Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 36 страниц)

– Ладно, – снисходительно произнес король, – можете отправить ОДНУ ноту, а потом мы объявим войну.

– Благодарю вас, ваше величество, – сказал канцлер.

Итак, ноту отправили. В ней отмечалось, что его величество король Бародии во время утреннего моциона получил оскорбление в виде пущенной в него стрелы. Хотя эта стрела, к счастью, не попала ни в одну из жизненно важных частей тела его величества, она повредила его любимую бакенбарду. За это требуется репарация… И так далее, и тому подобное.

Ответа из Евралии долго ждать не пришлось. Он содержал глубочайшее сожаление по поводу несчастного случая, от коего пострадал дружественный монарх. В то утро, о котором идет речь, его величество устроил состязания лучников по стрельбе в ястреба; в состязании (возможно, королю Бародии будет небезынтересно) победил Генри Коротконос, весьма достойный стрелок.

В ходе состязаний было замечено, что некий посторонний предмет наткнулся на одну из стрел. Но, поскольку это ни в коей мере не повлияло на присуждение мест среди состязавшихся, на предмет не обратили внимания. Его бародийское величество может пребывать в уверенности, что у короля Евралии нет ни малейшего намерения заниматься дальнейшим рассмотрением данного вопроса. Напротив, он всегда рад будет видеть у себя его бародийское величество по аналогичному поводу. Подобные состязания будут проводиться и в будущем, и, если его величеству случится в такой момент оказаться поблизости, король Евралии выражает надежду, что он спустится и присоединится к ним. В надежде, что его величество и их королевские высочества пребывают в добром здравии… И тому подобное.

Великий канцлер Бародии читал ответ на свою ноту с растущим чувством тревоги. Ведь именно из-за него его величество подвергся новому оскорблению, следовательно, если ему не удастся это оскорбление каким-то образом смягчить, разговор с королем будет не из приятных. Перейдя границу, он подумал: будут ли на короле его знаменитые сапоги и могут ли они дать такого пинка, что получивший его пролетит семь миль с такой же скоростью, как они сами? Ему становилось все яснее, что бывают ноты, содержание которых можно хоть как-то смягчить при их вручении, а бывают такие, с которыми это никак не удастся.

Через пять минут, когда до дому осталась двадцать одна миля, он понял, что данная нота относится к числу последних.

Итак, такова была истинная причина войны между Евралией и Бародией. Я сознаю, что мое мнение расходится с мнением выдающегося историка Роджера Скервилегза. В главе IX своего бессмертного труда «Прошлое и настоящее Евралии» он приписывает конфликт между двумя державами совсем иной причине. Король Бародии, утверждает он, потребовал руки принцессы Гиацинты для своего старшего сына. Король Евралии поставил принцу чрезвычайно простое условие: его королевское высочество должен въехать верхом на стеклянную гору. Его бародийское величество с негодованием отвергло это условие. Боюсь, что Роджер – неисправимый романтик. Мне надо было поговорить с ним об этом раньше. Во всей этой истории не было ни малейшей сентиментальности. Факты именно таковы, как я их изложил.

Король Евралии обнажает меч

Без сомнения, вы уже догадались, что не кто иной, как графиня Белвейн, продиктовала ответ королю Бародии. Предоставленный самому себе, Мерривиг сказал бы: «И поделом тебе за то, что шляешься над моим королевством!» Его остроумие не отличалось особой утонченностью. Гиацинта сказала бы: «Конечно, мы ужасно сожалеем, но ведь ранение в бакенбарду – еще не самое страшное, правда? А вам и в самом деле не следовало являться к завтраку без приглашения». Канцлер же, почесав затылок, сказал бы: «Согласно главе седьмой, параграф двести пятьдесят девять Королевского Законодательства, мы вынуждены отметить…»

Но Белвейн была ужасно своенравна, и если вы догадываетесь, что это она делала неизбежным объявление войны Бародией, дальнейший рассказ покажет, правы ли вы в своем предположении, что у нее имелись на то свои причины. Канцлеру Бародии пришлось довольно тяжко, но удел простодушного страдать за притязания власть имущих, – этот афоризм я заимствовал из «Прошлого и настоящего Евралии»: таков Роджер в своих нравственных наставлениях.

– Ну, – сказал графине Мерривиг, – дело сделано.

– В самом деле – война? – спросила Белвейн.

– Да. Гиацинта ищет мое оружие.

– Что же сказал король Бародии?

– Ничего он не сказал. Он написал красным «ВОЙНА» на грязном клочке бумаги, приколол его булавкой к уху моего посланца и отправил его обратно.

– Какая жестокость! – возмутилась графиня.

– Да, я полагаю, что это некоторым образом… ммм… насилие, – смутился король. Втайне он восхищался этим поступком и жалел, что сам не догадался сделать то же самое.

– Конечно, – заметила графиня с очаровательной улыбкой, – все зависит от того, КТО так поступает.

Если бы это было ваше величество, акция была бы весьма достойной.

– Он, должно быть, очень рассердился, – сказал король, берясь то за один, то за другой из груды лежащих перед ним мечей. – Хотел бы я видеть его лицо в тот момент, когда он получил мою ноту.

– И я, – вздохнула графиня. Она-то хотела этого еще больше, чем король. Трагедия написавшего меткое письмо человека в том, что он не может присутствовать при распечатывании своего послания, – это уже мой собственный афоризм. Роджеру Скервилегзу подобная мысль никогда бы не пришла в голову: его собственные письма весьма сухи и однообразны.

Король всё перебирал мечи.

– Странно, – пробормотал он. – Неужели Гиацинта… – Он подошел к двери и позвал: – Гиацинта!

– Иду, папочка, – отозвалась Гиацинта с верхнего этажа.

Графиня встала и низко присела:

– Доброе утро, ваше королевское высочество.

– Доброе утро, графиня, – обрадовалась Гиацинта. Ей нравилась графиня (она не могла не нравиться), но, пожалуй, против её воли.

– Гиацинта, – сказал король, – подойди и посмотри на мечи. Который из них волшебный?

– Ах, папочка, – смутилась она, – не знаю. Разве это так уж важно?

– Конечно важно, дитя мое. Если я стану драться с королем Бародии волшебным мечом, я одержу победу. Если простым – он меня одолеет.

– А если у обоих мечи окажутся волшебными? – спросила графиня. Она и тут была верна себе.

Король поднял глаза на графиню и принялся обдумывать эту мысль.

– И правда, – сказал он, – об этом-то я и не подумал. Честное слово, я… – Он повернулся к дочери. – Гиацинта, что было бы, если у обоих оказались бы волшебные мечи?

– Наверно, поединок длился бы вечно, – сказала Гиацинта.

– Или до тех пор, пока чары одного из них не иссякли бы, – невинно предположила Белвейн.

– Но он должен быть как-то помечен, – сказал король, для которого утро оказалось вконец испорчено после такого предположения. – Я попросил бы канцлера найти, но именно теперь он занят.

– Начнется битва – так у него времени будет хоть отбавляй, – задумчиво произнесла графиня. Восхитительное создание! Она уже рисовала себе картину, как канцлер спешит сообщить о победе короля Евралии именно в ту минуту, когда тот, сраженный ударом противника, лежит распростертым на земле.

– Что ж, – король опять вернулся к мечам, – во всяком случае, я хочу быть уверен в СВОЕМ. Гиацинта, неужели ты не можешь вспомнить? Я ведь тебе поручил пометить меч, – добавил он сердито.

Его дочь внимательно рассматривала нижний меч.

– Вот же он, – воскликнула она, – на нем стоит буква М – магический.

– Или – Мерривиг, – буркнула графиня, уткнувшись в дневник.

Выражение радости, появившееся было на лице короля при открытии его дочери, мигом улетучилось.

– Не очень-то много сегодня от вас помощи, графиня, – строго сказал он.

В тот же миг графиня вскочила, швырнула дневник на пол – нет, не швырнула, но аккуратно положила и, прижав руки к груди, предстала перед ним как само воплощенное раскаяние:

– Ах, ваше величество, простите меня, если бы ваше величество только попросили, я не знала, что нужна вашему величеству, я думала, её королевское высочество… Но я непременно найду меч вашего величества. – Гладила ли она его по волосам, говоря это? Я часто об этом думаю. Вполне возможно, если вспомнить её наглость, её стремление к «материнству», её… одним словом, если вспомнить графиню. Роджер Скервилегз, который видел графиню всего один раз, да и то в невыразительном возрасте двух лет, не упустил бы возможности использовать этот факт против нее, но «Прошлое и настоящее Евралии» хранит о том молчание. Так что, возможно, ничего такого и не было. – Вот же он! – сразу объявила она, беря в руки волшебный меч.

– Так я вернусь к своим делам, – обрадовалась Гиацинта и оставила их наедине друг с другом.

Король, сияя счастливой улыбкой, прикрепил меч к поясу. Но внезапное сомнение охватило его:

– Вы уверены, что это он?

– Испытайте его на мне! – воскликнула графиня, падая на колени и простирая к нему руки. Носком своей изящной туфельки она задела дневник; близость дневника еще более воодушевила её: она, даже коленопреклоненная, представляла себе, как будет описывать эту сцену.

Интересно, как же это пишется – «сделал предложение»? – подумала она.

Думаю, что король уже влюбился в нее, но ему трудно было решительно объясниться. Даже если это и так, влюблен он был всего неделю-другую, четырнадцать дней за последние сорок лет; а меч он носил с двенадцатилетнего возраста. В решительной ситуации побеждает та любовь, которая старше, а не та, что сильнее (это – Роджер, но я, пожалуй, с ним согласен), – и король интуитивно обнажил меч. Если он действительно волшебный, любая царапина смертельна. Сейчас он в этом убедится.

Враги графини утверждали, что она была неспособна побледнеть: у нее были свои недостатки, но не этот. Краска сбежала с её лица, когда она увидела, что король стоит над ней с обнаженным мечом. Сотни противоречивых мыслей мелькали в её голове. Она думала, не станет ли король после сожалеть, и что станут петь о ней менестрели ^[114], и опубликуют ли её дневник^[115]; но более всего её занимало – почему она оказалась такой дурой, такой мелодраматической дурой…

Король внезапно пришел в себя. Ему стало немного стыдно. Он сунул меч обратно в ножны, раза два кашлянул, пытаясь скрыть смущение, и протянул графине руку, чтобы помочь ей встать.

– Не глупите, графиня, – сказал он. – Неужели в такой момент мы могли бы обойтись без вас? Сядьте, поговорим серьезно. – Графиня еще не совсем оправилась от пережитого волнения; она села, сжимая в руках свой драгоценный дневник, Жизнь в эту минуту казалась ей удивительно прекрасной, хоть и было досадно, что менестрели не сложат о ней никаких песен. Но нельзя же иметь все сразу.

Король говорил, расхаживая взад-вперед по комнате:

– Я ухожу на войну и оставляю любимую дочь. В мое отсутствие её королевское высочество будет, конечно, править страной. Я хочу, чтобы она чувствовала, что может положиться на вас, графиня, найти у вас совет и поддержку. Знаю, что могу вам доверять: ведь вы только что доказали мне свое мужество и преданность.

– О, ваше величество! – воскликнула графиня умоляюще, а сама радовалась, что рисковала не зря.

– Гиацинта молода и неопытна. Она нуждается в…

– В направляющей материнской руке, – мягко вставила Белвейн.

Король вздрогнул и отвернулся. Делать предложение было, конечно, некогда, до завтра еще столько дел. Лучше отложить до того времени, когда он вернется с войны.

– Официального поста у вас не будет, – продолжал он поспешно, – кроме теперешнего – советница по делам гардероба. Но ваше влияние на нее будет огромным.

Графиня уже так и поняла. Однако при данных обстоятельствах приличествует некая видимость скромной покорности долгу, каковую графиня без труда изобразила.

– Я сделаю все, что могу, ваше величество, чтобы помочь, но разве канцлер не…

– Канцлер едет со мной. Он не солдат, но в колдовстве разбирается. – Он огляделся, дабы убедиться, что они одни, и доверительно продолжал: – Он сказал, что обнаружил в архивах дворца древнее заклинание против колдовства. Он считает, что, если бы удалось использовать его против врага во время первой атаки, продвижение нашей героической армии не встретило бы никаких трудностей.

– Но ведь тут останутся другие ученые люди, – невинно заметила графиня, – гораздо больше нас, бедных женщин, искушенные в делах и лучше нас способные (что за чушь я несу, – подумала она) давать советы её высочеству.

– Такие люди, – перебил король, – тоже пригодятся нам. Если придется завоевывать Бародию по всем правилам, мне понадобится каждый мужчина королевства. Евралия временно должна стать чисто женской страной. – Он с улыбкой повернулся к ней и галантно произнес: – Это будет… ммм… Это уже… ммм… нет, но… Можно мне… ммм… надеяться…

Было настолько очевидно, что в голове короля с трудом рождается некий комплимент, что Белвейн сочла более благоразумным прийти ему на помощь:

– О, ваше величество, вы льстите моему бедному полу!

– Вовсе нет. – Король пытался вспомнить, что же он сказал. – Ну, графиня, – он протянул руку, – у меня масса дел…

– У меня тоже, ваше величество.

Она сделала глубокий реверанс и удалилась, крепко вцепившись в бесценный дневник. Король, которого все еще что-то тревожило, вернулся к столу и взял перо. Здесь и застала его Гиацинта минут через десять. Стол был усеян обрывками бумаги, на одном ей случайно удалось прочесть следующие замечательные слова: «Я был бы самым преданным подданным этой страны». Мельком она увидела и другие обрывки, покороче: «Это, дорогая графиня, будет моей…» «Страна, в коей даже король…» «Счастливая страна!» Последний клочок перечеркнут, сверху написано: «Плохо!»

– Это что такое, папочка? – спросила Гиацинта.

– Ничего, дорогая, ничего! – Король вскочил в величайшем смущении. – Я просто… ммм… Мне, конечно, придется обратиться с речью к народу, я как раз выбирал некоторые… Но они больше не нужны. – Он собрал обрывки, скомкал и бросил в корзину.

Что с ними стало, спросите вы? Уж не пошли ли они на растопку дворцовых каминов на следующее утро? Любопытная деталь. В главе X «Прошлого и настоящего Евралии» я наткнулся на такие слова: «Когда король и все мужчины отправились завоевывать коварных бародийцев, Евралия стала женской страной – страной, подданным которой был бы счастлив стать сам король…»

Так в чем же тут дело? Еще один пример плагиата? Я уже был вынужден разоблачить Шелли. Неужели теперь придется выводить на чистую воду еще более злостного плагиатора, Роджера Скервилегза? Корзины для использованных бумаг, без сомнения, были доступны ему, как и многим другим историкам. Но разве не следовало ему сослаться на источник?

Не хочется судить Роджера слишком строго. И так понятно, что я расхожусь с ним во взглядах на многие исторические факты, и по мере продолжения моего рассказа это будет еще понятнее. Но я уважаю этого человека и в некоторых вопросах вынужден полностью положиться на его информацию. Более того, я всегда без малейших колебаний указывал его авторство в отношении ряда эпиграмм, использованных в этой книге. И мне бы хотелось думать, что он проявит такую же щепетильность в отношении других людей.

Нам известен его романтический настрой; без сомнения, эта мысль родилась у него самостоятельно. На этом и остановимся.

Белвейн тем временем делала успехи. Король поднял на нее меч, но она и не дрогнула. В награду ей предстояло стать некоронованной правительницей. «Это мы еще посмотрим, какой там некоронованной», – сказала она себе.

Белвейн предается своему любимому занятию

Графиня Белвейн сидела на лесной поляне; троном ей служил ствол упавшего дерева, а роль придворных исполняли все те несуществующие слушатели, которых постоянно порождало её воображение. В этот день её королевское высочество принцесса Гиацинта собиралась произвести смотр своей армии амазонок (см. статью II «Государственная безопасность»).

Что же здесь странного? – спросите вы. Разве это не блестящее зрелище? Объясняю. Никакой армии амазонок не существовало. Чтобы её королевское высочество не узнала эту печальную истину, Белвейн целиком получала их жалованье. Так было спокойнее.

В трудных ситуациях Белвейн утешалась чтением своего дневника – этим она теперь и занималась. Услышав, что кто-то приближается, она поспешно захлопнула дневник. Это была Уиггс, камеристка принцессы.

– Ах, извините, ваша светлость, её королевское высочество послали меня сказать, что они прибудут сюда в одиннадцать, чтобы произвести смотр своей новой армии.

Меньше всего Белвейн хотела, чтобы ей напоминали об этом.

– Ах, Уиггс, милое дитя, вы застали меня врасплох. – Она с трагическим видом вздохнула. – Ведь я и руководитель кордебалета, – она сделала пируэт, как бы желая показать, что вполне справляется с этой обязанностью, – я и главнокомандующая армии амазонок, – она лихо козырнула – по крайней мере, это она могла проделать, чтобы отработать свое жалованье, – я и гардеробмейстрина. Я так загружена! Подойдите-ка, вытрите пыль с этого бревна, здесь сядет её королевское высочество. Уморит меня вся эта работа, Уиггс, но это мой долг – и я его выполню.

– Уоггс говорит, что вы своего не упустите, – невинно произнесла Уиггс, усердно обтирая бревно. – Славно, должно быть, уметь не упускать своего.

Графиня холодно взглянула на нее: одно дело доверять свои дурные поступки дневнику, совсем другое – когда какие-то Уоггсы кричат о них на всю страну.

– Я не знаю, кто такая Уоггс, – сурово сказала Белвейн, – но немедленно пошли её ко мне.

Как только Уиггс удалилась, Белвейн дала волю своей ярости. Она вышагивала взад-вперед по бархатистому дерну, повторяя:

– Проклятье! Проклятье! Проклятье!

Когда её гнев несколько остыл, она хмуро уселась на бревно и предалась отчаянию. Две длинные косы падали ей на спину, доставая до пояса; подумав, она перекинула их вперед: если уж предаваться отчаянию, так по всем правилам.

Внезапно её осенило.

– Я одна, – произнесла она вслух. – Не продекламировать ли мне монолог? Я так давно этого не делала. О, что за… – Она вскочила. – Нельзя же произносить монолог, сидя на бревне, – сказала она сердито. Она решила, что стоя это будет гораздо эффектнее. Воздев руку к небесам, она начала снова: – О, что за…

– Вы меня звали, мэм? – спросила внезапно появившаяся Уоггс.

– Проклятье! – вырвалось у Белвейн. Она передернула плечами. «Ладно, в другой раз», – подумала она. И повернулась к Уоггс.

Должно быть, Уоггс была где-то поблизости, раз Уиггс так скоро её разыскала; я даже подозреваю, что она играла в лесу, вместо того, чтобы учить уроки, или штопать чулки, или выполнять еще какие-либо обязанности. Мне так же трудно описать Уоггс, как и Уиггс: ведь это просто наказание для автора, когда в его книге бесконечно появляются люди, которых он и не думал приглашать. Однако, раз Уоггс уже здесь, придется мужественно перенести её появление. Полагаю, что она на год-два моложе Уиггс (а той было лет семнадцать!) и не так хорошо воспитана. Обратите внимание на её недопустимые инсинуации в адрес леди Белвейн и на тот факт, что она называет графиню «мэм».

– Подойди, – приказала графиня. – Так это тебя зовут Уоггс?

– Извините, мэм. – Уоггс явно нервничала.

Графиня поморщилась на это «мэм», но спросила как ни в чем не бывало:

– Что ты там про меня болтаешь?

– Н-ничего, мэм.

Белвейн снова поморщилась и сказала:

– Ты знаешь, что я делаю с девчонками, которые всякое обо мне болтают? Я отрубаю им головы. Я… – Она пыталась придумать что-нибудь пострашнее. – Я… я приказываю не выдавать им варенье к чаю. Я… я на них ужасно сержусь!

Уоггс внезапно поняла, сколь тяжкое преступление она совершила.

– О, пожалуйста, мэм! – Совершенно сраженная, она упала на колени.

– Прекрати называть меня «мэм»! – взорвалась Белвейн. – Это так вульгарно! Для чего же я, по-твоему, из кожи вон лезла, чтобы стать графиней, как не ради того, чтобы меня перестали наконец называть «мэм»?

– Я не знаю, мэм, – робко сказала Уоггс.

Белвейн перестала обсуждать эту тему. Все равно целое утро все идет шиворот-навыворот.

– Подойди, дитя, – вздохнула она, – и послушай. Ты была скверной девочкой, но я намерена на этот раз тебя простить. Зато я хочу, чтобы ты кое-что сделала для меня.

– Да, мэм, – сказала Уоггс.

На этот раз Белвейн только пожала плечами. Внезапно её осенила блестящая идея.

– Её королевское высочество собирается произвести смотр своей армии амазонок. Это желание совершенно неожиданно пришло в голову её королевскому высочеству – и при этом в самый неподходящий момент, потому что случилось так, что армия… ммм… что же делает армия? Ах да, находится на маневрах в других частях страны. Но мы не должны расстраивать её королевское высочество. Что же нам делать?

– Не знаю, мэм, – тупо сказала Уоггс.

Не ожидая от нее никакой реальной поддержки, графиня продолжала:

– Так я тебе скажу. Видишь вон то дерево? Ты будешь маршировать вокруг него, вооруженная до зубов.

Отсюда будет казаться, что там проходит огромная армия. За это я тебя вознагражу. Ты получишь… – Она пошарила у себя в сумочке. – Нет, пожалуй, я буду твоей должницей. Ты поняла?

– Да, мэм, – сказала Уоггс.

– Что ж, отлично. Беги скорей во дворец, достань меч и шлем, лук и стрелы – все, что хочешь, а потом возвращайся сюда и жди вон там, за кустами. Когда я хлопну в ладоши, армия начнет маршировать.

Уоггс сделала реверанс и убежала.

Возможно, что, оставшись одна, графиня возобновила бы свой монолог, но мы этого никогда не узнаем, потому что в следующую минуту на противоположном конце лужайки появилась принцесса со своей свитой. Белвейн пошла ей навстречу.

– Доброе утро, ваше королевское высочество, – сказала она. – Прекрасный день, не правда ли?

– Превосходный, графиня.

В присутствии свиты Гиацинта чувствовала себя увереннее, но при первых же словах графини она поняла, что самообладание покидает её. Я, кажется, уже говорил, что так же бывает и со мной, когда я разговариваю с моими издателями?

Придворные остановились в живописных позах, а графиня продолжала:

– Рядовые армии амазонок вашего королевского высочества, – здесь она козырнула: после некоторой тренировки этот жест выходит лихо, – несколько недель с нетерпением дожидаются этого дня. Сердца их наполняются гордостью при мысли о том, что ваше королевское высочество проводит этот смотр!

Она так часто платила – вернее, получала – жалованье армии, что уже сама готова была поверить в её существование. Она даже составляла великолепными красными чернилами списки рот и адресовала себе самой представления к производству капралов в сержанты.

– Боюсь, что я не очень разбираюсь в армиях, – сказала Гиацинта. – Ими всегда занимался папочка. Но я считаю, что ваша идея мобилизовать женщин на мою защиту просто великолепна. Только обходятся они дороговато, не так ли?

– Армии, ваше королевское высочество, всегда обходятся дорого.

Принцесса села и с улыбкой пригласила Уиггс занять место рядом.

Дамы из свиты принцессы разбились на группы и в еще более живописных позах, чем раньше, расположились у нее за спиной ^[116].

– Ваше королевское высочество готовы?

– Вполне, графиня.

Графиня хлопнула в ладоши.

После минутного замешательства вооруженные до зубов амазонки стали маршировать вокруг дерева. Зрелище было впечатляющее. И все-таки Уиггс чуть не испортила парад.

– Да это же Уоггс! – воскликнула она.

– Глупое дитя, – негромко сказала Белвейн, незаметно награждая её щипком.

Принцесса оглянулась.

– Эта дурочка, – объяснила графиня, – вообразила, будто узнала свою подружку в рядах славной армии вашего королевского высочества.

– Как это она умудрилась? Для меня они все на одно лицо.

Белвейн оказалась на должной высоте:

– Так кажется из-за формы и армейской дисциплины, – сказала она. – Многие это замечают.

– Наверно, так, – согласилась принцесса. – А разве им не положено маршировать по четыре в ряд? Мне кажется, что когда я как-то ходила на парад с папочкой…

– Что вы, ваше королевское высочество, ведь в той армии были мужчины. Что касается женщин – видите ли, если они маршируют в один ряд, они сразу начинают болтать.

Придворные, которые стояли, опираясь на правую ногу и согнув левое колено, теперь переместили тяжесть тела на левую ногу и согнули правое колено. Уоггс тоже начала уставать. Последняя рота армии амазонок маршировала уже не с такой непринужденностью, как первая.

– Наверно, мне следует приказать им остановиться и обратиться к ним с речью? – спросила Гиацинта.

Белвейн на какое-то мгновение растерялась.

– Боюсь, что… что ваше королевское высочество… – Она замялась, усиленно соображая. – Боюсь, что это противоречит духу… королевских инструкций. Армия… армия в строевом порядке должна маршировать. – Она сделала указующий жест рукой. – Должна маршировать, – повторила она, невинно улыбаясь.

– Понятно, – сказала Гиацинта, виновато покраснев.

Белвейн громко кашлянула. Третья с конца амазонка посмотрела на нее вопросительно. Предпоследнюю приветствовали еще более громким кашлем. Последняя на всякий случай показалась, но её встретили таким недвусмысленным хмурым взглядом, что было очевидно – пора заканчивать парад. Уоггс сняла шлем и присела отдохнуть под кустами.

– Вот и все, ваше королевское высочество, – объявила графиня. – В параде участвовали 158 амазонок. 217 отрапортовались больными – получается 622. 9 стоят на посту во дворце, 632 и 9 будет 815. Да еще 28 не достигли призывного возраста. Округлим до тысячи.

Уиггс открыла было рот, чтобы что-то сказать, но решила, что её госпожа сама это скажет. Однако Гиацинта растерялась.

Белвейн подошла ближе.

– Я… ммм… не помню, говорила ли я вашему королевскому высочеству, что сегодня день выплаты жалованья. Одна серебряная монетка в день, а в неделе несколько дней, умножаем на… на сколько же это? Получается десять тысяч золотых монет. – Она протянула принцессе красиво разграфленную ведомость. – Если ваше королевское высочество подпишет вот здесь…

Принцесса машинально поставила свою подпись.

– Благодарю вас, ваше королевское высочество. А теперь я, пожалуй, пойду получу деньги.

Она присела в глубоком реверансе, потом, вспомнив свой чин, откозыряла и зашагала прочь.

Роджер Скервилегз, посмотрев, как она удаляется, не испытывая ни малейших угрызений совести, сразу перешел бы к следующей главе, начав её словами: «Тем временем, король…» – и у вас создалось бы впечатление, будто Белвейн – обыкновенная воровка. Но я не такой летописец, как он. Чего бы мне это ни стоило, а я буду справедлив к моим героям.

Итак, у Белвейн была слабость, и слабостью этой была щедрость.

Я знаком с одним старым джентльменом, который каждый вечер играет в кегли. Он катит шар (или как там его называют) на один конец лужайки, ковыляет за ним и откатывает его назад. Только вспомните его, а потом представьте себе Белвейн – как она, восседая на белом скакуне, бросает мешочки с золотом направо и налево под неистовые приветствия толпы.

Честное слово, я считаю, что её занятие более достойно восхищения. И, уверяю вас, столь же изнурительно. Если уж есть привычка швырять деньгами, то благоразумно швырять их в чью-то ладонь – невыносимо. Кто же из нас, однажды бросив кебмену полкроны, впоследствии удовольствуется тем, что сунет ему горсточку медных трехпенсовиков? Щедрость должна быть последовательной.

Так было и с Белвейн. Она приобрела привычку к щедрости, но эта слабость стоила графине меньше, чем другим. С народа брали налоги, чтобы платить армии амазонок, и эти же деньги швыряли народу обратно – что может быть более великодушно?

Правда, наградой ей были восхищение и аплодисменты. Но какая женщина не любит восхищения! Разве это преступление? Если даже и так, то это вовсе не то же самое, что воровство, в котором обвинил бы её Роджер Скервилегз. Будем же справедливы.

Перевелись в Бародии волшебники.

После объявления войны войска Евралии, согласно обычаю, были введены в Бародию. Как ни разгорались страсти, оба короля неукоснительно соблюдали элементарный военный этикет. В предыдущую войну бои шли на территории Евралии, поэтому нынче театром военных действий стала Бародия, куда король Мерривиг повел свою армию. Покрытая пастбищами земля оказалась удобной для расположения военных лагерей, и евралийцы совершили несложные приготовления к ночлегу под ликующие крики бародийцев.

Несколько недель обе армии стояли друг против друга, но ни одна из сторон не предавалась праздности. В первое же утро Мерривиг накинул плащ-невидимку и отправился разведать, что происходит во вражеском лагере. К несчастью, в ту самую минуту точно такая же идея осенила и короля Бародии, у которого тоже имелся плащ-невидимка.

К величайшему удивлению обоих, ровно на полпути короли неожиданно налетели друг на друга. Догадавшись, что здесь не обошлось без каких-то неведомых чар, оба поспешили назад, чтобы посоветоваться каждый со своим канцлером. Канцлеры не могли дать вразумительного объяснения случившемуся, они только посоветовали их величествам на следующее утро предпринять еще одну попытку.

– Только идите другой дорогой, – сказали канцлеры. – Это поможет вам обойти заколдованную стену.

Итак, на следующее утро оба короля снова отправились в путь, держась южнее. На полпути они снова налетели друг на друга, и им не оставалось ничего другого, как сделать вид, что они нарочно присели, чтобы обдумать создавшееся положение.

– Чудеса в решете, – сказал Мерривиг. – Между двумя лагерями какая-то волшебная стена.

Он встал и, подняв руку, с выражением продекламировал:

– Бо, болл, билл, балл,

Во, волл, вилл, валл!

– Загадка какая! – воскликнул король Бародии. – Вероятно…

Внезапно он осекся. Оба короля кашлянули. Они со стыдом вспомнили свои вчерашние страхи.

– Вы кто? – спросил король Бародии.

Мерривиг решил прибегнуть к хитрости.

– Свинопас его величества. – Он постарался сказать эти слова именно таким голосом, каким, по его представлению, должен разговаривать настоящий свинопас.

– Ммм… и я тоже, – несколько неуверенно сказал король Бародии.

Очевидно, в этой ситуации не оставалось ничего другого, как завязать беседу о свиньях.

Мерривиг находился в блаженном неведении относительно этого предмета. Познания короля Бародии были и того меньше.

– Ммм… сколько их у вас? – спросил последний.

– Семь тысяч, – наобум ответил Мерривиг.

– Ммм… и у меня столько же, – еще менее твердо сказал король Бародии.

– Мои все парами, – объяснил Мерривиг.

– А у меня одиночки, – сказал король Бародии, приняв решение хотя бы в этом быть оригинальным.

Оба короля поразились, до чего легко оказалось беседовать со специалистом. Король Бародии почувствовал, что ему теперь море по колено.

– Что ж, – сказал он, – мне пора. Время ммм… доить.