я непременно сообщу о нем звездам. Вот увидите, они будут подмигивать мне, когда я шепну им, как прелестна Принцесса.

– Боже! Какой тривиальный взгляд на вещи! – сказала Ракета. – Но ничего другого я и не ждала. В вас же решительно ничего нет – одна пустота. А что, если Принц и Принцесса поселятся где-нибудь в сельской местности, и, может статься, там будет протекать глубокая река, а у Принца и Принцессы может родиться сын, маленький белокурый мальчик с фиалковыми глазами, как у отца, и, быть может, он пойдет однажды погулять со своей няней, и няня заснет под большим кустом бузины, а маленький мальчик упадет в глубокую реку и утонет? Какое страшное горе! Несчастные отец и мать – потерять единственного сына! Это ужасно! Я этого просто не переживу.

– Но они же еще не потеряли своего единственного сына, – сказала Римская Свеча. – Никакого несчастья с ними еще не произошло.

– А разве я говорила, что они потеряли? – возразила Ракета. – Я сказала только, что они могут потерять.

Если бы они уже потеряли единственного сына, не было бы никакого смысла об этом говорить. Снявши голову, по волосам не плачут, и я терпеть не могу тех, кто не придерживается этого правила. Но когда я думаю о том, что Принц и Принцесса могут потерять своего единственного сына, меня это, разумеется, чрезвычайно удручает.

– Что верно, то верно! – вскричал Бенгальский Огонь. – По правде говоря, такой удрученной особы, как вы, мне еще никогда не доводилось видеть.

– А мне никогда еще не доводилось видеть такого грубияна, как вы, – сказала Ракета. – И вы совершенно не способны понять моего дружеского расположения к Принцессе.

– Да ведь вы даже не знакомы с ней, – буркнула Римская Свеча.

– А разве я сказала, что я с ней знакома? – возразила Ракета. – Позвольте вам заметить, что я никогда не стала бы её другом, будь я с ней знакома. Это очень опасная вещь – хорошо знать своих друзей.

– Всё же вы бы лучше постарались не отсыреть, – сказал Огненный Шар. – Вот что самое главное.

– Для вас, конечно, это самое главное, можно не сомневаться, – возразила Ракета, – а я вот возьму и заплачу, если мне захочется. – И она и вправду залилась самыми настоящими слезами, и они, словно капли дождя, побежали по её палке и едва не затопили двух маленьких жучков, которые только что задумали обзавестись своим домом и подыскивали хорошее сухое местечко.

– Должно быть, это действительно очень романтическая натура, – сказал Огненный Фонтан, – ведь она плачет абсолютно без всякой причины. – И он испустил тяжелый вздох, вспомнив свою сосновую дощечку.

Но Римская Свеча и Бенгальский Огонь были очень возмущены и долго восклицали во весь голос:

– Вздор! Вздор! – Они были чрезвычайно здравомыслящие особы, и когда им что-нибудь приходилось не по вкусу, они всегда говорили, что это вздор.

Тут взошла луна, похожая на сказочный серебряный щит, и на небе одна за другой зажглись звезды, а из дворца долетели звуки музыки.

Принц и Принцесса открыли бал, и танец их был так прекрасен, что высокие белые лилии, желая полюбоваться ими встали на цыпочки и заглянули в окна, а большие красные маки закивали в такт головами.

Но вот пробило десять часов, а потом одиннадцать и наконец двенадцать, и с последним ударом часов, возвестившим полночь, все вышли из дворца на веранду, а Король послал за Королевским пиротехником.

– Повелеваю зажечь фейерверк, – сказал Король, и Королевский пиротехник отвесил низкий поклон и направился в глубину сада. За ним следовали шесть помощников, каждый из которых нес горящий факел, прикрепленный к концу длинного шеста, и это было поистине величественное зрелище.

«Пшш! ПшшЬ – зашипел, воспламеняясь, Огненный Фонтан.

«Бум! Бум!» – вспыхнула Римская Свеча.

А за ними и Шутихи заплясали по саду, и Бенгальские Огни озарили все алым блеском.

– Прощайте! – крикнул Огненный Шар, взмывая ввысь и рассыпая крошечные голубые искорки.

«Хлоп! Хлоп!» – вторили ему Петарды, которые веселились от души. Все участники фейерверка имели большой успех, за исключением Замечательной Ракеты. Она настолько отсырела от слез, что её так и не удалось запустить. Самой существенной частью её был порох, и он намок, и от него не было никакого толку. А все бедные родственники Ракеты, которых она даже никогда не удостаивала разговором, разве что презрительной усмешкой, взлетели к небу и распустились волшебными огненными цветами на золотых стеблях.

– Ура! Ура! – закричали Придворные, а маленькая Принцесса засмеялась от удовольствия.

– Вероятно, они приберегают меня для особо торжественного случая, – сказала Ракета. – Это несомненно так. – И она исполнилась еще большего высокомерия.

На следующий день в сад пришли слуги, чтобы привести его в порядок.

– По-видимому, это делегация, – сказала Ракета. – Надо принять их так, чтобы не уронить своего достоинства. – И она задрала нос кверху и сердито нахмурилась, делая вид, что размышляет о весьма важных материях. Но слуги даже не заметили её и уже собрались уходить, когда она случайно попалась на глаза одному из них.

– Гляньте! – крикнул этот слуга. – Тут какая-то негодная ракета! – И он швырнул её за ограду в канаву.

– НЕГОДНАЯ Ракета? НЕГОДНАЯ Ракета? – воскликнула она, перелетая через ограду. – Этого не может быть! ПРЕВОСХОДНАЯ Ракета – вот что, должно быть, сказал этот человек. НЕГОДНАЯ и ПРЕВОСХОДНАЯ звучат почти одинаково, да, в сущности, очень часто и означают одно и то же. – И с этими словами она шлепнулась прямо в грязь. – Не очень-то приятное место, – сказала она, – но это, без сомнения, какой-нибудь модный лечебный курорт, и они отправили меня сюда для укрепления здоровья. Что говорить, нервы у меня действительно расшатаны, и отдых мне крайне необходим.

Тут к ней подплыл маленький Лягушонок с блестящими, как драгоценные камни, глазами, одетый в зеленый пятнистый мундир.

– А! Что я вижу! К нам кто-то прибыл! Что же, в конце концов, грязь – лучшее, что есть на свете. Дайте мне хорошую дождливую погоду и канаву, и я буду вполне счастлив. Как вы полагаете, к вечеру соберется дождь? Я все-таки не теряю надежды, хотя небо синее и на нем ни облачка. Такая обида!

– Кхе! Кхе! – произнесла Ракета и раскашлялась.

– Какой у вас приятный голос! – воскликнул Лягушонок. – Он очень напоминает кваканье, а разве кваканье не самая приятная музыка на свете? Сегодня вечером вы услышите выступление нашего хора. Мы сидим в старом утином пруду, что возле фермерского дома, и как только всходит луна, начинаем наш концерт. Это нечто настолько умопомрачительное, что никто не может уснуть – все слушают нас. Да не далее как вчера жена фермера говорила своей матушке, что она из-за нас не сомкнула глаз всю ночь. Очень приятно сознавать, что ты пользуешься таким признанием, – это доставляет большое удовлетворение.

– Кхе! Кхе! – сердито кашлянула Ракета. Она была очень раздосадована тем, что ей не дают вымолвить ни слова.

– Нет, в самом деле, какой восхитительный голос! – продолжал Лягушонок. – Я надеюсь, что вы посетите наш утиный пруд. Я отправляюсь на поиски своих дочерей. У меня шесть красавиц дочерей, и я очень боюсь, как бы их не увидела Щука. Это настоящее чудовище, она позавтракает ими и глазом не моргнет. Итак, до свидания. Наша беседа доставила мне огромное удовольствие, поверьте.

– По-вашему, это называется беседой? – сказала Ракета. – Только вы один и говорили все время, не закрывая рта. Хорошая беседа!

– Кто-то же должен слушать, – возразил Лягушонок, – а говорить я люблю сам. Это экономит время и предупреждает разногласия.

– Но я люблю разногласия, – сказала Ракета.

– Ну что вы, – миролюбиво заметил Лягушонок. – Разногласия нестерпимо вульгарны. В хорошем обществе все придерживаются абсолютно одинаковых взглядов. Еще раз до свидания, я вижу вдали моих дочерей. – И маленький Лягушонок поплыл прочь.

– Вы чрезвычайно нудное создание, – сказала Ракета, – и очень дурно воспитаны. Я не выношу тех, кто, подобно вам, все время говорит о себе, в то время как другому хочется поговорить о себе. Как мне, например. Я это называю эгоизмом, а эгоизм – чрезвычайно отталкивающее свойство, тем более для особ моего склада, – ведь общеизвестно, что у меня очень отзывчивая натура. Словом, вам бы следовало взять с меня пример, едва ли вам встретится еще когда-нибудь образец, более достойный подражания. И раз уж представился такой счастливый случай, я бы посоветовала вам воспользоваться им, ибо в самом непродолжительном времени я отправляюсь ко двору. Если хотите знать, я в большом фаворе при дворе: не далее как вчера Принц и Принцесса сочетались браком в мою честь. Вам это, конечно, никак не может быть известно, поскольку вы типичный провинциал.

– Нет никакого смысла говорить ему все это, – сказала Стрекоза, сидевшая на верхушке длинной коричневой камышины, – Совершенно никакого смысла, ведь он уже уплыл.

– Тем хуже для него, – отвечала Ракета. – Я не собираюсь молчать только потому, что он меня не слушает, – мне-то что до этого. Я люблю слушать себя. Для меня это одно из самых больших удовольствий. Порой я веду очень продолжительные беседы сама с собой, и, признаться, я настолько образованна и умна, что иной раз не понимаю ни единого слова из того, что говорю.

– Тогда вам, безусловно, необходимо выступать с лекциями по Философии, – сказала Стрекоза и, расправив свои прелестные газовые крылышки, поднялась в воздух.

– Как это глупо, что она улетела! – сказала Ракета. – Я уверена, что ей не часто представляется такая возможность расширить свой кругозор.

Мне-то, конечно, все равно. Такие гениальные умы, как я, рано или поздно получают признание. – И тут она еще чуть глубже погрузилась в грязь.

Через некоторое время к Ракете подплыла большая Белая Утка. У нее были желтые перепончатые лапки, и она слыла красавицей благодаря своей грациозной походке.

– Кряк, кряк, кряк, – сказала Утка, – какое у вас странное телосложение! Осмелюсь спросить, это от рождения или результат несчастного случая?

– Сразу видно, что вы всю жизнь провели в деревне, – отвечала Ракета, – иначе вам было бы известно, кто я такая. Но я прощаю вам ваше невежество. Было бы несправедливо требовать от других, чтобы они были столь же выдающимися личностями, как ты сама. Вы, без сомнения, будете поражены, узнав, что я могу взлететь в небо и пролиться на землю золотым дождем.

– Велика важность, – сказала Утка. – Какой кому от этого прок? Вот если бы вы могли пахать землю, как вол, или возить телегу, как лошадь, или стеречь овец, как овчарка, тогда от вас еще была бы какая-нибудь польза.

– Я вижу, уважаемая, – воскликнула Ракета высокомерно-снисходительным тоном, – я вижу, что вы принадлежите к самым низшим слоям общества! Особы моего круга никогда не приносят никакой пользы. Мы обладаем хорошими манерами, и этого вполне достаточно. Я лично не испытываю влечения к полезной деятельности какого бы то ни было рода, а уж меньше всего – к такой, какую вы изволили рекомендовать. По правде говоря, я всегда придерживалась того мнения, что в тяжелой работе ищут спасения только те, кто ничего другого не умеет делать.

– Ну хорошо, хорошо, – сказала Утка, отличавшаяся покладистым нравом и не любившая препираться попусту. – О вкусах не спорят. Я буду очень рада, если вы решите обосноваться тут, у нас.

– Да ни за что на свете! – воскликнула Ракета. – Я здесь гость, почетный гость – и только. Откровенно говоря, этот курорт кажется мне довольно унылым местом. Тут нет ни светского общества, ни уединения. По-моему, это чрезвычайно смахивает на предместье. Я, пожалуй, возвращусь ко двору, ведь я знаю, что мне суждено произвести сенсацию и прославиться на весь свет.

– Когда-то я тоже подумывала заняться общественной деятельностью, – заметила Утка. – Очень многое еще нуждается в реформах. Не так давно я даже открывала собрание, на котором мы приняли резолюцию, осуждающую все, что нам не по вкусу. Однако не заметно, чтобы это имело какие-нибудь серьезные последствия. Так что теперь я целиком посвятила себя домоводству и заботам о своей семье.

– Ну а я создана для общественной жизни, – сказала Ракета, – так же как все представители нашего рода, вплоть до самых незначительных. Где бы мы ни появились, мы всегда привлекаем к себе всеобщее внимание. Мне самой пока еще ни разу не приходилось выступать публично, но когда это произойдет, зрелище будет ослепительное. Что касается домоводства, то от него быстро стареют и оно отвлекает от размышлений о возвышенных предметах.

– Ах! Возвышенные предметы – как это прекрасно! – сказала Утка. – Это напомнило мне, что я основательно проголодалась. – И она поплыла вниз по канаве, восклицая: – Кряк, кряк, кряк!

– Куда же вы? Куда? – взвизгнула Ракета. – Мне еще очень многое необходимо вам сказать. (Но Утка не обратила никакого внимания на её призыв.) Я очень рада, что она оставила меня в покое, – сказала Ракета. – У нее необычайно мещанские взгляды. – И она погрузилась еще чуть-чуть глубже в грязь и начала раздумывать о том, что одиночество – неизбежный удел гения, но тут откуда-то появились два мальчика в белых передниках. Они бежали по краю канавы с котелком и вязанками хвороста в руках.

– Это, вероятно, делегация, – сказала Ракета и постаралась придать себе как можно более величественный вид.

– Гляди-ка! – крикнул один из мальчиков. – Вон какая-то грязная палка! Интересно, как она сюда попала? – И он вытащил Ракету из канавы.

– ГРЯЗНАЯ Палка! – сказала Ракета. – Неслыханно! ГРОЗНАЯ Палка – хотел он, по-видимому, сказать. Грозная Палка – это звучит очень лестно. Должно быть, он принял меня за одного из Придворных Сановников.

– Давай положим её в костер, – сказал мальчик. – Чем больше дров, тем скорее закипит котелок.

И они свалили хворост в кучу, а сверху положили Ракету и разожгли костер.

– Но это же восхитительно! – воскликнула Ракета. – Они собираются запустить меня среди бела дня, так, чтобы всем было видно.

– Ну, теперь мы можем немножко соснуть, – сказали мальчики. – А когда проснемся, котелок уже закипит. – И они растянулись на траве и закрыли глаза.

Ракета очень отсырела и поэтому долго не могла воспламениться. Наконец её всё же охватило огнем.

– Ну, сейчас я взлечу! – закричала она, напыжилась и распрямилась. – Я знаю, что взлечу выше звезд, выше луны, выше солнца. Словом, я взлечу так высоко… Пшш? Пшш! Пшш! – И она взлетела вверх. – Упоительно! – вскричала она. – Я буду лететь вечно! Воображаю, какой я сейчас произвожу фурор.

Но никто её не видел. Тут она почувствовала странное ощущение, словно кто-то пощекотал её.

– А теперь я взорвусь! – закричала она. – И я охвачу огнем всю землю и наделаю такого шума, что целый год никто не будет говорить ни о чем другом. – И тут она и в самом деле взорвалась: бум! бум! бум! – вспыхнул порох. В этом не могло быть ни малейшего сомнения.

Но никто ничего не услышал, даже двое мальчиков – потому что они спали крепким сном.

Теперь от Ракеты осталась только палка, и она упала прямо на спину Гусыни, которая вышла прогуляться вдоль канавы.

– Господи помилуй! – вскричала Гусыня. – Кажется, начинает накрапывать… палками! – И она поспешно плюхнулась в воду.

– Я знала, что произведу сенсацию, – прошипела Ракета и погасла.

Р. СТИВЕНСОН

Волшебная бутылка

Жил на Гавайских островах человек, которого я назову Кеаве, потому что, сказать по правде, он и сейчас ещё жив и его имя должно остаться в тайне; а родился он неподалеку от Хонаунау, где покоится в пещере прах Кеаве Великого.

Это был человек бедный, храбрый и предприимчивый; он читал и писал не хуже школьного учителя, к тому же слыл отличнейшим моряком, плавал на пароходах, совершающих рейсы между островами, и водил китобойное судно у берегов Хамакуа.

И вот Кеаве надумал повидать белый свет, чужеземные города и нанялся матросом на корабль, направлявшийся в Сан-Франциско.

Это прекрасный город с прекрасной гаванью, и богатых людей в нем без счета, а уж одна гора там есть – снизу доверху все дворцы. По этой горе гулял однажды Кеаве, побрякивая деньгами в кармане и любуясь огромными домами по обе стороны улицы.

«Какие прекрасные дома, – думал он, – и как счастливы должны быть те, кто живет в них, не заботясь о хлебе насущном!» С этой мыслью он остановился против дома, не очень большого, но отделанного и разукрашенного, точно игрушка: ступени крыльца блестели словно серебро, цветники вдоль дорожек вились словно пестрые гирлянды, а окна сияли словно алмазы, и Кеаве остановился, пораженный великолепием всего, на что падал его взор. И когда он остановился, то заметил, что и на него кто-то смотрит из дома: стекло в окне было так прозрачно, что человек был виден, как рыба в заводи между рифами.

То был мужчина преклонных лет, лысый, с черной бородой; лицо его омрачала печаль, и он тяжко вздыхал. И, сказать по правде, когда Кеаве смотрел на этого человека, а тот смотрел на Кеаве, каждый из них завидовал другому.

Вдруг человек улыбнулся, и кивнул Кеаве, и поманил его, приглашая войти, и встретил его у порога.

– Я хозяин этого прекрасного дома, – сказал человек и горестно вздохнул. – Не хочешь ли осмотреть его?

И он повел Кеаве по всему дому, от подвала до чердака, и все, что Кеаве увидел, было в своем роде совершенством, и Кеаве только диву давался.

– Поистине, – сказал он, – это очень красивый дом; живи я в таком доме, я бы смеялся с утра до ночи. Почему же вы вздыхаете?

– Стоит тебе только захотеть, – сказал человек, – и ты получишь такой же дом и даже еще лучше. Я полагаю, у тебя есть деньги?

– Пятьдесят долларов, – ответил Кеаве, – но такой дом за эти деньги не купишь.

Человек задумался.

– Жаль, что не больше, – сказал он, – потому что в будущем это может привести тебя к неприятностям, но я отдам и за пятьдесят.

– Что, дом? – спросил Кеаве.

– Нет, не дом, – ответил человек, – а бутылку. Должен тебе сказать, что, хоть я и кажусь тебе богатым и удачливым, все мое богатство, и этот дом, и сад вокруг него явились из бутылки чуть больше пинты. Вот она.

Он отпер тайник и вынул оттуда пузатую бутылку с длинным горлышком. Бутылка была из белого, как молоко, стекла, отливающего всеми цветами радуги. Внутри что-то мелькало, точно язык пламени.

– Вот она, – повторил старик и, когда Кеаве засмеялся, добавил: – Ты мне не веришь? Можешь убедиться сам. Попробуй её разбить!

Тогда Кеаве взял бутылку и до тех пор швырял её об пол, пока не выбился из сил, но она отскакивала, как мячик, и оставалась цела и невредима.

– Странная штука, – промолвил Кеаве. – Ведь и на ощупь, и на вид это стекло!

– Это и есть стекло, – ответил хозяин дома, вздыхая еще тяжелее, – но оно закалено в пламени ада.

В бутылке живет дух, это его очертания мы видим там, внутри; так я думаю. Тот, кто купит бутылку, получает власть над духом, и все, что он пожелает, – любовь, слава, деньги, такой дом, как этот, даже целый город, вроде нашего, – все будет его, стоит ему только слово сказать. Наполеон^[68] владел этой бутылкой и стал повелителем мира, но он продал её и пал. Капитан Кук^[69] владел этой бутылкой и открыл множество островов, а как только продал её, был убит на Гавайях. Потому что стоит продать бутылку, как с ней вместе уходят и покровительство духа и могущество, и если человек не довольствуется тем, что у него уже есть, его ждет злая участь.

– И всё же вы хотите её продать?

– У меня есть все, что мне надо, а я становлюсь стар, – ответил человек. – Одного дух не может сделать – продлить человеку жизнь, и нечестно было бы скрыть от тебя, что есть у бутылки один изъян: если её владелец умрет не успев продать её, он обречен гореть в геенне огненной до скончания века.

– Что и говорить, это изъян, да еще какой! – вскричал Кеаве. – Да я и пальцем не дотронусь до этой штуки. Без дома я, слава богу, могу обойтись, а вот быть осужденным на вечное проклятие не хочу ни за какие блага.

– Погоди, погоди, выслушай сперва до конца, – возразил человек. – Нужно только использовать могущество злого духа, не требуя слишком многого, а затем продать кому-нибудь бутылку, как я продаю тебе, и прожить до конца своих дней в достатке.

– Однако я вижу, – сказал Кеаве, – что вы все время вздыхаете, как влюбленная девица; кроме того, очень уж дешево вы продаете бутылку.

– Почему я вздыхаю, я тебе объяснил, – ответил человек. – Силы мои слабеют, и, как ты сам сказал, отправиться после смерти в преисподнюю не хочется никому. А дешево я продаю оттого, что у этой бутылки есть еще одна особенность, и сейчас я тебе о ней расскажу. Давным-давно, когда дьявол впервые принес её на землю, она стоила очень дорого, и пресвитер Иоанн^[70], который первым купил её, заплатил за нее много миллионов долларов ^[71], но продавать её можно только себе в убыток. Если возьмешь за нее столько, сколько отдал, она тут же вернется к тебе снова, как почтовый голубь. Поэтому из века в век цена все падала, и теперь бутылка стоит совсем дешево. Я сам купил её у одного из моих богатых соседей на этой горе и заплатил ему всего девяносто долларов. И теперь, чтобы навсегда от нее избавиться, могу взять за нее лишь восемьдесят девять долларов девяносто девять центов и ни на пенни дороже. Ну и это неудобно по двум причинам: прежде всего, когда предлагаешь продать такую необыкновенную бутылку за какие-нибудь восемьдесят долларов, люди думают, что ты шутишь. А затем… но это не к спеху, и мне незачем вдаваться в подробности; только помни, платить за нее надо звонкой монетой.

– А как я узнаю, правда ли все это? – спросил Кеаве.

– Кое-что ты можешь проверить не сходя с места, – ответил человек. – Дай мне твои пятьдесят долларов, возьми бутылку и пожелай, чтобы деньги снова очутились у тебя в кармане. Если их там не окажется, даю тебе слово, я буду считать нашу сделку недействительной и верну тебе деньги.

– Вы меня не обманываете? – спросил Кеаве. Человек поклялся великой клятвой.

– Что ж, можно попробовать, – сказал Кеаве, – от этого особого вреда не будет. – И он дал человеку деньги, а тот передал ему бутылку.

– Дух в бутылке, – произнес Кеаве, – я хочу получить обратно свои пятьдесят долларов.

И что вы думаете? Не успели эти слова слететь с его уст, как в кармане у него снова зазвенели деньги.

– Спору нет, удивительная бутылка, – согласился Кеаве.

– А теперь прощай, приятель, – сказал человек, – и пусть дьявол уберется с тобой вместе.

– Погоди! – закричал Кеаве. – Брось-ка эти шутки. На, бери обратно свою бутылку.

– Ты купил её дешевле, чем она мне стоила, – возразил человек, потирая руки. – Теперь она твоя, и я хочу только одного: поскорее увидеть твою спину. – И, позвонив слуге-китайцу, он приказал выпроводить Кеаве.

Оказавшись на улице с бутылкой под мышкой. Кеаве призадумался: «Если все, что он сказал про бутылку, – правда, я совершил невыгодную сделку. Но, может быть, старик меня только дурачил?» Прежде всего он пересчитал свои деньги, их оказалось точь-в-точь столько, сколько было: сорок девять американских долларов и один чилийский.

– Похоже на правду, – сказал Кеаве. – Ну что ж, проверим еще раз.

Улицы в той части города чистые, как палуба корабля, и, хотя стоял полдень, прохожих совсем не было видно. Кеаве бросил свою покупку в канаву и пошёл прочь. Дважды он оглядывался и видел молочно-белую пузатую бутылку там, где её оставил. Оглянулся в третий раз и только свернул за угол, как что-то стукнуло его по руке. Смотрите-ка! Под самым локтем Кеаве снова торчало длинное горлышко, а круглое брюшко уютно устроилось в кармане его куртки.

«Выходит, и тут старик сказал правду!» – подумал Кеаве.

Он зашел в лавку, купил штопор и отправился в поле, где его никто не мог увидеть. Там он попытался вытащить пробку, но, сколько ни ввинчивал штопор, тот сразу же выскакивал обратно, а пробка оставалась целехонька.

– Видно, какой-то новый сорт пробок! – сказал Кеаве, и тут от страха его стала бить дрожь, и он весь покрылся холодным потом.

На пути в порт Кеаве увидел лавку, где продавались раковины, дубинки дикарей, древние языческие божки, старые монеты, китайские и японские картинки и прочие диковины, которые моряки привозят в своих сундучках. Это навело Кеаве на новую мысль. Он вошел в лавку и предложил купить у него бутылку за сто долларов. Сперва хозяин только засмеялся и сказал, что не даст больше пяти; но бутылка и впрямь была удивительная – ни одному стеклодуву еще не удавалось сделать подобной: так красиво переливались краски под молочно-белой поверхностью стекла, так удивительно плясала внутри какая-то тень! Поторговавшись немного, как принято у их брата, торговец отдал Кеаве шестьдесят долларов серебром и поставил бутылку на полочку посредине витрины.

«Ну вот, – сказал себе Кеаве, – я продал за шестьдесят долларов то, что купил за пятьдесят… даже чуть дешевле, ведь один из моих долларов был чилийский. Теперь я еще раз проверю, правду ли говорил старик».

Он отправился на корабль, а когда открыл свой сундучок, бутылка была уже там – раньше его поспела.

У Кеаве был на корабле друг, которого звали Лопака.

– Что с тобой? – спросил Лопака. – Чего это ты уставился на сундучок?

Они были на баке одни, и, взяв с друга слово, что он будет молчать, Кеаве все ему рассказал.

– Странная история, – сказал Лопака, – боюсь, втянет тебя бутылка в беду! Но одно ясно – ты знаешь, что тебе грозит, так постарайся повернуть это дело себе на пользу. Подумай, чего бы ты хотел от духа, прикажи ему, и, если все сойдет хорошо, я потом сам куплю у тебя бутылку: у меня давно есть мечта обзавестись торговой шхуной и плавать между островами.

– А я хочу другого, – сказал Кеаве. – Я хочу, чтобы у меня был красивый дом и сад на побережье Коны, где я родился и где всегда светит солнце, и чтобы в саду цвели цветы, в окнах сверкали прозрачные стекла, на стенах висели картины, на столах лежали расшитые скатерти и стояли безделушки, и чтобы был этот дом точь-в-точь как тот, где я купил бутылку, только на этаж выше и с балконами вокруг, как во дворце короля, и я хочу там жить без забот и веселиться с друзьями и родичами.

– Ну что же, – сказал Лопака, – давай возьмем бутылку с собой на Гавайи, и, если все сбудется по твоему желанию, я куплю её, как обещал, и попрошу у духа шхуну.

Так они и порешили, и в скором времени Кеаве с бутылкой и Лопака вернулись на корабле в Гонолулу. Не успели они высадиться на берег, как встретили приятеля, и тот сразу же стал соболезновать Кеаве.

– Да разве у меня случилось что худое? – спросил Кеаве.

– Быть не может, чтобы ты не слышал! – удивился приятель. – Твой дядя, такой достойный старик, умер, а твой двоюродный брат, этот красавец юноша, утонул в море.

Сердце Кеаве исполнилось печали, он принялся плакать и стенать и совсем забыл про бутылку. Но Лопака призадумался, и, когда горе Кеаве немного утихло, Лопака сказал:

– Послушай, не было ли у твоего дяди земель на Гавайях, в Kay?

– Нет, – ответил Кеаве, – его земли не в Kay, а в горной части острова, немного южнее Хоокены.

– Теперь они будут твои? – спросил Лопака.

– Да, мои, – ответил Кеаве и снова принялся оплакивать своих родичей.

– Постой, – сказал Лопака, – погоди плакать. Мне пришла в голову вот какая мысль: а что, если все это – штуки духа в бутылке? Ведь теперь тебе есть где построить дом.

– Если это так, – воскликнул Кеаве, – то он сослужил мне плохую службу, убив моего дядю и брата! Однако ты, может быть, и прав, потому что я представлял себе свой дом как раз в таком месте.

– Но дома-то еще нет, – заметил Лопака.

– Нет, и вряд ли будет, – подтвердил Кеаве. – У дяди, правда, были небольшие плантации кофе, а вы и бананов, но этого едва хватит на то, чтобы жить в достатке, а остальная его земля – черная лава.

– Давай пойдем к нотариусу, – сказал Лопака, – эта бутылка все-таки у меня из головы нейдет.

И вот, когда они пришли к нотариусу, оказалось, что совсем незадолго до смерти дядя Кеаве неслыханно разбогател и после него осталось большое состояние.

– Вот тебе и деньги для дома! – вскричал Лопака.

– Если вы думаете строить дом, – сказал нотариус, – то вам, пожалуй, стоит поговорить с нашим новым архитектором, все очень его хвалят.

– Отлично! – воскликнул Лопака. – Все идет как по писаному. Что еще приготовил нам дух?

– Вы хотите что-нибудь необычное? – спросил архитектор. – Как вам нравится вот это? – И он протянул Кеаве один из рисунков.