Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 30 (всего у книги 36 страниц)

– Схожу на речку я разок

В хорошую погоду?

– Сходи, конечно, мой дружок:

Одежку кинь на бережок,

Но лезть не вздумай в воду! ^[126]

– А я знаю не так, – сказала Летиция. – Я знаю так: «Повесь одежду на сучок».

– Так-то, понятно, лучше, – отвечал дядюшка Тим, – но ведь до сучка можно не дотянуться, если он высоко. Хорошо, пускай будет и по-твоему, и по-моему:

– Схожу на речку я разок

В хорошую погоду?

– Сходи, конечно, мой дружок:

Повесь одежду на сучок

(Так хочет Летти – и молчок!)

Иль кинь её на бережок

(Так проще – я не слишком строг).

Но лезть не вздумай в воду!

До того как мы с тобой заспорили, я хотел сказать, что в те дни порядочные мальчики не обязаны были на каникулах сидеть в четырех стенах и с отвращением читать книжку, которую они прочли бы с удовольствием и даже отдали бы за нее половину своих карманных денег, если бы им не навязывала её школьная программа. Что и требовалось доказать. Но все это строго между нами. Никогда, ни при каких обстоятельствах не следует критиковать старших. У меня, во всяком случае, не было для этого повода, когда я гостил у миссис Лам, – жизнь моя была сплошным блаженством.

Начнем с того, что дом миссис Лам был необычной, причудливой архитектуры и притом старый-престарый, гораздо стариннее моего и по крайней мере в три с половиной раза больше. Кроме того, он находился в очень красивой местности: поля на отлогих склонах, рощи и лесочки на гребнях холмов, в оврагах и в долинах. А внизу, там, где кончался большой фруктовый сад, разбитый прямо на склоне, протекал говорливый ручей с камышами и осокой и множеством водяных птиц. Впрочем, не знаю, как ты, Летиция, но я терпеть не могу описания природы. В этом саду росло столько вишневых деревьев, что весной казалось, будто он покрыт густым снегом. Если мне суждено, дитя мое, попасть в рай, то я надеюсь увидеть там еще раз этот дом и сад.

– А разве его больше нет в том месте, где он был? – спросила Летиция.

– Увы, дорогая! Его больше не существует. В одно прекрасное утро некая кухарка – не та, о которой я тебе рассказывал, – жарила к завтраку пончики, брайтонские пончики, как вдруг кошка с воем вцепилась ей в ногу. Кухарка выронила сковородку, и все вокруг вспыхнуло. С дикими воплями эта глупая кухарка бросилась в сад, вместо того чтобы сделать все, что полагается в таких случаях. И старый дом сгорел дотла. Дотла! Ты только подумай, Летиция. Подумай и запомни. И всегда одним глазом следи за сковородкой, а другим за кошкой. Я благодарен судьбе, что это случилось, когда миссис Лам уже не жила в этом доме, – она уехала к своему младшему брату на Цейлон, откуда привозят прекрасный чай, который любила эта негодяйка кухарка.

В те давние дни птицы были моей главной и единственной страстью. Удивительно, что у меня у самого не выросли перья. Я слишком любил птиц, чтобы стрелять их из рогатки, но всё же любовь не мешала мне ставить на них силки и сажать в клетки. Силки были двоякого рода – колпаки и петли. Интересно, если бы ты была, скажем, коноплянкой или жаворонком, дроздом или снегирем, тебе бы понравилось сидеть в крошечном помещении с решеткой вместо окошек на потеху негодному мальчишке лет девяти-десяти или около того?

– Совсем не понравилось бы, – сказала Летиция, – но я всё же предпочла бы попасть к тебе, а не к какому-то постороннему противному мальчишке.

– Благодарю тебя, дорогая, – сказал мистер Болсовер. – Договорились. Учти, чем вольнее птица, тем невыносимее для нее клетка.

Но тогда я был, как все мальчишки, и вел себя соответствующим образом. Я лил крокодиловы слезы, когда воробьи или зяблики, попавшие в силки, начинали хиреть и погибали. Я хоронил очередную птичку, втыкал в могильный холмик палочку и шел ставить новую ловушку.

Силки мои были повсюду, часто в местах, где мне совсем не положено было их ставить. Я хочу, чтобы ты знала, за чем я так рьяно охотился. – Тут мистер Болсовер понизил голос почти до шепота. – Я охотился за редкими птицами – удодами, иволгами, осоедами. Я тайком мечтал о птице с дивным оперением и голосом, о такой, какую еще никому не доводилось видеть, о птичке, вылетевшей прямо из окошка в голове волшебника. Как видишь, я был слегка помешан на птицах. Время от времени такая птица мне даже снилась, но при этом в клетке почему-то всякий раз оказывался я сам.

Мне особенно памятно укромное местечко, где мне страстно хотелось поставить ловушку, но я долго не решался это сделать. Место это было на дальнем краю поля, куда слетались птицы всех цветов, пород и оттенков. Я так и не мог понять, что их там привлекало. Мне никогда не надоедало наблюдать за этим скоплением птиц, за бесконечным мельканием крыльев в солнечных лучах. Это было, очевидно, место каких-то секретных птичьих сборищ – птицы сотнями слетались туда, невзирая на то что на поле стоял старый Джо.

– Этот самый? Который теперь тут? – с удивлением воскликнула Летиция, указывая пальцем на неподвижную, нескладную фигуру в съехавшей на ухо старой поношенной шляпе, нелепо торчащую на фоне серо-зеленых ив; раскинув руки, пугало смотрело на них с поля за садом.

– Да, этот самый Джо. Не гляди в его сторону, пока мы говорим о нем, – я боюсь оскорбить его чувства. Итак, скажу тебе по секрету, Летиция: старый Джо, как ты, впрочем, можешь догадаться и сама, – пугало. Самое обыкновенное, вышедшее из моды, дурацкое страшилище-пугало. Всю жизнь был пугалом и ничем иным. Правда, мы с ним уже много лет живем бок о бок и не сказали друг другу ни одного недоброго слова. Мы как Иосиф и Вениамин, братья-близнецы^[127]. Если меня поставить на его место, ты бы, наверное, не могла нас различить.

– Как ты смеешь так говорить, дядюшка Тим! – возмутилась Летиция и ласково взяла его под руку. – Ты просто напрашиваешься на комплименты. Как не стыдно!

– На это, мисс Синичка, я тебе могу ответить только одно: спроси у самого Джо. Теперь-то мы с ним давние друзья, хотя в начале нашего знакомства он напугал меня до смерти. Я как-то крадучись пробирался вдоль изгороди, внимательно следя за тем, чтобы никто не вышел на поле, так как забрался в чужие владения. В обычное время, когда не надо было пахать, боронить, сеять, мотыжить или снимать урожай, поле пустовало, – кроме, пожалуй, воскресных дней, когда мог явиться проверять посевы фермер, мистер Джонс. Это был огромного роста краснолицый человек с неизменной толстой палкой в руках.

Поле было большое, акров сорок земли, странной, неправильной формы. Оно спускалось по склону и книзу суживалось, как перевернутая карта Англии. Одним краем оно примыкало к небольшой роще лиственниц. Тогда стоял апрель месяц. Утро выдалось солнечное, но холодное. Поле было пустынно, только осколки кремня поблескивали на пашне в солнечных лучах. Оно уже было засеяно, но зелень пока что не показывалась.

Как я уже говорил, я пробирался вдоль живой изгороди, а под курточкой у меня были спрятаны силки. От волнения я едва дышал. Сквозь колючую изгородь, уже покрытую изумрудными почками, я точно разглядел место для будущей ловушки: в канаве между полем и изгородью. Из-за кустов мне был виден только кусочек поля, но я знал, что тут-то и есть настоящий птичий рай, – особенно с приближением весны.

Так я постепенно дошел до выхода на поле – до ветхой расхлябанной калитки, которая держалась цепочкой. Скажу тебе по секрету, это было позорище, а не калитка. Впрочем, это уже не наше дело. И вдруг мне почудилось, что сам фермер Джонс смотрит на меня с середины поля, с расстояния в каких-нибудь тридцать ярдов. Я замер от страха; сначала меня бросило в жар, потом я похолодел, но я стоял и ждал не отрывая взгляда. На мгновение мне показалось, что я вижу, как он ворочает глазами.

Все это продолжалось не долее секунды. Затем я понял свою ошибку. Это был вовсе не фермер Джонс и даже не его работник. На поле стоял старый Джо, наш старина Джо, но только он внезапно ожил. Ожил!

Вообще, если вдуматься, Летиция, что такое жизнь? Это большая загадка.

– Да, ты прав, дядюшка Тим, – прошептала Летиция, подсаживаясь поближе к дядюшке. – Может, он и сейчас живой?

– Вполне возможно, что он и сейчас может ожить, – согласился старый мистер Болсовер. – К тому же не надо забывать, что тогда он был значительно моложе. С тех пор он износил много новых костюмов от старьевщика и переменил столько шляп, что пальцев на руках не хватит их сосчитать. Да, это были его золотые денечки. Он был тогда в расцвете молодости, красавец мужчина, щеголь с модной картинки. А сейчас я не согласился бы расстаться с ним даже за мешок золотых гиней. Даже за двадцать мешков, хотя гинеи сами по себе вещь неплохая. Это объясняется тем, что, во-первых, теперь я люблю его бескорыстно, люблю таким, каков он есть, а во-вторых, дорогая Летиция, не часто человеку выпадает на долю встретить в нашей жизни живую фею.

Летиция прыснула от смеха.

– Ты такое выдумаешь, дядюшка Тим! Настоящую живую фею? – От смеха она наклонилась вперед, натянув на коленях юбочку. – Не хочешь ли ты сказать, бедный мой дядюшка, что старый Джо – это фея?

– Нет, я совсем не это имел в виду. Тогда, как и сейчас, Джо был пугалом, самым страшным страшилищем из всех, кого мне доводилось видеть. И больше ничего, как сказал поэт ^[128]. Сам старый Джо феей никогда не был: с тем же успехом можно было бы сказать, что дом, в котором мы живем, – это мы сами. Старый Джо был только местом, где феи, как говорили прежде, назначали рандеву. Не он был феей, а в нем была фея.

В то утро, помню, на нем были широкие штаны в черно-белую клетку и черный, позеленевший от старости сюртук, очень широкий в плечах. В один рукав у него была всунута ветка, а в другой палка, изображавшая дубинку. Еще одна деревяшка, с утолщением на конце, служила ему вместо головы. И на нее была надета видавшая виды черная твердая шляпа с полями, порядком помятая, какие носили в те дни фермеры и церковные старосты. Он стоял, чуть подавшись вперед, и смотрел в упор на меня. Я от страха присел у калитки, еще сильнее прижал к себе силки, спрятанные под курточкой, и тоже не спускал с него глаз. То ли горячий воздух, который шел от разогретой солнцем каменистой земли, то ли обманная игра света на меловых обнажениях, не могу сказать точно, Летиция, но пока я стоял там и наблюдал за ним, голова его, как мне показалось, слегка повернулась, словно он хотел меня получше рассмотреть, однако так, чтобы я этого не заметил. И в то же время я был почти уверен, что мне это только кажется.

Я был сильно встревожен. Он напугал меня, как пугал ворон и прочую живность. С юными нарушителями границ в те времена поступали довольно сурово: пойманному на месте преступления могли задать хорошую взбучку. А еще раньше на таких нарушителей даже ставили капканы с железными челюстями. Правда, в мое время они уже были не в ходу. Но даже после того как я обрел способность соображать, я продолжал смотреть на него, одновременно следя за птицами, которые порхали вокруг, клевали что-то, чистили перышки или просто нежились на солнышке в пыли. И хотя я успел убедиться, что передо мной просто пугало, мне было все равно не по себе.

Дело в том, что глаз у него, конечно, не было, но я был абсолютно уверен, что кто-то или что-то глядит на меня – не то из-под его старой шляпы, не то из рукава, не то еще откуда-нибудь. Птиц мое присутствие уже не беспокоило, потому что я не шевелился. Выждав еще минут пять, я сел на корточки на краю поля и принялся ставить силки.

Но всякий раз, когда я наклонялся и, стараясь стучать потише, вбивал в землю большим кремнем деревянный колышек, я невольно возвращался мыслями к пугалу; и, даже не глядя на него, я все время чувствовал, что за мной следят. Я говорю – не глядя, но всякий раз, когда мне удавалось, я незаметно бросал туда взгляд – то из-под ног, то через плечо, то из-под руки, делая при этом вид, что я и не думаю смотреть в ту сторону. Поставив ловушку, я уселся на траве под изгородью и снова впился в пугало глазами.

Солнце медленно поднималось по ясному небу, и лучи его поблескивали на острых камешках и осколках стекла. Нагретый воздух дрожал и переливался над землей. Птицы занимались каждая своим делом, и ничего необычного как будто не происходило. Я смотрел на старое пугало так пристально, что в конце концов у меня стали слезиться глаза.

Но я ничего не увидел. Если кто-то и прятался за ним, он, должно быть, обладал не меньшим терпением, чем я. Подождав еще немного, я двинулся обратно к дому.

В дальнем конце поля, под старым боярышником, я еще раз наклонился, делая вид, что завязываю шнурок на ботинке, и кинул на пугало последний долгий взгляд. И тут я убедился, что там, за ним, кто-то – или что-то – шевельнулся. Мне почудилось, что из тени старого пугала выглянуло чье-то лицо, но, увидев меня под кустом, тут же исчезло и затаилось.

Весь остаток дня я не мог думать ни о чем, кроме старого Джо: я уговаривал себя, что это был обман зрения, что просто какая-то птичка спорхнула у него с плеча, или что слабый ветерок с холмов пошевелил рукав старого пугала, или, наконец, что я просто все это сочинил. Однако в глубине души я чувствовал, что это не так. Придумывать всякие объяснения было нетрудно, но ни одно не подходило.

– Дядюшка Тим, может, это была не птичка, а какое-нибудь животное? – спросила Летиция. – Так ведь бывает! Я однажды видела, как на середину поля выскочил заяц, а за ним сразу второй, хотя до этого нигде не было видно даже кончика ушка. И представь себе только: за вторым выскочил третий. И они стали гоняться друг за другом по полю, а потом вдруг пропали. А может быть, это все-таки была птичка? И она хотела свить гнездышко в старом Джо? Вот, например, малиновки вьют гнезда где угодно, даже в старых башмаках. Я один раз видела синичкино гнездо, да еще с целой кучей яичек, в старом насосе. Смотри! Вот и сейчас у Джо на плече сидит птичка. И тогда, мне кажется, это мог быть какой-нибудь зверек или птица, которая хотела свить гнездо.

– Погоди, все узнаешь, – сказал дядюшка Тим. – Скажу одно: будь ты вместе со мной тогда в поле, много сот лет тому назад, ты бы тоже заметила, что в то утро в старом пугале было что-то необычное. Джо был не такой, как всегда. Он был какой-то странный. Я даже не могу тебе объяснить, но разница была примерно такая, как между пустым домом и домом, где живут люди. Или как на рыбалке: одно дело ловить рыбу в пруду, где она есть, другое дело – там, где её нет. Есть ведь разница между тем, когда ты спишь по-настоящему и когда только жмуришь глаза и притворяешься. И самое интересное, что я оказался прав.

Миссис Лам строго следила за тем, чтобы я вовремя ложился спать, предварительно съев яблоко и выпив неизменный стакан молока. Миссис Лам верила в чудодейственную силу яблок, а кроме того, она держала семь великолепных коров джерсейской породы. Молоко, кстати, совсем неплохое подспорье не только перед сном, но и когда надо запить кусок клубничного торта или яблочного пирога. К счастью, миссис Лам не принадлежала к категории дядюшек Тимов, которые любят, чтобы все делалось в точно назначенное время. Она не ждала, когда часы пробьют восемь, и не заглядывала сразу после этого в спальню проверить, улегся ли я.

– Ты же и сам никогда этого не делаешь! – сказала Летиция.

Мистер Болсовер в ответ издал какой-то неопределенный звук.

– Это еще неизвестно, – сказал он. – Люди, которые спят только одним глазом, становятся мудрыми, как царь Соломон. Я, между прочим, хожу на цыпочках, тихо-претихо, и не забывай, что в каждой двери имеется замочная скважина. Но оставим эту тему. Вечером того самого дня, когда я впервые увидел старого Джо – и когда мне полагалось, будь я примерным мальчиком, давно находиться в постели, – я снова отправился в поле, осторожно крадясь от куста к кусту. Я передвигался так неслышно, что даже наступил на хвост крольчихе по имени Эсмеральда, которая с аппетитом уплетала ужин из одуванчиков за кустом куманики.

Когда я наконец дошел до знакомого боярышника, тоже старого-престарого, я примостился на земле возле его корней, твердо решив до самой темноты не спускать глаз со старого Джо. Стоял конец апреля, и неподвижный воздух был так ароматен и свеж, что глаза сами закрывались от сладкого блаженства при каждом вдохе. В те дни, Летиция, мы ставили часы по солнцу. Это теперь мы недодаем ему по утрам и платим долг по вечерам. Небо еще светилось золотисто-розовыми закатными красками, хотя само солнце уже зашло.

Пока длилось это волшебное превращение дня в ночь, я ничего не видел и не слышал, кроме птиц и кроликов. А когда стемнело, мне начало казаться – ты слышишь, Летиция, только казаться! – что старый Джо с каждой секундой приближается ко мне.

И в то самое мгновенье, когда я заметил первую звезду – это, очевидно, была Венера, судя по её яркости и положению, – я увидел… Ну как ты думаешь, что я увидел?

– Фею! – завороженно выдохнула Летиция.

– Пятерка с плюсом! – Мистер Болсовер теснее прижал к себе руку Летиции. – Да, я увидел фею. Но странно то, что я не могу, просто не в состоянии описать её. Может, оттого, что было темновато, а может, глаза мои устали от напряжения, но скорее всего истинная причина крылась совсем в другом. Мне казалось, будто я её вижу не на самом деле, а только в своем воображении, хотя я прекрасно знал, что она там есть.

Не могу тебе это объяснить, Летиция, – могу только дать слово: я знал, что она там. Она стояла, слегка наклонившись вперед, так что макушка её приходилась как раз на уровне талии старого Джо, если можно в применении к нему говорить о талии. Вот взгляни – примерно на уровне третьей пуговицы черного сюртука, который сейчас на нем. Лицо у нее было слегка удлиненное, узкое, но, может быть, так мне показалось оттого, что оно было полузакрыто длинными прядями шелковистых белокурых волос. Цвет их был чем-то средним между золотистым и пепельным – такого цвета бывают рыбки, которые светятся в темноте, но, пожалуй, он был ближе к золотому, чем к серебряному. И теперь, когда я её вспоминаю, мне представляется, что я видел её при свете, который частично исходил от нее самой – вокруг ведь было совсем темно.

Она стояла неподвижно, прелестная, как цветок. И возможность созерцать её наполняла меня невыразимой радостью, забыть которую я не могу. У меня было ощущение, что я, сам того не ведая, оказался вдруг во сне, в каком-то другом мире. Холодные мурашки пробежали у меня по спине, как при звуках волшебной музыки.

В воздухе не было ни дуновения. Мне почудилось, что все предметы обрели четкие, ясные очертания, хотя вокруг царил сумрак. И все – и цветы, и деревья, и птицы – как-то вдруг изменилось. Я как будто стал понимать, что чувствуют цветы, понимать, что значит быть зеленым растением, вроде плюща с резными листьями и белыми корнями, и с трудом пробиваться из темной земли, и медленно-медленно виться по стволу, цепляясь за него, как гусеница ножками-присосками.

Или каково быть пернатым и, став легче воздуха, парить над землей и блестящими круглыми глазками оглядывать свое птичье царство. Не знаю, как объяснить тебе это, Летиция, но, я уверен, ты меня поймешь.

Летиция дважды серьезно кивнула.

– По-моему, я понимаю немножко, хотя мне в голову никогда не пришло бы, что такое могут понимать мальчишки.

– Конечно, мальчишки больше похожи на зверюшек, чем на людей, – охотно согласился дядюшка Тим. – И я в свое время был точно такой же – на девять десятых и семьдесят пять сотых. Но малая частичка чего-то другого во мне все-таки была. И вот эта частичка, как мне кажется, и смотрела на старого Джо.

Я не сомневаюсь ни капли, что фея знала о моем присутствии, но, несмотря на это, решила больше не откладывать дело, которое привело её сюда. Буквально через минуту она стала незаметно отступать и скрылась в тени, а затем я увидел, как она торопливо движется через поле к дальнему его концу, стараясь, чтобы старый Джо все время заслонял её от меня, так что я не мог её рассмотреть хорошенько, сколько ни вертел головой. Разглядеть её и впрямь было нелегко, если учесть, что я смотрел ей в спину и что она скользила по полю быстро, как тень. Я до сих пор не понимаю, как она ухитрялась так двигаться, – это ведь адски трудно. Я, например, при всем желании не мог бы – хоть раз да обернулся бы.

– А как она выглядела сзади? – спросила Летиция.

Мистер Болсовер задумчиво прищурился, поджал губы и, помолчав, ответил с расстановкой:

– Как струйка дыма от костра. Или – если бы его можно было увидать – как дуновенье ветерка над освещенным солнцем снегом. Или как прозрачные брызги какого-то крошечного водопада. Она двигалась так, будто порхала над землей, но в то же время ни на минуту от нее не отрывалась, ступая легче, чем самая легкая газель. Я следил, как она скользит в тишине по совсем уже темному полю, – и у меня дыханье перехватывало от восторга. А я – не забывай, дорогая, – был всего-навсего десятилетний балбес.

Мистер Болсовер достал из кармана яркий шелковый носовой платок огромного размера и торжественно высморкался. Затем он засунул платок обратно в карман, так что снаружи остался только один яркий кончик.

– Должен огорчить тебя, Летиция, но сказки из этой истории не получается. Не выходит сказки, и все тут.

– А по-моему, дядюшка, это самая что ни на есть настоящая сказка. Сказка ведь не становится хуже, если в ней есть и правда. Тебе не кажется, дядюшка, что настоящие сказки даже лучше, чем правда? Вспомни сказку про диких лебедей или про Белоснежку ^[129]. Вообще такие сказки. Но, дядюшка, миленький, продолжай, пожалуйста.

– Сказка, на мой взгляд, должна быть как музыкальная пьеса: она должна иметь начало, середину и конец, но когда её слушаешь, то все эти части переходят одна в другую и воспринимаются как одно целое. Сказка должна быть как колечко, как рыба мерлан с хвостом во рту ^[130], но, конечно, рыба живая, а не жареная. А моя сказка начинается, а потом ничем не кончается.

– Это ровно ничего не значит, – сказала Летиция. – Дядюшка Тим, прошу тебя, расскажи дальше про фею.

– Ну что ж… Как только она скрылась из виду, у меня осталось одно-единственное желание – прокрасться в поле и взглянуть поближе на старого Джо. Но, сказать по правде, Летиция, у меня не хватило на это духу. Джо был её домом, её убежищем, временным пристанищем – по крайней мере, когда она в нем нуждалась. Это мне было ясно. И теперь, когда она его покинула, оставила, ушла, старый Джо сразу изменился. Он опустел: от него осталась одна оболочка. Он снова превратился в обычное пугало. Хотя, конечно, мы не станем его за это винить. Боже сохрани! Я хорошо знаю, Летиция: когда ты предаешься грезам наяву, твое лицо сразу становится спокойным и умиротворенным. А про меня ты, наверно, думаешь, что я вел себя как глупец. Что ж, так оно и было. Но я честно тебе признаюсь: я не мог решиться сделать хотя бы шаг.

Старый Джо стоял теперь совсем одиноко. Его-то я не боялся, но после того, что я видел, меня охватило какое-то странное чувство: мне было страшно оттого, что я шпионил и что все живое под молчаливым небом знало об этом – и желало от меня избавиться. Еще хуже было то, что мне расхотелось идти проверять силки. И когда я пришел на поле в другой раз, силков на месте не было.

Наутро, после завтрака, беседуя с миссис Лам, я осторожно завел речь о феях. «Сомневаюсь, есть ли они вообще на свете», – сказал я ей небрежно, будто это только сейчас пришло мне в голову. Увы, Летиция, какими мы порой бываем лицемерами! Я отлично знал, что миссис Лам верит в фей. В этом я был совершенно уверен. Правда, сама она ни разу в жизни их не видела. Я спросил её, как она себе их представляет. Она задумчиво глядела в окошко, держа чашку в руках, и похрустывала сухариками.

«Скажу тебе по секрету, дорогой Тим (хруп, хруп), – отвечала она, – я никогда особенно не доверяла рассказам об этих легковесных созданиях, которые будто бы могут сладко спать в чашечке водяной лилии, как на просторном королевском ложе. Все это россказни и небылицы. Кроме того, вряд ли какая-нибудь фея заинтересуется мной (хруп, хруп). Я думаю, они предпочитают людей поизящнее, если вообще им приходится иметь дело с людьми. И к тому же в Англии их почти не осталось. Я имею в виду фей. Нас-то как раз слишком много. Как тебе известно, покойный мистер Лам был энтомолог. Он мог бы наверняка тебе о них побольше рассказать. Он сам (хруп, хруп) один раз видел привидение».

– Ты хочешь сказать, что муж твоей знакомой миссис Лам видел привидение? И сам умер? ^[131]

– Да, именно так утверждала миссис Лам. Я спросил её, как выглядело это привидение, и она сказала: «Мистер Лам говорил (хруп, хруп), что у него было ощущение, будто он видит его с закрытыми глазами. Его бросило в холод, и в спальне стало вдруг темно, но страха он при этом не испытывал».

Летиция теснее прижалась к дядюшке.

– Скажу тебе по секрету, дядюшка Тим, я бы ужасно перепугалась, если бы увидела привидение. А ты? Но давай лучше вернемся к твоей фее. Ты рассказал про нее миссис Лам?

– Ни словом не обмолвился, хотя спроси меня: почему? – я не мог бы ответить. Мальчики часто так поступают, да и девочки, я думаю, тоже: сам с наперсток, а язык за зубами держать умеет.

– Мне кажется, что тебе я бы рассказала. Ну а потом что было?

– Прошло целых два дня, прежде чем я решился снова пойти на поле, хотя думал о нем непрестанно. Птицы теперь представлялись мне еще более таинственными, вольными и прекрасными. Я даже отпустил на свободу двух – коноплянку и зяблика, которых держал в деревянных клетках, и на какое-то время выкинул из головы силки и ловушки. Я слонялся, не находя себе места; и порой мне казалось, что все это мне просто привиделось.

На третий вечер я так устыдился своей трусости, что решил опять пойти на то же место и понаблюдать. На этот раз я направился через лиственничную рощу, всю в свежей зелени, в дальний конец поля. Именно здесь, как мне тогда показалось, скрылась фея. В чаще токовали фазаны и птички распевали свои последние вечерние песенки. Я забрался в кусты бузины и, устроившись поудобнее, вытащил из кармана складную подзорную трубу – подарок отца. С её помощью я надеялся разглядеть, что творится вокруг старого Джо. В подзорную трубу можно было наблюдать все словно на расстоянии вытянутой руки, но, приставив её к глазам, я с огорчением убедился, что одно стекло разбито.

В тот вечер я занял свой пост позже, чем в прошлый раз: солнце уже село, хотя небо продолжало полыхать. Я сидел и сидел, пока у меня не затекли ноги, а в глазах не потемнело от усталости.

И вдруг, Летиция, я почувствовал, что фея снова здесь и, более того, знает, что за ней следят. И хотя до этого я ничего не замечал, теперь я понял, что она уже успела выбраться из своего убежища и открыто, в упор смотрит на меня через поле, где уже зеленели ростки пшеницы. Я затаил дыхание и пытался изо всех сил унять дрожь.

Секунду или две она как будто колебалась, потом повернулась, как и тогда, и двинулась прочь, на сей раз держа путь к старому боярышнику, где я впервые её выследил. Я был разочарован и раздосадован: в каком мальчишке не живет первобытный охотничий инстинкт? Было ясно, что она задумала меня перехитрить. Так бывало, когда я охотился на птиц: как я ни восхищался ими, я впадал в ярость и грозил им кулаком, если желанная добыча склевывала приманку, но не попадалась в ловушку. Так было и сейчас.

К тому времени ноги мои совсем задеревенели и сильно ныли. Кроме того, было уже слишком поздно, чтобы пытаться перехватить её в поле. «Погоди, поглядим, кто кого перехитрит», – подумал я про себя. Я сложил подзорную трубу, отряхнул сухие листья с одежды и, постояв немного, чтобы дать ногам отойти, отправился домой в весьма мрачном расположении духа.

Ночь была тихая и теплая, несмотря на то что стоял только конец апреля. Пока я раздевался перед сном, медленно взошла полная луна. Свет от свечи не мешал лунным лучам пробиваться сквозь жалюзи в спальне. Я задул свечу, поднял жалюзи и выглянул в окно: земля вокруг была завороженно-неподвижна, словно змея, только что сбросившая кожу. Казалось, что луна одновременно со светом изливает покой и тишину. И хотя я отлично знал, что нахожусь в доме доброй миссис Лам, надежном старом доме из дерева и камня, у меня все равно было чувство, что еще ни одно живое существо не испытывало того, что испытывал я, глядя в окно. Но мало этого, Летиция. Это было то же чувство, что охватило меня, когда я в первый раз увидел старого Джо. И точно так же, как фея знала о том, что я выслеживаю её в поле, я был уверен, что сейчас она прячется где-то неподалеку от дома и сама следит за моим окном.

– Я знаю, у меня тоже так бывает, дядюшка Тим, – сказала Летиция. – Прямо чудо: я тебя так хорошо понимаю! Как будто в воздухе кто-то или что-то есть, какие-то существа, и ты чувствуешь, что они говорят, И что же ты? Вышел из дому?

– По правде говоря, нет. Не вышел. Не осмелился, хотя и не потому, что боялся. Совсем не поэтому. Я стоял не отрывая взгляда от окна, пока не запела какая-то птичка, откуда-то из пустой и теплой темноты, куда не проникал лунный свет. Это мог быть и соловей – недалеко от дома был ничей лесок или рощица, где летом находили приют соловьи. Правда, для соловьев было рановато. И песня, которую я услышал, хотя и не уступала соловьиной по красоте и мелодичности, еще меньше напоминала птичье пение, чем голос соловья. Пока я слушал её, меня охватила какая-то непонятная не то радость, не то печаль. Я улегся в постель, но у меня в ушах еще долго звучали отголоски этой песни, пока в конце концов я не заснул.

Как ты думаешь, может быть, фея обращалась ко мне, умоляя перестать её преследовать? Я так этого и не знаю. Но по своей дурости я продолжал охотиться за нею, как охотился за птицами. Все дело в том, Летиция, что я был слишком глуп и мне было невдомек, что мое присутствие на поле было для нее нежелательно. Представь себе, если бы мы пригласили в гости каких-нибудь знакомых, любителей плотно поесть, – и вдруг среди них явилась бы она.

– Ой, дядюшка Тим, если бы она только пришла! Мы больше никого бы не приглашали целых сто лет. Нет разве?

– Конечно, – сказал мистер Болсовер. – Но что толку мечтать об этом? Она бы не пришла. Феи не ходят в гости к людям. Это мы можем хотеть и даже жаждать их увидеть, но я не думаю, Летиция, что они так уж жаждут увидеть нас. И уж, разумеется, ей совсем не хотелось, чтобы какой-то невежественный мальчишка, ставящий ловушки на птиц, вечно шпионил за ней в поле. Старый Джо был не только её кровлей и домом; он заменял ей любое общество и хранил её одиночество.