Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

А вот в трюме у парусников пусто.

Разве они навевали хоть кому-то воспоминания о золотых днях детства? О нет, вы вспоминаете совсем не о них, а о кораблях-деревяшках. Парусники – это игрушки, а их владельцы – неопытные салажата. Единственное, на что они способны, – это плавать по пруду взад-вперед, тогда как деревяшка плавает по морям. О, вы, обладатели парусников, вы, думающие, что все мы только и делаем, что восхищаемся вами, знайте же, что ваши суда могут здесь быть, а могут не быть, и будь они все до одного перевернуты и потоплены утками, все равно Круглый Пруд ничего не потеряет.

Тропинки, как дети, тоже отовсюду сбегают к пруду. Одни из них – это обычные, специально проложенные тропинки, с перилами по обеим сторонам, зато другие – это тропинки-бродяги, то широкие, то настолько узкие, что вы можете легко встать над любой, расставив ноги, и пропустить её под собой. Зовут их Тропинки, Которые Проложили Себя Сами, и Дэвиду страшно хотелось посмотреть, как они это делают. Но, подобно всем прочим удивительным событиям, происходящим в Саду, это случается, как мы убедились, по ночам, когда ворота закрываются. И еще мы решили, что тропинки прокладывают себя сами потому, что для них это единственная возможность добраться до Круглого Пруда.

Недалеко отсюда начинается Серпентин. Это красивое озеро. И на дне его растет затонувший лес. Если с берега заглянуть в озеро, то можно увидеть деревья, растущие верхушками вниз, а ночью, говорят, даже потонувшие звезды. Если это правда, то их видит Питер Пэн, когда он плывет по озеру в Дроздином Гнезде. В саду находится не все озеро: большая его часть уходит далеко за мост, туда, где расположен остров, на котором родятся птицы, которые впоследствии должны стать мальчиками и девочками. Ни один настоящий человек, кроме Питера Пэна – а он лишь наполовину человек, – не может ступить на этот остров, зато каждый может написать на листке бумажки, кого он хочет (мальчика или девочку, блондина или брюнета), сделать из этого листка кораблик и пустить его на воду. К вечеру он достигнет острова Питера Пэна.

II. Питер Пэн

Если вы спросите свою маму, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, она ответит: «Ну конечно, милый», а если вы спросите её, ездил ли Питер Пэн в те дни на козле, она ответит:

«Ну что за глупый вопрос! Конечно, ездил!» Если вы затем спросите бабушку, знала ли она о Питере Пэне, когда была маленькой, она тоже ответит: «Конечно, знала», но если вы её спросите, ездил ли он тогда на козле, она ответит, что никогда не слышала, что у него есть козел. Может быть, она просто забыла, как забывает иногда твое имя и зовет тебя Милдред, хотя так зовут твою маму. Вряд ли, однако, можно забыть такую важную деталь, как козел. Поэтому вы вправе утверждать, что, когда бабушка была маленькой, никакого козла у Питера Пэна не было. Это говорит о том, что, рассказывая историю Питера Пэна, начинать с козла, как делает большинство людей, так же глупо, как надевать сперва пиджак, а потом жилет.

Конечно, это говорит еще и о том, что Питер никак не младше вашей бабушки, но поскольку возраст его уже давно не меняется, то это не имеет ни малейшего значения. Ему всегда будет одна неделя, и хотя он родился много лет назад, дня рождения у него ни разу не было и навряд ли когда-нибудь будет. Дело в том, что, когда Питеру исполнилось семь дней, ему расхотелось быть человеком. Он убежал через окно и полетел обратно в Кенсингтонский Сад.

Если вы думаете, что Питер Пэн был единственным ребенком, который хотел убежать, то это говорит лишь о том, что вы совсем забыли первые дни вашей жизни. Дэвид, например, впервые услышав историю о Питере Пэне, стал меня уверять, что он никогда не пытался убежать. Когда же я попросил его поднапрячь свою память, сжав кулаками виски, и он сдавил голову крепко, а потом еще крепче, то вспомнил свое младенческое желание вернуться в кроны деревьев. За этим воспоминанием пришли и другие: как он лежал в кроватке, собираясь улизнуть, лишь только его мама заснет, или как однажды она поймала его у самого дымохода. Все дети могли бы вспомнить что-нибудь похожее, если бы только покрепче прижали кулаки к вискам, ведь прежде чем стать людьми, они были птицами. Поэтому неудивительно, что первые недели они немного диковаты и у них чешутся лопатки, где еще недавно были крылья. Так говорит Дэвид.

Теперь мне следует сказать о том, как создавалась эта история. Сначала я рассказывал её Дэвиду, потом он рассказывал мне (причем мы договорились, что его история не будет повторять мою), потом снова я, на этот раз с его добавлениями, и так далее.

Сейчас уже невозможно определить, чья же она на самом деле – его или моя. В этой истории о Питере Пэне само повествование и большая часть назидательных отступлений – мои, хотя и не все, ведь ребенок тоже может быть настоящим моралистом, зато все интересные факты об обычаях и привычках младенцев, находящихся еще в облике птиц, – в основном воспоминания Дэвида, которые пришли к нему, когда он поднапрягся и крепко сжал виски кулаками.

Итак, Питер Пэн убежал через окно, на котором не было решетки. Стоя на карнизе, он увидел вдалеке верхушки деревьев – это, конечно же, был Кенсингтонский Сад, – а увидев их, совершенно забыл, что теперь он – младенец в ночной сорочке, и полетел прямо туда над крышами домов. Просто поразительно, что ему удалось лететь без крыльев, но лопатки сильно зудели, и возможно… возможно мы все смогли бы взлететь, если бы мы также не сомневались в своей способности к этому, как не сомневался в тот вечер храбрый Питер.

Он весело опустился на траву неподалеку от озера Серпентин и прежде всего лег на спину и стал болтать ногами в воздухе. Он совсем забыл, что уже успел стать человеком, и считал себя настоящей птицей, то есть таким, каким он был еще неделю назад, и когда ему не удалось поймать мошку, он не мог понять, что неудача постигла его потому, что он пытался схватить мошку рукой, чего настоящая птица не делает. Однако он понял, что, должно быть, наступил Запретный Час, поскольку кругом было множество фей. Впрочем, они были слишком заняты, чтобы обращать на него внимание. Феи готовили еду, носили воду, доили коров и занимались прочими подобными делами. При виде ведер с водой Питера охватила жажда, и он полетел к Круглому Пруду попить. Он наклонился и окунул в воду клюв, вернее то, что, по его мнению, было клювом. На самом же деле он опустил в воду свой нос, поэтому неудивительно, что напиться ему не удалось и жажда не утихла. Потом он попробовал попить из лужи, но только шлепнулся в нее. Когда настоящая птица шлепается в воду, она расправляет крылышки и чистит их клювом, но Питер никак не мог вспомнить, что же именно полагается сделать, и с недовольным видом отправился спать на ветку бука, который растет около Тропы Малышей.

Поначалу Питеру было нелегко держать равновесие на ветке, но постепенно он вспомнил, как это делается, и заснул. Проснулся он задолго до рассвета, дрожа от холода и повторяя про себя: «Что-то мне не припомнить такой холодной ночи». Ему, конечно, приходилось бывать на улице и в более холодную погоду, но тогда он был птицей, а ведь всем известно, что если птице ночь кажется теплой, для малыша в одной ночной сорочке она достаточно холодна.

К тому же Питера стало беспокоить какое-то непонятное ощущение, будто ему заложило всю голову. Он услышал громкие звуки и стал вертеть головой, прислушиваясь. На самом деле – это было его собственное сопение. Ему чего-то очень хотелось, но он никак не мог понять, чего именно. А хотелось ему, чтобы мама высморкала его нос, однако это не пришло ему в голову. И Питер решил обратиться к феям, чтобы те ему объяснили, что с ним происходит. Говорят, они многое знают.

Как раз в это время по Тропе Малышей, обняв друг дружку за талию, прогуливались две феи, и Питер спрыгнул с дерева, чтобы обратиться к ним. У фей бывают свои ссоры с птицами, но на вежливый вопрос они обычно отвечают вежливо, и поэтому Питер очень разозлился, когда при его появлении они пустились наутек. Еще одна фея, которая, развалившись на скамейке, изучала оброненную человеком почтовую марку, вскочила, услышав голос Питера, и в испуге спряталась за тюльпаном.

К немалому смущению Питера, он обнаружил, что все феи от него убегают. Несколько эльфов-дровосеков, которые спиливали гриб-поганку, удрали, побросав все инструменты. Молочница перевернула бидон и спряталась в нем. Вскоре весь Сад был в панике. Феи толпами носились взад-вперед по дорожкам, спрашивая друг друга, кто же из них испугался; огни в домах были потушены, двери забаррикадированы, а со стороны дворца Королевы Маб ^[95] доносилась барабанная дробь, возвещавшая о выступлении королевской гвардии. По Большой Аллее двигался отряд улан, вооруженных листьями остролиста, которыми они кололи врагов. Со всех сторон Питер слышал крики маленького народца, что в Саду после Запретного Часа остался человек, но ему ни на секунду не приходило в голову, что это говорят о нем. Ему все сильней закладывало уши и нос, и все сильней томило желание узнать, что же именно ему хочется сделать, но напрасно он пытался получить у фей ответ на столь важный для него вопрос – эти робкие создания убегали от него прочь, и даже уланы, к которым он хотел подойти у Спуска, быстро свернули на боковую аллею, притворившись, что видят его там. Потеряв надежду поговорить с феями, Питер решил обратиться к птицам, но вдруг вспомнил, что когда он опустился на ветку бука, все птицы, сидевшие на дереве, улетели. Тогда это его не взволновало, сейчас же он ясно понял, что это значило. Все живые существа сторонились его! Бедный Питер Пэн! Он опустился на землю и заплакал, но даже сейчас не подумал, что для птицы он сидит абсолютно неправильно. Впрочем, для него это было только к счастью, ведь иначе он навсегда потерял бы веру в то, что он способен летать, а стоит хоть раз потерять эту веру, и вы никогда больше не сможете полететь. Причина того, что птицы могут летать, а мы – нет, очень проста: птицы верят, что они могут, и вера дает им крылья.

До острова на озере Серпентин можно добраться только по воздуху, потому что лодкам людей запрещено там приставать, и, кроме того, вокруг всего острова из воды торчат шесты, на которых днем и ночью сидят птицы-часовые. Именно к этому острову и полетел Питер, чтобы поведать о своих горестях старому ворону Соломону ^[96]. Опустившись на остров, Питер почувствовал облегчение и приободрился оттого, что наконец-то вернулся домой, – так называют птицы свой остров. Все его обитатели, включая часовых, спали. Не спал один Соломон, который сидел, широко раскрыв один глаз. Он спокойно выслушал рассказ о злоключениях Питера и объяснил их причину.

– Посмотри на свою ночную сорочку, если не веришь, – сказал Соломон. Питер долго рассматривал свою одежду, потом взглянул на спящих птиц: на них ничего не было. – А какие пальцы у тебя на ногах: большие (как у птиц), или маленькие? – с некоторой жестокостью спросил Соломон, и Питер с ужасом увидел, что пальцы у него совсем крошечные. Потрясение было настолько велико, что даже насморк у него прошел. – Распуши перья, – продолжал беспощадный ворон, и Питер стал изо всех сил стараться распушить перья, но не мог – ведь перьев у него не было. Весь дрожа, он встал на ноги, и впервые с тех пор, как стоял на карнизе, подумал об одной женщине, которая когда-то очень его любила.

– Пожалуй, я вернусь к маме, – неуверенно сказал он.

– Счастливого пути, – сказал старый ворон, как-то странно посмотрев на Питера.

Питер колебался.

– Чего же ты ждешь? – вежливо спросил Соломон.

– Но ведь я еще могу, – хриплым голосом спросил Питер, – еще могу летать?

Дело в том, что он потерял веру.

– Бедняга, – пожалел его ворон, который в глубине души вовсе не был жесток. – Ты до конца жизни не будешь ни тем, ни другим, ни птицей, ни человеком, и никогда больше не поднимешься в воздух, даже в самые ветреные дни. Ты будешь жить всегда здесь, на острове.

– И не смогу бывать даже в Кенсингтонском Саду? – грустно спросил Питер.

– А как ты собираешься туда добраться? – поинтересовался Соломон. Он, однако, отнесся к Питеру с большой добротой и пообещал обучить его всем птичьим повадкам, насколько Питер со своим неуклюжим телом сможет их перенять.

– Так я не буду обычным человеком? – спросил Питер.

– Нет.

– И я не буду настоящей птицей?

– Нет.

– А кем же я буду?

– Ты будешь Серединкой Наполовинку, – ответил Соломон, и, видно, он действительно был мудрым вороном, потому что так все и вышло.

Птицы на острове так и не привыкли к Питеру. Его причуды постоянно их раздражали, хотя не он был младше их, а они младше его. Каждый день из яиц вылуплялись все новые и новые птицы и сразу начинали смеяться над Питером. Вскоре они улетали, чтобы стать человеческими младенцами, а из яиц вылуплялись новые, и так продолжалось вечно. Хитрые птицы-мамы, когда им надоедало высиживать своих птенцов, придумали, как заставить их проклюнуть яйца и появиться на свет раньше положенного срока: они просто шептали им, что сейчас самый удобный момент поглядеть, как Питер моется, пьет или ест. Тысячи птиц собирались вокруг Питера каждый день посмотреть, как он все это делает, точно так же как вы смотрите на павлинов, и прыгали от восторга, когда Питер руками хватал кусочки хлеба, которые они ему кидали, вместо того чтобы делать это как положено, то есть ртом.

Еду для Питера по распоряжению Соломона птицы приносили из Кенсингтонского Сада. Питер наотрез отказался есть червяков и мошек (что, по мнению птиц, было очень глупо), и поэтому они приносили ему в клювах кусочки хлеба. Так что если вы увидите, как птица тащит куда-то большую корку, не кричите ей вслед: «Жадина! Жадина!», как вы обычно делаете, поскольку, по всей вероятности, она несет её Питеру Пэну.

Ночную сорочку Питер больше не носил. Дело в том, что птицы постоянно выпрашивали из нее кусочки, чтобы застилать гнезда, а Питер, который был по природе очень добрым, не мог им отказать, поэтому, послушавшись совета Соломона, он спрятал то, что от нее осталось. Но и оставаясь совершенно нагим, Питер не страдал ни от холода, ни от уныния, как можно было бы подумать. Обычно он много резвился и веселился, и объяснялось это тем, что Соломон сдержал свое обещание и обучил Питера многим птичьим повадкам. Например, быть всем довольным, всегда делать что-нибудь нужное и считать, что работа имеет огромнейшее значение. Питер научился очень ловко помогать птицам строить гнезда. Вскоре он уже мог строить лучше лесного голубя и почти так же хорошо, как черный дрозд, хотя вьюрка его мастерство и не удовлетворяло. Кроме того, Питер выкапывал рядом с гнездами замечательные ямки для воды и пальцами вырывал из земли червяков для птенцов. Еще он научился птичьему языку, по запаху отличал восточный ветер от западного, мог видеть, как растет трава, и слышать, как под корой дерева ползают букашки. Но самое главное, чему научил Питера Соломон, – быть довольным и счастливым. Все птицы счастливы, если только вы не разоряете их гнезда, и поскольку другого состояния чувств Соломон не знал, ему было нетрудно научить этому Питера.

Сердце Питера настолько переполнялось счастьем, что ему хотелось петь дни напролет, петь от избытка радости, как птицы. Однако наполовину он оставался человеком, ему был нужен инструмент, на котором он мог бы играть. Поэтому он смастерил себе из тростника дудочку и частенько сидел весь вечер на берегу острова, стараясь подражать шелесту травы или журчанию воды.

Он сгребал пригоршни лунного света и превращал его в музыку, отчего дудочка пела так чудесно, что даже птицы бывали сбиты с толку и спрашивали друг друга: «Это рыба резвится в озере или Питер своей игрой подражает резвящейся рыбе?» Иногда он играл рождения птицы, и тогда птицы-мамы поворачивались в гнездах и смотрели, не появились ли птенцы.

Если вы в Саду частый гость, то, наверное, знаете каштан у моста, который всегда зацветает раньше других каштанов, но, скорее всего, вам не известно, почему это происходит. Дело в том, что Питер, тоскующий по лету, играет на дудочке его приход, и каштан, который растет ближе других деревьев к острову, где играет Питер, слышит его игру и верит, что лето уже настало.

Иногда, когда Питер сидел на берегу, негромко наигрывая на дудочке, его охватывали грустные мысли, отчего музыка тоже становилась грустной, А грустил он потому, что никак не мог добраться до Сада, хотя тот виднелся под аркой моста. Питер знал, что ему никогда не бывать настоящим человеком, да вряд ли он и хотел им стать, но как он жаждал играть в те же игры, в какие играют все остальные дети, а лучшее место для игр, конечно же, Кенсингтонский Сад. Птицы рассказывали Питеру, как играют мальчики и девочки, и слезы сожаления навертывались ему на глаза.

Может быть, вы спросите: почему он не переплыл озеро? Я вам отвечу: он не умел плавать. Ему очень хотелось узнать, как это делается, но на всем острове об этом знали только утки, а они были такие бестолковые. Они бы и рады были научить его, но все их объяснения сводились лишь к одному: «Вот так ты садишься на воду и вот так от нее отталкиваешься». Питер неоднократно пытался проделать все сначала, но всякий раз уходил под воду раньше, чем успевал от нее оттолкнуться. Главное, что ему надо было узнать, – это как сидеть на воде и не тонуть, но утки лишь твердили, что столь элементарную вещь объяснить невозможно. Иногда к острову подплывали лебеди, и тогда Питер был готов отдать им весь хлеб, лишь бы они ответили, как сидеть на воде, но как только эти злобные создания все съедали, они шипели на Питера и уплывали.

Однажды он совсем поверил, что нашел способ добраться до Сада, Удивительный белый предмет, похожий на улетевшую газету, парил в небе над островом и вдруг как-то странно дернулся и перекувырнулся несколько раз подряд, словно птица, которой подбили крыло.

Питер даже спрятался от испуга, но ему объяснили, что это всего лишь игрушка – воздушный змей и что он, должно быть, вырвал веревку из рук какого-то мальчика и взмыл ввысь.

После этого Питер так сильно полюбил змея, что даже во сне клал на него руку. Птицы стали над ним смеяться, а по-моему, это была милая и трогательная картина, ведь Питер любил его за то, что тот принадлежал настоящему мальчику.

Хотя птицы и не одобряли этой привязанности Питера, те из них, кто постарше, относились к нему с благодарностью за то, что он ухаживал за их неоперившимися птенцами, когда те болели краснухой. Поэтому они предложили показать, как птицы могут запускать змея. Шесть из них взяли в клюв конец веревки и поднялись в воздух, а вслед за ними, к изумлению Питера, полетел и змей, да еще поднялся выше их.

– Еще раз! – крикнул Питер, и птицы, существа по природе своей добрые, запускали змея несколько раз подряд, и после каждого запуска вместо благодарности Питер кричал одно и то же: «Еще! Еще раз!», что показывает, насколько прочно укоренились в нем мальчишеские привычки.

Наконец его храброе сердце переполнилось желанием осуществить один дерзкий план. Питер попросил птиц запустить змея еще раз, чтобы самому прицепиться к его хвосту. На этот раз веревку потянуло сто птиц, а Питер прицепился к змею, собираясь разжать руки, когда будет над Садом. Змей, однако, развалился на куски еще над озером, а Питер несомненно утонул бы, если бы не успел ухватиться за двух возмущенных лебедей и не заставил их отнести его на остров. После этого случая птицы заявили, что больше они не будут участвовать в столь безумной затее.

В конце концов Питер всё же сумел добраться до Сада с помощью кораблика, который пустил Шелли^[97], о чем я вам сейчас и расскажу.

III. Дроздиное гнездо

Шелли был молодым джентльменом и настолько не взрослым, насколько это возможно. Он был поэтом, а поэты никогда не бывают по-настоящему взрослыми. Они презирают деньги, кроме тех, что необходимы на сегодняшний день, а у Шелли были деньги и на сегодня, и еще пять фунтов сверх того. И вот, прогуливаясь по Кенсингтонскому Саду, Шелли сделал кораблик из пятифунтовой банкноты и пустил его в озеро Серпентин.

К вечеру кораблик достиг острова, и стрижи принесли его к Соломону, который сначала принял его за обычное послание от какой-нибудь женщины, в котором она просила Соломона прислать ей хорошенького ребенка. Когда Соломон развернул кораблик, пущенный Шелли, он был совершенно сбит с толку и собрал на совет своих помощников, которые, обойдя вокруг странной бумажки и как следует рассмотрев её, сошлись на том, что это послание какого-то жадного человека, который хочет сразу пятерых. Они так решили потому, что на бумажке стояла крупная цифра пять.

– Какая-то ерунда! – крикнул, рассердившись, Соломон и отдал бумажку Питеру, потому что всякие бесполезные предметы, которые волны выбрасывали на остров, обычно отдавались Питеру для игры.

Однако с этой ценной бумажкой Питер играть не стал, – он был очень наблюдательным малышом в ту неделю, которую провел дома, и теперь сразу узнал, что это. Питер решил, что, располагая такой значительной суммой, он сможет наконец попытаться достичь Кенсингтонского Сада. Он стал обдумывать все возможные способы и остановился (и очень мудро, на мой взгляд) на лучшем. Но сначала он должен был объявить птицам об истинной стоимости кораблика, и хотя они были слишком честны, чтобы требовать свой подарок назад, Питер видел, что им стало досадно. Они бросали такие мрачные взгляды на Соломона, который весьма гордился своей мудростью, что тот улетел на дальний конец острова и, сильно удрученный, сидел там, сунув голову под крыло. Питер хорошо знал, что без содействия Соломона на острове нельзя будет ничего добиться, и поэтому последовал за ним и постарался подбодрить.

Однако, чтобы завоевать расположение своего влиятельного друга, Питер этим не ограничился. Надо сказать, что Соломон отнюдь не собирался оставаться на своем посту до самой смерти, а хотел со временем уйти на покой и посвятить лучшие годы своей старости беззаботной жизни на некоем тисовом пеньке в Кенсингтонском Саду, который ему особо приглянулся.

Для этого он уже долгие годы понемногу делал запасы в своем чулке. Чулок, принадлежавший какому-то человеку, когда-то выбросило на берег, и ко времени, о котором я рассказываю, в нем уже было сто восемьдесят крошек, тридцать четыре ореха, шестнадцать хлебных корок, стирательная резинка и шнурок от ботинка. По подсчетам Соломона, он мог бы уйти на покой и иметь обеспеченную старость, когда чулок наполнится. Сейчас Питер дал Соломону один фунт. Он отрезал его от своей банкноты острой палочкой.

После этого Соломон навеки стал Питеру другом, и, посовещавшись, они позвали к себе дроздов. Скоро вы поймете, почему приглашение получили одни дрозды.

Идея, предложенная на суд дроздов, принадлежала Питеру, хотя говорил в основном Соломон (он быстро раздражался, если говорили другие). Начал он с того, что выразил свое восхищение мастерством и изобретательностью, которые дрозды проявляют при постройке гнезд. Птицы все время спорят о лучшем способе постройки гнезд, и поэтому такое начало сразу привело дроздов в хорошее расположение духа. Другие птицы, продолжал Соломон, не выкладывают свои гнезда глиной, в результате чего они не держат воду. Соломон гордо вскинул голову, словно привел неопровержимый довод, но тут явившаяся на эту встречу без приглашения полевка крикнула: «Гнезда строят, чтобы в них держать яйца, а не воду», после чего дрозды приуныли, а Соломон настолько растерялся, что несколько раз глотнул воды.

– А вспомни, – произнес он наконец, – какими теплыми становятся гнезда от глины.

– А ты вспомни, – возразила полевка, – что, когда в такое гнездо попадает вода, ей из него не уйти, и все ваши птенчики потонут.

Дрозды взглядом молили Соломона ответить на это чем-нибудь сокрушающим, но он опять растерялся.

– Сделай еще глоток, – нахально посоветовала полевка. Её звали Кейт, а все, кто носит такое имя, ужасно дерзки на язык.

Соломон и впрямь сделал еще глоток, и это воодушевило его.

– Твое гнездо, – заявил он, – если его поставить на воду, намокнет и развалится на куски, а дроздиное останется сухим, как спина лебедя.

Дрозды зааплодировали! Теперь-то они знали, почему они выкладывали гнезда глиной, и когда полёвка выкрикнула: «Мы никогда не ставим свои: гнезда на воду!», они сделали то, что им следовало сделать с самого начала, – просто выпроводили её с собрания, которое после этого пошло как по маслу.

Соломон объявил дроздам, с какой целью они собрались все вместе: их юный друг, Питер Пэн, желает, как все хорошо знают, пересечь озеро и добраться до Кенсингтонского Сада, и он предлагает им помочь ему построить лодку.

Услышав это, дрозды заерзали от беспокойства, отчего Питер Пэн стал опасаться за судьбу своего плана.

Соломон поспешил разъяснить, что он вовсе не имел в виду те неуклюжие лодки, какими пользуются люди, – нет, эта лодка должна быть простым дроздиным гнездом, только достаточно большим, чтобы выдержать Питера.

Но дрозды оставались мрачными, и сомнения Питера не рассеивались.

– Мы очень заняты, – ворчали дрозды, – а работа предстоит большая.

– Большая, – согласился Соломон, – и конечно же Питер не позволит вам работать на него за просто так. Вы должны помнить, что в данный момент он обладает значительными средствами, и вы будете получать такую зарплату, какую не получали еще ни разу в жизни. Питер Пэн уполномочил меня сообщить вам, что он будет платить каждому по шесть пенсов в день.

Тут все дрозды запрыгали от радости, и в тот же день началось знаменитое Строительство Лодки. Обычные дела были заброшены. В это время года дрозды должны создавать семью и строить гнезда, но все они строили только одно большое гнездо, так что скоро Соломону стало не хватать дроздов для удовлетворения запросов с земли. Из дроздов получаются пухленькие, довольно жадные карапузы, которые быстро задыхаются при ходьбе, но превосходно смотрятся в колясках, а женщины очень часто просят именно таких. Как вы думаете, что сделал Соломон? Он послал за ласточками, живущими под коньками крыш, и приказал им откладывать яйца в старые дроздиные гнезда, а потом рассылал родившихся птенцов с уверениями, что они и есть настоящие дрозды! Позднее на острове этот год назвали годом ласточек, и если в Саду вы встретите взрослых людей, которые пыхтят и отдуваются, словно считают себя более солидными, чем они есть на самом деле, то почти наверняка они родились в этот год. Спросите у них сами.

Питер был хозяин своему слову и платил своим работникам каждый вечер. Они рядами сидели на ветвях, учтиво ожидая, пока он нарежет из своей пятифунтовой банкноты полоски по шесть пенсов, после чего Питер выкрикивал по списку имена, и каждая птица, услышав свое имя, слетала вниз и получала шесть пенсов. Зрелище, наверно, было замечательное.

И вот наконец после многих месяцев работы лодка была построена. О, вам не представить себе радость Питера, когда он видел, как с каждым днем дроздиное гнездо становилось все больше и больше! С самого начала строительства он спал рядом с гнездом и, просыпаясь, часто шептал ему нежные слова, а когда гнездо выложили глиной и глина высохла, он стал спать прямо в нем. Он до сих пор спит в гнезде, сворачиваясь очаровательным клубочком, потому что устроиться в нем с некоторым удобством он мог только свернувшись как котенок. Изнутри гнездо – темно-коричневое, зато снаружи – зеленое, так как оно сплетено из травинок и веточек, а когда они засыхают или вянут, то их заменяют новыми. Кроме того, то тут, то там попадаются перышки, которые выпали у дроздов во время работы.

Остальные птицы испытывали самую жгучую зависть. Одни из них пророчили, что лодка будет неустойчива, – но она сохраняла равновесие замечательно, другие говорили, что она будет протекать, но сквозь её стенки не просачивалось ни одной капли воды. Потом они сказали, что у Питера нет весел, чем привели дроздов в сильное замешательство, но Питер ответил, что весла ему не нужны, поскольку у него имеется парус, который был не что иное, как его ночная сорочка, и надо сказать, парус из нее получился на славу. В ту же ночь – к счастью, луна была полной – Питер взошел на свой ковчег, как сказал бы капитан Фрэнсис Претти, и отчалил от острова. Прежде всего, сам не зная почему, он посмотрел вверх, прижав руки к груди, а потом устремил взгляд на запад.

Питер обещал дроздам для начала проделать несколько коротких путешествий, взяв их в качестве проводников, но едва заметив вдали Кенсингтонский Сад, манящий его из проема моста, он не мог больше ждать ни минуты. Лицо его горело, но он ни разу не оглянулся, его маленькую грудь переполняла радость, которая прогнала былые опасения. Разве Питер был менее отважен, чем английские мореплаватели, идущие на запад навстречу Неведомому?

Сначала лодку носило по кругу, и Питер вернулся к тому же месту, от которого он начал свое путешествие, после чего он убавил парус, оторвав один из рукавов рубашки, и тут же был подхвачен ветром противоположного направления, что грозило ему неисчислимыми бедствиями. Тогда он свернул парус, и его отнесло к дальнему берегу, где вставали темные тени опасностей, о которых он мог лишь смутно догадываться, а там снова развернул свою ночную сорочку и стал медленно удаляться от того гиблого места, пока наконец его парус не поймал ветер, который понес его в нужном направлении, причем с такой бешеной скоростью, что Питер чуть не разбился о мост. Чудом избежав столкновения, суденышко миновало мост, и, к неописуемой радости Питера, его взору открылась восхитительная панорама Сада. Однако, сделав попытку бросить якорь, которым служил обыкновенный камень, привязанный к веревке от воздушного змея, Питер не достал дна и был вынужден держаться на некотором расстоянии от берега. Выбирая место высадки, он напоролся на затопленный риф, и силой удара его вышвырнуло за борт, но, находясь на волосок от гибели, он сумел уцепиться за борт суденышка и вскарабкаться обратно. Тут поднялся страшный шторм, волны падали с таким грохотом, какого Питер никогда еще не слышал, его швыряло во все стороны, а пальцы закоченели настолько, что их было не согнуть. В конце концов, избежав и этих опасностей, Питер благополучно вошел в маленькую бухточку, и его лодка мирно закачалась на волнах.

Тем не менее, на берегу Питера поджидали новые неприятности, ибо, совершив попытку высадиться, он увидел множество крошечных человечков, которые выстроились на берегу, чтобы помешать его намерению. Они пронзительно кричали, чтобы он убирался прочь, так как Запретный Час давно наступил. И их крики сопровождались угрожающим размахиванием остролистом; а несколько человечков несли стрелу, которую какой-то мальчик забыл в саду, – они собирались использовать её как таран.