Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)

Мысль, что придется расстаться с одеждой, возмутила Мейми.

– Просто они всегда думают о своих гнездах, – извиняющимся тоном объяснил Питер, – а некоторые кусочки твоей одежды, – он потрогал рукой мех шубки, – просто сведут их с ума.

– Свой мех я не отдам, – решительно сказала Мейми.

– Нет, конечно же нет, – согласился Питер, продолжая, однако, в восхищении его поглаживать. – А знаешь, Мейми, почему я люблю тебя? Потому что ты похожа на красивое гнездо.

От этих слов Мейми почувствовала себя неловко.

– По-моему, сейчас ты говоришь скорее как птица, чем как человек, – сказала она, отступая назад. Питер и впрямь даже походил сейчас на птицу. – В конце концов, – продолжала она, – ты ведь только Серединка на Половинку. – Тут Мейми почувствовала, насколько сильно она его задела, и поспешила добавить: – Но это, должно быть, очень здорово.

– Так пойдем со мной, милая Мейми, и ты станешь такой же, – упрашивал её Питер. Приближалось Время Открытия Ворот. Они отправились к его лодке.

– А ты совсем и не похожа на гнездо, – прошептал Питер, желая сказать ей что-нибудь приятное.

– Правда? А жаль. Мне бы очень хотелось на него походить, – ответила Мейми с чисто женской непоследовательностью. – К тому же, дорогой Питер, хотя я и не могу отдать птицам свой мех, я бы не возражала, если бы они свили гнездо прямо на нем.

Представляю себе: у меня на шее – гнездо с пестрыми яичками! Как это было бы чудесно!

Когда они подходили к озеру, Мейми охватила легкая дрожь.

– Конечно же, я часто, очень часто буду навещать маму, – сказала она. – Я вовсе не собираюсь прощаться с ней навсегда, вовсе нет.

– Конечно, не навсегда, – подтвердил Питер. Однако в глубине души он знал, что все может быть совсем не так, как Мейми думает. И он бы сказал ей об этом, если бы не боялся потерять её. А он очень этого боялся. Она ему нравилась, и он чувствовал, что не сможет без нее жить. «Со временем она забудет свою маму и будет счастлива со мной», – убеждал он себя и вел Мейми все дальше и дальше, мимоходом раздавая наперстки.

Но даже когда Мейми увидела лодку и была поражена её красотой, она продолжала с волнением говорить о своей маме.

– Ты ведь прекрасно знаешь, Питер, что я ни за что бы не согласилась пойти, если бы не была абсолютно уверена, что смогу вернуться к маме, как только захочу. Ведь это так, Питер? Скажи же!

Он подтвердил, что это так, но больше не смел смотреть ей в глаза.

– А ты уверена, что твоя мама всегда будет ждать тебя? – угрюмо спросил он.

– Чтобы – моя мама – меня – не ждала? Как тебе такое могло прийти в голову? – воскликнула Мейми, и её лицо вспыхнуло.

– А она не закроет перед тобой дверь? – хриплым голосом спросил Питер.

– Дверь всегда, всегда будет открытой, – ответила Мейми, – и мама будет ждать меня около нее.

– Что ж, если ты так в этом уверена, – сказал Питер с некоторой жестокостью, – садись в лодку! – И он помог Мейми ступить в Дроздиное Гнездо.

– Но почему ты не смотришь мне в глаза, Питер? – спросила она, беря его за руку.

Питер хотел уйти от её взгляда, хотел оттолкнуть лодку от берега, но потом что-то комом подступило к его горлу, и он, выскочив из лодки, с потерянным видом уселся на снегу.

Мейми подошла к нему.

– Питер, дорогой, что с тобой? – спрашивала она, не понимая, в чем дело.

– О Мейми, – воскликнул Питер, – с моей стороны нечестно брать тебя с собой, ведь я-то знаю, что ты не сможешь вернуться! Твоя мама, – тут комок снова подступил к его горлу, – ты не знаешь их так, как знаю я.

И он рассказал печальную историю о том, как он наткнулся на закрытое окно. Мейми слушала едва дыша.

– Но моя мама, – возражала она. – МОЯ мама…

– Да, и она тоже, – перебил её Питер. – Мамы все одинаковы. Может быть, она уже подыскивает себе нового ребеночка.

Мейми пришла в ужас.

– Нет, этого не может быть, я не верю! Просто твоя мама осталась одна, когда ты улетел, а у моей есть Тони, и, конечно же, ей одного хватит!

– Ты бы видела письма, которые Соломон получает от женщин, уже имеющих шестерых, – отвечал Питер с горечью.

И тут они услышали скрип ворот во всех концах Сада. Наступил Час Открытия Ворот. Питер Пэн, испуганно оглянувшись, прыгнул в лодку. Он знал, что Мейми не пойдет с ним, и изо всех сил старался сдержать слезы. Зато Мейми рыдала в полный голос.

– А вдруг я опоздаю? – с отчаянием говорила она сквозь слезы. – А вдруг, Питер, она уже подыскала кого-нибудь?

И снова Питер спрыгнул на берег, как будто Мейми звала его назад.

– Я приду сюда сегодня вечером и буду тебя искать, – сказал он, прижимая её к себе, – но если ты поспешишь, то, наверно, еще успеешь.

Потом он запечатлел последний наперсток на её милых губках и спрятал лицо в ладони, чтобы не видеть, как она уходит.

– Милый Питер! – прошептала ему Мейми.

– Милая Мейми! – прошептал в ответ несчастный мальчик.

Она бросилась в его объятия, как делают феи и эльфы на своих свадьбах, а потом поспешила прочь. Вы бы только знали, как она бежала! Питер, конечно же, вернулся в Сад на следующий вечер, но Мейми нигде не нашел. Так он узнал, что она успела вовремя. Он еще долго надеялся, что когда-нибудь она вернется к нему, и ему часто казалось, когда он подплывал к Саду, что она стоит на берегу озера Серпентин, ожидая его, но Мейми больше не появилась.

Она очень хотела вернуться, но боялась, что, увидев своего любимого Серединку на Половинку снова, не сможет скоро от него уйти, да и няня теперь не спускала с нее глаз. Однако Мейми часто с любовью вспоминала Питера Пэна и даже связала ему подхватку для чайника. Как-то раз она сидела, раздумывая, какой бы подарок сделать ему на пасху, когда её мама вдруг задумчиво сказала:

– Подари-ка ему козла. Это будет самый нужный ему подарок.

– И он сможет на нем кататься и одновременно играть на дудочке! – воскликнула Мейми.

– Тогда, – сказала мама, – почему бы тебе не подарить ему твоего козла, того, которым ты по ночам пугаешь Тони?

– Но он ведь не настоящий, – ответила Мейми.

– Зато Тони он кажется очень даже настоящим.

– Да, мне он тоже кажется очень настоящим, – призналась Мейми, – но как же мне передать его Питеру?

Один такой способ мама знала. На следующий день они втроем с Тони (который, в общем-то, был славным мальчуганом, хотя до Мейми, конечно же, ему было далеко) пошли в Сад. Мейми одна вошла в кольцо фей, и её мама, довольно сообразительная женщина, начала:

– Скажи мне, дочка, без загадок: получит Питер что в подарок?

На что Мейми отвечала:

– Дарю козла. Хоть нелегко, его кидаю далеко. Потом заговорил Тони:

– Коль Питер здесь его найдет, ко мне он больше не придет?

Мейми ему отвечала:

– Клянусь и светом я и тьмой: он не нарушит твой покой.

Потом Мейми написала Питеру записку и оставила её в укромном местечке. В ней она рассказала о своем подарке и просила его уговорить фей превратить козла в настоящего, чтобы на нем можно было ездить. Так все и произошло. Питер нашел письмо, обратился к феям, а тем ничего не стоило превратить козла в настоящего. Таким вот образом Питер и получил козла, на котором он сейчас разъезжает по Саду, тихонько наигрывая на дудочке. Мейми сдержала своё обещание и больше не пугала брата козлом, хотя, как я слышал, она придумала кого-то другого. Пока она не выросла и не стала совсем большой, она продолжала оставлять подарки Питеру Пэну и писать ему записки, объясняющие, как с ними играть. Причем, насколько я знаю, другие дети тоже оставляют подарки Питеру. Оставляет их, например, Дэвид, у нас с ним есть для этого укромнейшее местечко, которое, если хотите, мы можем вам показать. Только прошу вас: не надо о нем говорить, если с нами будет наша собака Портос. Он страшно любит игрушки, и если бы ему удалось найти то место, он утащил бы их все до одной.

Питер, хотя и не забыл Мейми, снова стал, как всегда, веселым и частенько от прилива счастья спрыгивает с козла, ложится на траву и весело болтает ногами в воздухе. Он совсем не грустит, о нет! Правда, время от времени у него и сейчас всплывают в памяти те времена, когда он был человеком, и он с особой добротой относится к ласточкам, прилетающим на его остров, потому что ласточки – это души умерших младенцев. Ласточки всегда строят гнезда под карнизами домов, в которых они жили людьми, и даже пытаются влететь в детскую. Наверно, поэтому Питер и любит ласточек больше других птиц.

А что же с маленьким домиком? Каждую подходящую ночь (то есть каждую ночь, кроме той, когда дается бал) феи строят маленький домик на тот случай, если кто-нибудь из детей потеряется в саду и останется там на ночь. Питер Пэн несет дозор и разъезжает по Саду на козле, разыскивая потерявшихся, а обнаружив кого-нибудь, везет его к маленькому домику. Малыш просыпается, выходит из домика и видит его. Феи строят дом только потому, что он получается такой красивый, зато Питер трудится в память о Мейми, да еще потому, что он до сих пор любит поступать так, как, по его мнению, должны поступать настоящие мальчики.

Р. КИПЛИНГ

Холодное Железо

Договорившись выйти из дому ещё до завтрака, Дан и Юна не помнили, что наступил Иванов день ^[101]. Они хотели всего лишь посмотреть на выдру, которая, как говорил старик Хобден, давно уже промышляет в их ручье, а раннее утро – это самое лучшее время, чтобы застигнуть зверя врасплох. Когда дети на цыпочках выходили из дому, часы на башне пробили пять раз. Кругом царил удивительный покой. Сделав несколько шагов по траве, блестевшей капельками росы, Дан остановился и поглядел на тянувшиеся за ним темные отпечатки следов.

– Наверное, стоит пожалеть наши бедные сандалии, – сказал мальчик. – Они промокнут насквозь.

Этим летом дети впервые стали носить обувь – сандалии и терпеть их не могли. Поэтому они их сбросили, перекинули через плечо и весело зашагали по мокрой земле, на которой тени лежали, как вечером на востоке.

Солнце было высоко и уже грело, но над ручьем еще клубились последние хлопья ночного тумана.

На вязкой земле у самого ручья дети заметили цепочку следов выдры и пошли по ним. Следы вели их сквозь заросли осоки и камыша, по мокрой скошенной траве, и только растревоженные птицы провожали их криком. Потом следы повернули от ручья и превратились в одну толстую линию, как будто там проволокли бревно.

Следы вели к лугу трех коров, огибали мельничный шлюз, кузницу и сад Хобдена, поднимались вверх по склону и наконец вывели Дана и Юну к поросшему папоротником холму Пука, где в рощах кричали фазаны.

– Пустое дело, – вздохнул Дан. Он выглядел, как сбитая с толку гончая. – Роса уже высыхает, а старик Хобден говорит, что выдра может идти многие-многие мили.

– Мы и так наверняка уже прошли многие-многие мили. – Юна стала обмахиваться шляпой. – Как тихо! Наверно, днем будет настоящее пекло! – Она посмотрела вниз, в долину, где еще ни из одной трубы не поднимался дым.

– А Хобден уже встал! – Дан показал на открытую дверь дома у кузницы. – Как ты думаешь, что у старика на завтрак?

– Какой-нибудь из этих, – Юна кивнула в сторону величавых фазанов, которые спускались к ручью напиться. – Хобден говорит, что их можно вкусно приготовить в любое время года.

Вдруг всего в нескольких шагах от детей, чуть ли не из-под их босых ног, выскочила лисица. Она тявкнула и припустила прочь.

– А-а, Рыжая Кумушка! Если бы я знал все, что знаешь ты, это было бы кое-что! – вспомнил Дан слова Хобдена.

– Послушай, – Юна почти перешла на шепот, – у меня иногда появляется такое странное чувство, будто все, что происходит вокруг, уже было раньше. И сейчас, когда ты сказал: «Рыжая Кумушка», оно появилось снова.

– У меня – тоже, – сказал Дан. – Но что это?

Дети смотрели друг на друга, дрожа от волнения.

– Подожди, подожди! – воскликнул Дан. – Я сейчас попробую вспомнить. Что-то связанное с лисой в прошлом году. О, я чуть не поймал её тогда!

– Угомонись, – попросила Юна, прямо запрыгав от возбуждения. – Вспомни, что-то случилось перед тем, как мы встретили лису. Холмы! Отворившиеся Холмы! Пьеса в театре – «Увидите то, что увидите»…

– Вспомнил! – воскликнул Дан. – Это ж ясно, как дважды два. Холм Пука – Холм Пака – Пак!

– Теперь и я вспомнила, – сказала Юна. – И сегодня снова Иванов день!

Тут молодой папоротник на холме качнулся, и из него, пожевывая зеленую травинку, вышел Пак ^[102].

– Доброго вам летнего утра. Вот приятная встреча! – начал он.

Дан и Юна по очереди пожали ему руку, и все стали задавать друг другу вопросы.

– А вы хорошо перезимовали, – сказал Пак спустя некоторое время, оглядев детей с ног до головы. – Похоже, с вами ничего слишком плохого не приключилось.

– Нас обули в сандалии, – сказала Юна. – Посмотри на мои ступни – они совсем бледные, а пальцы на ноге так стиснуты – ужас.

– Да, в обуви человек меняется. – Пак протянул ногу, покрытую коричневой шерстью, и, зажав между пальцами одуванчик, сорвал его.

– Год назад и я так мог, – мрачно проговорил Дан, безуспешно пытаясь сделать то же самое. – И, кроме того, в сандалиях просто невозможно лазать по горам.

– И все-таки чем-то они должны же быть удобны, – сказал Пак. – Иначе люди не носили бы их. Пойдемте туда.

Они не спеша пошли рядом и остановились только на дальнем конце склона, где стояли ворота. Там они разбрелись, как овцы, опустились на землю и, подставив солнцу спины, стали слушать жужжание лесных насекомых.

– Маленькие Линдены уже проснулись, – сказала Юна, подтянувшись на воротах и достав подбородком перекладину. – Видите дымок из трубы?

– Ведь сегодня четверг, да? – Пак обернулся и посмотрел на старый, розового цвета дом, стоящий на другом конце маленькой долины. – По вечерам миссис Винсей печет хлеб. В такую погоду тесто должно хорошо подниматься.

Пак зевнул, и дети вслед за ним тоже начали зевать.

А вокруг шуршал, шелестел и раскачивался во все стороны папоротник. Они чувствовали, как какие-то существа все время тихонько прокрадываются мимо них.

– Очень похоже на Жителей Холмов, правда? – спросила Юна.

– Это птицы и дикие звери возвращаются в лес, пока еще не проснулись люди, – сказал Пак таким тоном, будто он был лесничим.

– Да, мы это знаем. Я ведь только сказала: «похоже».

– Насколько я помню, Жители Холмов обычно производили больше шума. Они готовились к тому, как бы провести день, примерно так, как птицы готовятся к ночи. Но это было еще тогда, когда Жители Холмов ходили с гордо поднятой головой. О да? Вам просто не поверить, сколько на мою долю выпало событий, в которых я играл главную роль или хотя бы был свидетелем!

– Да ну! Так уж и не поверить? – воскликнул Дан. – И это после всего, что ты рассказал нам в прошлом году?

– Только перед уходом ты заставил нас все забыть, – упрекнула его Юна.

Пак рассмеялся и кивнул.

– Я и в этом году сделаю так же. Я дал вам во владение Старую Англию и избавил вас от страха и сомнения, а с вашими памятью и воспоминаниями я поступлю вот как: я их спрячу, как прячут, например, удочки, забрасывая на ночь, чтобы не были видны другим, но чтобы самому можно было в любой момент их достать. Ну что, согласны? – И ой задорно им подмигнул.

– Да уж придется согласиться, – засмеялась Юна. – Все равно нам ничего против тебя не сделать. – Она сложила руки и облокотилась о ворота. – А если б ты захотел превратить меня в кого-нибудь, например в выдру, ты бы смог?

– Нет, пока у тебя на плече болтаются сандалии – нет.

– А я их сниму. – Юна сбросила сандалии на землю. Дан тут же последовал её примеру. – А теперь?

– Видно, сейчас вы мне верите меньше, чем прежде. Тот, кто верит в волшебство по-настоящему, не станет просить чуда.

Улыбка медленно поползла по лицу Пака.

– Но при чем тут сандалии? – спросила Юна, усевшись на ворота.

– При том, что в них есть Холодное Железо, – сказал Пак, примостившись там же»– Я имею в виду гвозди в подметках. Это меняет дело.

– Почему?

– А сами вы разве не чувствуете? Разве сейчас вам хотелось бы постоянно бегать босиком, как в прошлом году? Ведь нет же, нет?

– Не-ет, пожалуй, нет, постоянно-то. Понимаешь, я же становлюсь взрослой, – сказала Юна.

– Послушай, – сказал Дан, – ты же сам говорил нам в прошлом году, – помнишь, на Длинной Косе, в театре? – что не боишься Холодного Железа.

– Мне и впрямь нечего его бояться, а вот людям… Холодное Железо подчиняет их. С самого рождения они окружены железом и не могут без него жить. Оно есть в каждом их доме и способно возвысить или уничтожить каждого из них. Такова судьба всех смертных, как зовут людей Жители Холмов, и её не изменишь.

– Ну, до завтрака еще далеко, – сказал Дан. – И к тому же перед выходом мы заглянули в кладовку…

Он достал из кармана большой ломоть хлеба, Юна – другой, и они поделились с Паком.

– Этот хлеб пекли в доме у маленьких Линденов, – сказал Пак, вонзая в него свои белые зубы. – Узнаю руку миссис Винсей. – Он ел, неторопливо прожевывая каждый кусок, совсем как старик Хобден, и, так же, как и тот, не уронил ни единой крошки.

В окнах дома маленьких Линденов вспыхнуло солнце, и небо над долиной, освободившись от облаков, стало еще недвижнее и теплее.

– Хм… Холодное Железо, – начал Пак. Дан и Юна с нетерпением ждали рассказа. – Люди относятся к железу легкомысленно. Они вешают подкову на дверь и забывают перевернуть её задом наперед. Потом, может, через день, а может, через год, в дом проскальзывают Жители Холмов, находят грудного младенца, спящего в колыбели, и…

– О! Я знаю! – воскликнула Юна. – Они похищают его и вместо него подбрасывают другого.

– Никогда! – твердо возразил Пак. – Родители сами плохо заботятся о своем ребенке, забывают о его существовании, а потом сваливают вину на кого-то. Отсюда и идут разговоры о подброшенных детях. Не верьте им. Будь моя воля, я посадил бы таких родителей на телегу, возил бы по деревням и сек бы плетьми.

– Но ведь сейчас так не делают, – сказала Юна.

– Что не делают? Не секут плетьми или не забывают о своих детях? Ну-у, знаешь.

Люди меняются не скоро, как и земля. Жители Холмов не занимаются подменой детей. Они на цыпочках входят в дом, окружают спящего младенца и вьются вокруг него, напевая и нашептывая ему то заклинание, то заговор, – словно это посвистывает чайник. А через много лет, когда ребенок вырастет, он станет вести себя не как все люди, но это принесет ему только несчастье. Поэтому я не разрешал и не разрешу ходить к младенцам из окрестных домов. Так я однажды и заявил сэру Гюону ^[103].

– А кто такой сэр Гюон? – спросил Дан, и Пак с немым удивлением повернулся к мальчику.

– Сэр Гюон из Бордо стал королем фей после Оберона. Когда-то он был храбрым рыцарем, но потом пропал по пути в Вавилон ^[104]. Это было очень давно. Вы знаете стишок «Сколько миль до Вавилона»?

– Еще бы! – воскликнул Дан зардевшись.

– Так вот, сэр Гюон и этот стишок – ровесники. Но вернемся к младенцам, которых якобы подбрасывают. Я сказал как-то сэру Гюону (мы тогда стояли здесь же, среди папоротника, и утро тогда было такое же, как сегодня): «Если уж вам так хочется влиять на людей и помогать им, а насколько я знаю, именно таково ваше желание, почему бы вам, заключив честную сделку, не взять к себе какого-нибудь грудного младенца и не воспитать его здесь, среди Жителей Холмов, вдали от Холодного Железа, как это делал в прежние времена Оберон. Тогда вы могли бы предуготовить ребенку замечательную судьбу и потом послать обратно к людям». – «Что прошло, то миновало, – ответил мне сэр Гюон. – У нас же, боюсь, ничего не выйдет. Во-первых, младенца надо взять так, чтобы не причинить зла ни ему самому, ни отцу, ни матери. Во-вторых, младенец должен родиться вдали от Холодного Железа, то есть в доме, где нет и никогда не было ни одного железного предмета. И наконец, в-третьих, его надо будет держать вдали от железа до тех самых пор, пока мы не позволим ему найти свою судьбу. Нет, все это очень не просто». Сэр Гюон погрузился в размышления и поехал прочь. Он ведь раньше был человеком.

Как-то раз, накануне дня Одина ^[105], я оказался на рынке Льюиса и видел, как там продавали рабов – так же, как сейчас на Робертсбриджском рынке продают свиней. Вся разница состояла в том, что у свиней кольцо было в носу, а у рабов – на шее.

– Какое еще кольцо? – спросил Дан.

– Кольцо из Холодного Железа, в четыре пальца шириной и один толщиной, похожее на кольцо для метания, но только с замком, который защелкивался, когда кольцо надевали на шею раба. Владельцы здешней кузницы продавали много таких колец. Они упаковывали их в ящики, пересыпали дубовыми опилками и рассылали по всем уголкам Старой Англии. И вот на этом рынке какой-то фермер из Уильда купил себе рабыню с младенцем. Младенец, думал фермер, будет лишь мешать ей перегонять скот, и это ему не понравилось.

– Сам он скот! – воскликнула Юна и ударила босой пяткой по воротам.

Фермер был в претензии на работорговца. Но тут подала голос сама женщина.

«Это вовсе и не мой ребенок, – сказала она. – Я взяла его у одной рабыни из нашей партии, бедняжка вчера умерла».

«Тогда я отнесу его в церковь, – сказал фермер, – пусть сделают из него монаха. А мы отправимся домой».

Смеркалось. Фермер крадучись подошел к церкви и положил ребенка на землю у церковных ворот. Когда он уходил, втянув голову в плечи, я дохнул холодом ему вслед, и с тех пор, я слышал, никакой огонь не мог его согреть. Еще бы! Это и неудивительно! Потом я растормошил ребенка и со всех ног помчался с ним сюда, на Холмы.

Было раннее утро, и роса еще не успела обсохнуть. Наступал день Тора ^[106] – такой же день, как сегодня. Я принес ребенка сюда, а все Жители Холмов столпились вокруг и стали с любопытством его рассматривать.

«Ты все-таки принес младенца», – сказал сэр Гюон, разглядывая его, как обычный человек.

«Да, – ответил я, – и желудок его пуст».

Ребенок кричал во все горло, требуя еды.

«Чей он?» – спросил сэр Гюон, когда наши женщины унесли младенца внутрь Холмов, чтобы покормить.

«Может быть, об этом знает Полная Луна, может – Утренняя Звезда, я же не знаю. При лунном свете я сумел разглядеть только одно – это непорочный младенец и клейма на нем нет. Я ручаюсь, что он родился вдали от Холодного Железа, в хижине под соломенной крышей. Взяв его, я не причинил зла ни отцу, ни матери, ни ребенку, потому что мать его, невольница, умерла».

«Все к лучшему, Робин, – сказал сэр Гюон. – Тем меньше будет он стремиться уйти от нас. Мы предуготовим ему прекрасную судьбу, и он будет влиять на людей и помогать им, чего мы всегда так хотели».

Тут появилась жена сэра Гюона и увела его внутрь Холмов позабавиться чудесными проделками малыша.

– А кто была его жена? – спросил Дан.

– Леди Эсклермонд. Раньше она была простой женщиной, ню потом тоже стала феей. Меня маленькие дети не очень-то интересовали – я видел их предостаточно, – поэтому я остался на холме. Вскоре я услыхал тяжелые удары молота. Они раздавались оттуда – из кузницы. – Пак показал в сторону дома Хобдена. – Для работников кузницы было еще слишком рано. И тут у меня снова мелькнула мысль, что наступающий день – день Тора. Я хорошо помню, как дул слабый северо-восточный ветер, шевеля и покачивая верхушки дубов. Я решил пойти посмотреть, что там происходит.

– И что же ты увидел?

– Кузнеца, который что-то ковал. Закончив работу, он взвесил на ладони изготовленный предмет – все время он стоял ко мне спиной – и бросил, как бросают метательное кольцо, далеко в долину. Я видел, как железо блеснуло на солнце, но куда оно упало, не рассмотрел. Да это меня и не интересовало. Я ведь знал, что рано или поздно кто-нибудь его найдет.

– А откуда ты знал? – снова спросил Дан.

– Потому что узнал кузнеца, – спокойно ответил Пак.

– Это был Вейланд ^[107]? – попробовала угадать Юна.

– Нет. С Вейландом я бы, конечно, поболтал часок-другой. Но это был не он. Поэтому, – указательный палец Пака описал в воздухе некую странную дугу, – я лег и стал считать травинки у себя, под носом, пока ветер не стих и он не удалился – он и его Молот.

– Так это был Тор! – прошептала Юна, задержав дыхание.

– Кто же еще! Ведь это был день Тора. – Пак повторил тот же жест. – Я не сказал сэру Гюону и его жене о том, что видел. Скрывай свою тревогу про себя, если уж ты такой подозрительный, но не заставляй волноваться других. К тому же я ведь мог и ошибиться насчет предмета, который выковал кузнец. Может быть, он работал для собственного удовольствия и изготовлял безделушки, хотя это было на него и не похоже, а выбросил всего лишь старый кусок ненужноного железа. Ничего нельзя знать наверняка. Поэтому я держал язык за зубами и радовался ребенку… Он был чудесным малышом, и Жители Холмов настолько сильно хотели, чтобы мальчик нашел именно ту судьбу, какую они ему пророчили, что мне бы просто не поверили, расскажи я им тогда все, что видел. А мальчик очень ко мне привык. Как только он начал ходить, мы с ним потихоньку облазали весь этот холм. В папоротник и падать не больно! Он чувствовал, когда наверху, на земле, начинался день, и начинал руками и ногами стучать, стучать, стучать, как кролик по барабану, и кричать: «Откой! Откой!», пока кто-нибудь, кто знал заклинание, не выпускал его из холмов наружу, и тогда он во весь голос звал меня: «Робин! Робин!», пока я не приходил.

– Он просто прелесть! Как бы мне хотелось увидеть его! – сказала Юна.

– Да, он был молодцом. Когда ему пришло время учиться магии, он, бывало, сядет на холме где-нибудь в тени и давай бормотать запомнившиеся ему строчки, пробуя свои силы на прохожих. Если же к нему подлетала птица или наклонялось дерево (они делали это из чистой любви, потому что все, абсолютно все на холмах любили его), он всегда кричал: «Робин! Гляди, смотри! Гляди, смотри, Робин!» – и тут же начинал бормотать заклинания, которым его обучили, причем путая все, что можно, и произнося задом наперед, и так до тех пор, пока я не собирался с духом и не объяснял ему, что все это – его собственные выдумки, а вовсе не волшебные слова, которые творят чудеса. Когда же он запомнил заклинания в правильном порядке и мог безошибочно выбирать нужное, он все больше стал обращать внимание на людей и на события, происходящие на земле. Его всегда тянуло к людям, и это неудивительно, ведь он оставался обыкновенным человеком.

Видя, что мальчик свободно ходит там, где живут люди и где могло оказаться Холодное Железо, я стал брать его с собой на ночные прогулки, чтобы он в это время мог наблюдать за людьми, а я – наблюдать за ним и не давать ему коснуться Холодного Железа.

Это не составило мне никакого труда, ведь на земле для мальчика нашлось столько интересного и привлекательного и без железа. И всё же он был сущее наказание!

Никогда не забуду, как мы ходили к маленьким Линденам. Это вообще была его первая ночь, проведенная под крышей. Запах ароматных свечей, к которому примешивался запах подвешенных свиных окороков, перина, которую как раз набивали перьями, теплая ночь с моросящим дождем – все эти впечатления разом обрушились на него, и он совсем потерял голову. Прежде чем я успел его остановить – а мы прятались в пекарне, – он забросал все небо огненными вспышками молний, зарницами и громами, от которых люди с визгом и криком высыпали в сад, а одна девочка перевернула улей, так что мальчишку всего изжалили пчелы (он-то и не подозревал, что ему может грозить такая напасть), и когда мы вернулись домой, лицо его напоминало распаренную картофелину.

Можете представить, как сэр Гюон и леди Эсклермонд рассердились на меня, бедного Робина! Они говорили, что мальчика мне больше доверять ни в коем случае нельзя, что нельзя больше отпускать его гулять со мной по ночам, но на их приказания мальчик обращал так же мало внимания, как и на пчелиные укусы. Мы с ним продолжали встречаться каждый вечер, как только темнело, среди мокрых от росы папоротников (он мне свистел, и я шел на его свист) и отправлялись до утра бродить по тем местам, где жили люди. Он задавал вопросы, я, насколько мог, отвечал на них. Вскоре мы попали в очередную историю. – Пак так захохотал, что ворота затрещали. – Однажды в Брайтлинге мы увидели мужчину, колотившего в саду свою жену палкой. Я только собирался перебросить его через его же собственную дубину, как наш пострел вдруг перескочил через забор и кинулся на драчуна. Женщина, естественно, взяла сторону мужа, и пока тот колотил мальчика, она царапала моему бедняге лицо. И только когда я, пылая огнем, словно береговой маяк, проплясал по их капустным грядкам, они бросили свою жертву и убежали в дом. На мальчика было страшно смотреть. Его шитая золотом зеленая куртка была разодрана в клочья; мужчина изрядно отдубасил его, а женщина в кровь исцарапала лицо. Он выглядел так, как выглядят в понедельник утром поденщики, сборщики хмеля из Робертсбриджа.

«Послушай, Робин, – сказал мальчик, пока я пытался почистить его пучком сухой травы, – я не совсем понимаю этих людей. Я побежал на помощь бедной старухе, а она же сама и набросилась на меня!»

«А чего ты ожидал? – ответил я. – Это, кстати, был тот случай, когда ты мог бы воспользоваться своим умением колдовать, вместо того чтобы бросаться на человека в три раза крупнее тебя».

«Я не догадался, – сказал он. – Зато разок так двинул ему по башке, что это подействовало не хуже любого колдовства. Ты же видел – подействовало?»

«Посмотри лучше на свой нос, – посоветовал я, – и оботри с него кровь – да не рукавом! – пожалей хоть то, что уцелело. Вот возьми лист щавеля».

Я-то знал, что скажет леди Эсклермонд. А ему было все равно! Он был счастлив, как цыган, угнавший лошадь, хотя его шитый золотом костюмчик, весь покрытый пятнами крови и зелени, спереди походил на костюм древнего человека, которого только что принесли в жертву.

Жители Холмов во всем, конечно же, обвинили меня.

По их мнению, сам мальчик ничего плохого сделать не мог.

«Вы же сами воспитываете его так, чтобы в будущем, когда вы его отпустите, он смог помогать людям, – отвечал я. – Вот он уже и начал это делать. Что ж вы меня стыдите? Мне нечего стыдиться. Он человек, и по своей природе тянется к себе подобным».

«Но нам совсем не хочется, чтобы он начинал так, – сказала леди Эсклермонд. – Мы полагаем, что в будущем он будет совершать великие дела, а не шляться по ночам и не прыгать через заборы, как цыган».

«Я не виню тебя, Робин, – сказал сэр Гюон, – но мне действительно кажется, что ты мог бы смотреть за малышом повнимательнее».

«Я все шестнадцать лет слежу за тем, чтобы мальчик не коснулся Холодного Железа, – возразил я. – Вы же знаете не хуже меня, что, как только он прикоснется к железу, он раз и навсегда найдет свою судьбу, какую бы иную судьбу вы для него ни готовили. Вы мне кое-чем обязаны за такую службу».