Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)

Ты ведь могла удрать сама, а меня оставить свинячьей голове на съедение.

– Нет, не могла! – отрезала Элиза. – Я тоже теперь знаю все, чему может научиться человек, а значит, знаю, какие поступки хорошие, а какие плохие. Как же я могла тебя бросить?

– Ты права! Только спасет ли нас то, что мы такие умные? Давай скорее возьмем лодку и уплывем подальше в море, может, и успеем спастись. Я отлично управляюсь и с рулем, и с парусом.

– Подумаешь, я тоже, – с презрением в голосе отозвалась Элиза. – Но, к твоему сведению, уже поздно. За сутки до появления дракона вода, как всегда, из моря отхлынула, а к островам прихлынули большие волны густой патоки. В таком море лодка ни к чему.

– А как же сюда попадает дракон? Или он живет здесь, на острове?

– Нет. – Элиза от волнения так сжала руками свои травы, что запах их совсем заглушил аромат жимолости. – Нет, он выходит из моря. Но он такой горячий внутри, что патока растапливается и делается жидкой, и дракон спокойно плывет себе прямо к набережной, а там его кормят… НАМИ.

Билли поежился.

– Хотелось бы мне сейчас вернуться на Клэрмонт-сквер.

– Мне тоже, не сомневайся. Только я не знаю туда дороги, да и вообще пока рано об этом говорить.

– Тише! – прошептал вдруг Билли. – Я слышу шорох. Это премьер-министр. Опять у него в волосах солома. Наверное, оттого, что ты исчезла, и он боится, что ему опять придется готовить завтрак. Жди меня около маяка в четыре часа дня. А сейчас спрячься в этой беседке и не вылезай, пока мы не уйдем.

Он выбежал вперед и взял премьер-министра за локоть.

– Что означает солома на этот раз? – спросил он.

– Дурная привычка, – устало отозвался премьер-министр.

Но Билли вдруг догадался обо всем.

– Ты – подлый трус и гнусный предатель, и ты это сам прекрасно знаешь, – вот откуда солома!

– Что вы говорите, ваше величество! – пролепетал премьер-министр.

– Да, – решительно повторил Билли, – ты сам это знаешь.

Так вот, мне теперь известны все законы Плюримирегии. Я сию минуту отрекаюсь, и королем станет следующий по рангу, если он не успеет подыскать новенького короля. А следующий по рангу – ты, и к моменту появления дракона королем будешь уже ты. Я сам буду присутствовать на твоей коронации.

– Как вы узнали, ваше величество? – Премьер-министр позеленел.

– Так я тебе и сказал! – отрезал Билли. – Не будь вы тут все трусы, любой из ваших королей давно избавил бы вас от дракона. Но вы, подозреваю, никогда не предупреждали их вовремя. Теперь слушай. От тебя требуется одно – помалкивать и приготовить лодку. Смотри, чтоб была к четырем на берегу у маяка – и никаких лодочников.

– Но море уже превратилось в патоку!

– Я сказал – на берегу, а не на воде, соломенное ты чучело. И будь любезен исполнить мое приказание. Ты будешь ждать меня там, и притом один. Если проговоришься хоть одной живой душе, я тут же отрекаюсь, и что с тобой тогда будет?

– Не знаю, – пробормотал несчастный премьер-министр, нагибаясь и подбирая еще несколько соломин.

– Зато я знаю, – зловещим тоном ответил Билли. – А теперь – завтракать.

К четырем часам голова премьер-министра напоминала птичье гнездо. Но он поджидал Билли в условленном месте с лодкой наготове. Элиза тоже ждала там. Билли нес с собой дальнобойный ли-метфорд.

Дул ветер, и солома в волосах премьер-министра шелестела, как ячменное поле в августе.

– А теперь, – сказал Билли, – мое королевское величество повелевает тебе заговорить с драконом, как только он явится, и сообщить, что король отрекся…

– Разве? – Премьер-министр залился слезами.

– Отрекается с этой минуты, так что ты скажешь чистую правду. Но даю тебе честное слово, что опять стану королем, как только испробую одну маленькую хитрость. И тогда я выйду навстречу судьбе… и дракону. Ты скажешь: «Король отрекся. Загляни пока в Алексанассу, получи королеву, а когда вернешься, тебя уже будет поджидать новенький упитанный король».

В Билли и вправду проснулось что-то королевское в эту минуту, когда он готовился рискнуть жизнью ради своих подданных, чтобы избавить их от необходимости раз в месяц становиться подлыми трусами и гнусными предателями.

На мой взгляд, Билли вел себя безупречно. Он мог ведь просто отречься и умыть руки. Некоторые мальчики так бы и поступили.

Густые зеленовато-бурые волны патоки медленно и зловеще накатывали на берег, соломинки трепетали на ветру. Наконец премьер-министр решился:

– Хорошо, я сделаю, как вы приказываете. Но лучше мне умереть, чем убедиться, что мой король не держит своего слова.

– Выбирать тебе не придется, – заявил бледный, но полный решимости Билли. – Твой король не такой трус, как… как некоторые.

И вот они увидели, как вдалеке, на горизонте зеленовато-бурого паточного моря, что-то большое и громоздкое тяжело ворочается и извивается, шлепает и хлюпает, и оттуда валит пар, и вообще там творится чересчур много чего неприятного и непонятного.

Премьер-министр накрыл себе голову лепешкой сухих водорослей и прошептал:

– Вот они.

– Вот ОН, – поправили его разом королева Элиза и король Билли.

Но премьер-министру было уже не до соблюдения правил грамматики.

И тут, разрезая густые, липкие волны патоки, показался дракон. Растапливая себе путь собственным жаром, он подплывал все ближе и ближе и становился все больше и больше, и, наконец, с рычаньем и фырчаньем очутился у самого берега. Задрав кверху свои головы, он разинул обе огромные голодные пасти, и на обеих его мордах выразилось ожидание. Но когда оказалось, что есть ему не дают, на его мордах выразилось злобное удивление. И одна морда была свинячья, а другая ящеричья. Королю Билли пришлось попросить взаймы у королевы Элизы булавку и кольнуть премьер-министра, который к этому времени весь с головы до ног обвешался водорослями.

– Начинай же, балда! – прикрикнул его величество.

И тогда министр заговорил:

– Извините, сэр, – сказал он двуглавому дракону, – наш король отрекся, и в данную минуту мы вам ничего не можем предложить, но если вы согласитесь сперва завернуть в Алексанассу за королевой, то к вашему возвращению мы приготовим новенького упитанного короля.

Произнося эти слова, премьер-министр весь содрогнулся, так как сам был очень упитанный.

Дракон, не промолвив ни слова, кивнул обеими головами, что-то проворчал той и другой пастью, повернулся к ним своим одним-единственным хвостом и поплыл по жидкой теплой дорожке, проделанной им в патоке.

В тот же миг король Билли сделал знак премьер-министру и Элизе, и те спихнули лодку в море. Билли впрыгнул в нее и оттолкнулся от берега. И только когда лодка отплыла уже метров на десять, он обернулся помахать Элизе и премьер-министру. Последний все еще был там и бодро копался среди вынесенных морем водорослей в поисках соломин, желая на свой лад отметить новый правительственный кризис, но Элиза куда-то подевалась. В ту же минуту сдавленный голос произнес:

– Я тут.

И – что бы вы думали? – это была Элиза: она держалась за планшир и с трудом разгребала густеющую патоку. Она наглоталась её вдоволь и вообще чуть не захлебнулась, так как её не раз накрывало с головой.

Билли поскорее втащил её в лодку и, невзирая на то что Элиза была вся липкая и коричневая, заключил её в объятия и сказал:

– Миленькая Элиза, ты самая замечательная, самая храбрая девочка в мире. Если мы останемся в живых, согласна ты выйти за меня замуж? Лучше тебя никого на свете нет. Скажи, что ты согласна!

– Конечно, согласна, – ответила Элиза, с трудом отплевываясь от патоки. – Лучше тебя тоже никого нет.

– Ну и чудесно! А раз так, ты берешься за руль, а я за парус, и попробуем вместе одолеть дракона.

И Билли поднял парус, а Элиза взялась за руль, и дело у нее шло совсем неплохо, особенно если учесть её липкое состояние.

Они нагнали чудовище примерно посредине пролива. Билли поднял свой ли-метфорд и выпустил все во семь пуль прямо в бок дракону. Вам и не вообразить, какое страшное пламя брызнуло из дыр, которые проделали пули. Но тут с берега задул попутный ветер, скорость у лодки стала во много раз больше, чем у дракона, тем более что пули ему совсем не понравились, и он замедлил ход, чтобы посмотреть, в чем дело.

– Прощай, моя миленькая храбрая Элиза, – сказал король Билли. – Хоть ты-то теперь в безопасности.

И, высоко подняв над головой перезаряженный ли-метфорд, он погрузился в патоку и поплыл навстречу дракону. Стрелять метко, когда плывешь, да еще в почти кипящей патоке, очень трудно, но его величество справился со своей задачей. Все восемь пуль попали в драконьи головы, и громадное чудовище закорпилось и задергалось, заклокотало и заскрежетало, взболтав все море, но в конце концов всплыло и закачалось на прозрачной и теплой поверхности патоки, вытянув все четыре лапы; потом закрыло все четыре глаза – и околело. Сперва закрылись глаза у свиньи, затем у ящерицы.

Тогда Билли что было мочи заработал руками и ногами и поплыл к берегам Плюримирегии. Патока была такой горячей, что, не будь он королем, он бы сварился. Но когда дракон стал остывать, патока быстро начала сгущаться, и плыть становилось все труднее. Если вам не хватает воображения, попросите-ка служителя ближайшего плавательного бассейна наполнить его патокой вместо воды, и вы скорехонько поймете, почему Билли вылез на берег своего королевства в полном изнеможении, не в силах произнести ни одного слова.

Премьер-министр все еще был на берегу. Он уже решил, что план Билли потерпел неудачу и дракон непременно съест его самого, как следующего по рангу, поэтому он притащил с собой целую охапку соломы, собираясь отметить это событие достойным образом. Он горячо обнял покрытого патокой короля, облепив его соломой до неузнаваемости. Однако Билли собрался с духом, взял назад свое отречение, а затем оглядел море. Посредине пролива виднелся дохлый дракон, а вдали, ближе к берегам Алексанассы, белел парус.

– Что теперь делать? – спросил премьер-министр.

– Принять ванну, – ответил король. – Дракон мертв, так что Элизу я заберу завтра. От алексанассцев ей теперь вреда не будет.

– Дело не в них, – отозвался премьер-министр, – дело в патоке. Ведь Алексанасса – остров.

Море заколдовал дракон, и без дракона никому никогда не расколдовать его. По такому морю на лодке не поплывешь.

– Ты так думаешь? – отозвался Билли. – Это мы еще посмотрим.

В действительности же он и сам понимал, что в Алексанассу на лодке не попасть, и потому с тяжелым сердцем побрел во дворец, где его ждала серебряная ванна. На отмывание и оттирание патоки да еще пополам с соломой ушла уйма времени, и под конец он так умаялся, что отказался от ужина. И хорошо сделал, потому что готовить все равно было некому. Несмотря на усталость, Билли спал плохо. Ночью он просыпался не один раз: его тревожило, добралась ли до берега его храбрая подруга, и он проклинал себя за то, что ничего не сделал, чтобы лодку не унесло. Но сколько ни ломал себе голову, возможности поступить тогда как-то иначе не увидел. Сердце у него щемило, так как, несмотря на свой хвастливый ответ премьер-министру, он не лучше нас с вами представлял себе, как пересечь густое море патоки, разделявшее его королевство и Алексанассу. Во сне он изобретал пароходы с раскаленными винтами и гребными колесами, а встав наутро с постели, сразу же выглянул в окно. Он увидел темно-бурое море, и ему ужасно захотелось повидать обыкновенное море серого цвета, соленое, волнующееся, с гребешками пены, какое всегда бывает дома, в Англии, и пусть себе дует какой угодно ветер и вздымаются какие угодно волны. Но сейчас ветер как раз полностью прекратился и темное море выглядело чересчур спокойным.

Съев на ходу вместо завтрака с десяток персиков, сорванных в дворцовом парке, король Билли бросился на берег к маяку. Море патоки вдоль береговой линии было абсолютно ровным и неподвижным. Билли взглянул раз, взглянул другой… и, проглотив последний персик целиком вместе с косточкой, помчался обратно в город. Он ворвался в скобяную лавку и купил пару коньков и бурав. Быстрее, чем я написала эти слова, он примчался опять на берег, провертел дырки в своих золотых каблуках, прикрепил коньки и покатил по смуглому морю в сторону Алексанассы. Дело в том, что патока, нагретая плывущим драконом до точки кипения, теперь охладела и затвердела, превратившись в ИРИС! В это же время Элизе при виде застывшей патоки пришла в Алексанассе та же идея, а поскольку она была королевой, то, естественно, умела отлично кататься на коньках.

И таким образом, Билли с Элизой мчались и мчались, пока на середине пролива не вомчались прямо в объятия друг к другу. Так они простояли то ли несколько минут, то ли несколько часов, а когда повернулись в сторону Плюримирегии, вдруг увидели, что пролив сплошь покрыт конькобежцами: все алексанассцы и плюримирегийцы сделали то же чудесное открытие и теперь спешили в гости к своим друзьям и родным, живущим на противоположных сторонах пролива. Ближе к берегу толпились дети; вооружившись молотками, они откалывали твердые кусочки ириса и запихивали их в рот.

Люди показывали друг дружке место, где затонул дракон, а завидев короля Билли и королеву Элизу, прокричали такое громкое «ура», что оно разнеслось бы по воде на несколько миль… если бы в море была вода, но её, как мы знаем, не было. Премьер-министр не терял времени даром и сочинил воззвание, где ставил в известность жителей королевства о выдающемся деянии Билли, который избавил страну от дракона, и весь народ не знал, как выразить свою неистовую благодарность и чувство преданности.

Билли повернул у себя в голове какой-то краник, не могу объяснить, каким уж образом, и оттуда хлынул поток ослепительной мудрости.

– Спору нет, – сказал он Элизе, – они собирались отдать нас на съедение дракону, чтобы спасти себя. И это, конечно, нехорошо. Но в конце-то концов разве это хуже, чем травить людей свинцом ради того, чтобы у кого-то были тарелки с глазурью, или травить людей фосфором ради того, чтобы покупать шесть коробков спичек за пенни. Нам тут будет не хуже, чем в Англии, я так думаю.

– Я тоже, – сказала Элиза.

И они согласились остаться королем и королевой – при условии, что премьер-министр бросит привычку утыкать себе голову соломой и не вернется к ней даже в периоды правительственных кризисов.

В должное время Элиза и Билли поженились, и с тех пор оба королевства пребывают в блаженстве. Так что все идет своим чередом.

Неоднократно предпринимались исследовательские экспедиции с целью найти границу ирискового моря. Оно, как выяснилось, кончалось утесами высотой в пятьдесят метров, обрывавшимися над настоящим живым соленым морем.

Король немедленно приказал строить корабли и открыть морскую торговлю с другими странами. С той поры Алексанасса и Плюримирегия богатеют с каждым днем. Товаром, как вы догадались, служит ирис, и половина мужского населения обоих королевств трудится в ирисковых шахтах. Все ириски, которые вы покупаете нынче в магазинах, идут оттуда. И если ирис подешевле сортом всегда скрипит на зубах, то это оттого, что тамошние шахтеры, увы, забывают перед спуском в шахту вытирать свои грязные сапоги о коврики, которыми их заботливо снабжает король Билли, – коврики с семицветным королевским гербом посередине.

Заговоренная Жизнь

Жил-был принц, отец которого потерпел в делах неудачу и потерял все: корону, королевство, деньги, драгоценности и друзей. Произошло это из-за его неумеренного увлечения всем механическим; он беспрерывно изобретал разные машины, не успевая при этом выполнять свои прямые королевские обязанности. И в результате лишился места. Во Франции тоже был один король ^[79], который увлекался механизмами, особенно часовыми, и в результате тоже лишился всего, в том числе головы. Наш король, однако, головы не потерял и, когда ему запретили изобретать законы, продолжал в свое удовольствие изобретать машины. А поскольку машины удавались ему не в пример лучше законов, то он довольно скоро открыл собственное дельце, приобрел домик в чужом королевстве и уютно обосновался там вместе с женой и сыном. Жили они в очаровательной вилле так называемого стиля королевы Анны (той, чью кончину не перестают оплакивать до сих пор) ^[80] – с витражами на парадной двери, с выложенной цветными плитами дорожкой, ведущей к воротам, довольно-таки неуместными фронтонами, прелестными геранями и кальцеоляриями в садике перед домом и премилым фасадом из красного кирпича. Задняя сторона виллы была из желтого кирпича, – желтый не так бросается в глаза.

Король, королева и принц жили себе припеваючи. Королева подстригала золотыми ножницами засохшие головки гераней и вышивала для благотворительных базаров. Принц ходил в военную школу, а король разворачивал свое предприятие. В положенное время принц поступил к отцу в учение, и ученик из него, заметим, получился весьма прилежный, не чета тем ленивым ученикам с гравюры мистера Хогарта ^[81], которые только и делают, что играют в расшибалочку на кладбищенских плитах.

Когда принцу исполнился двадцать один год, мать позвала его к себе. Отложив в сторону бювар, на котором она вышивала изящный узор из левкоев и настурций для школьного базара, она произнесла:

– Дорогой мой сын, ты уже получил подарки, какие принято дарить в день совершеннолетия: серебряный портсигар и серебряную спичечницу; красивый комплект щеток с твоими инициалами; кожаный гладстоновский саквояж^[82], тоже весь в инициалах; полные собрания Диккенса и Теккерея; золотое вечное перо и прочувствованное родительское благословение. Но у нас для тебя есть еще один подарок.

– Вы слишком добры, матушка, – сказал принц, теребя шелковые нитки цвета настурции.

– Оставь шелк в покое, – остановила его королева, – и выслушай меня. Когда ты был еще совсем маленьким, ты получил от феи, твоей крестной, ценнейший подарок – Заговоренную Жизнь. Пока она пребывает в целости и сохранности, ничто и никто не может причинить тебе вреда.

– Какая прелесть! – сказал принц. – Вот видишь, мамочка, ты могла разрешить мне стать моряком, когда я тебя просил. Опасности никакой не было.

– Да, дорогой, но осторожность никогда не помешает. До сих пор твою жизнь оберегала я, но теперь ты взрослый и можешь позаботиться о ней сам. Советую тебе припрятать её получше. Ценные вещи вообще не стоит носить при себе.

С этими словами она отдала ему Заговоренную Жизнь, а он поблагодарил королеву и поцеловал её, а потом пошел, вынул из стены виллы кирпич и спрятал туда свое сокровище. Кирпичи в домах стиля королевы Анны почему-то удивительно легко вынимаются.

Надо сказать, что, поскольку отец принца был раньше королем Богемии, принцу, само собой разумеется, дали фамильное имя Флоризель^[83]. Но когда король занялся коммерческой деятельностью, он взял себе псевдоним Рекс Блумсбери ^[84], и его знаменитая изобретательская фирма «Молниеносный Лифт» получила название «Р. Блумсбери и К°». Поэтому принца стали называть Ф. Блумсбери, то есть вариант настолько близкий к Флоризелю, принцу Богемии, насколько король мог себе позволить. Должна с прискорбием упомянуть, что мать звала его Флорри до тех пор, пока он не стал совсем взрослым.

Король той страны, где жил Флоризель, следил за техническим прогрессом и, услыхав, что на свете появились такие штуки, как лифты (а услыхал он далеко не сразу, от королей всегда стараются все утаивать как можно дольше), заказал для своего дворца самый что ни на есть лучший лифт. На другой день дворцовый лакей подал ему карточку, на которой король прочел: «Мистер Ф. Блумсбери, Р. Блумсбери и К°».

– Провести ко мне, – приказал король.

– Доброе утро, сир. – Флоризель поклонился с безупречной грацией, присущей всем принцам.

– Доброе утро, молодой человек, – отозвался король. – Переходим прямо к лифту.

– Да, сир. Могу я узнать, на какую… э-э-э… сумму рассчитывает ваше…

– О, за ценой я не постою, – отмахнулся король, – все пойдет за счет налогоплательщиков.

– В таком случае, годится, думаю, категория «А»… Наша оригинальная модель Серебрянка… белые атласные подушки, деревянные части отделаны накладной слоновой костью и инкрустированы жемчугом, опалом и серебром…

– Золотом, – коротко распорядился король.

– Только не при жемчуге и слоновой кости, – твердо возразил Флоризель. Он обладал безукоризненным вкусом. – Золотая модель… мы называем её Золотнянка… та украшена сапфирами, изумрудами и черными алмазами.

– Я выбираю золотую модель, – сказал король. – Но можете соорудить отдельный небольшой лифт для принцессы. Ей, наверное, понравится серебряный мотив. «Простой девический стиль» – так, я вижу, говорится в каталоге.

Итак, Флоризель принял заказ, золотой с сапфирами и изумрудами лифт изготовили и установили, весь двор пришел в восторг, и придворные без конца катались вверх-вниз, так что синие атласные подушки пришлось заменить новыми уже к концу недели.

Затем принц приступил к установке серебряной модели для принцессы. Принцесса Кандида ^[85] сама пожаловала на место работ, и таким образом произошла встреча с Флоризелем: встретились они сами, встретились их глаза и встретились их руки, поскольку ему пришлось схватить её за обе руки и оттащить назад, чтобы она не попала под тяжелый металлический брус, который как раз опускали на место.

– Ой, ты спас мне жизнь! – воскликнула принцесса.

Но принц Флоризель не мог произнести ни слова. Сердце у него бешено колотилось, и притом колотилось почему-то в горле, а не там, где ему полагалось, – в груди под жилетом.

– Кто ты? – спросила принцесса.

– Я инженер, – ответил принц.

– Надо же! – воскликнула принцесса. – А я думала, принц. Ты гораздо больше походишь на принца, чем все принцы, которых я знаю.

– Мне бы хотелось быть принцем, – сказал Флоризель, – хотя до этой минуты у меня никогда еще не появлялось такого желания.

Принцесса улыбнулась, потом нахмурилась, а потом удалилась.

Флоризель же прямиком пошел в контору, где за письменным столом трудился его отец, Р. Блумсбери. Утро он всегда проводил в конторе, а вторую половину дня в мастерской.

– Отец, – с грустью проговорил Флоризель, – не знаю, что теперь со мной и будет. Мне бы так хотелось быть принцем.

Кстати сказать, отец с матерью скрывали от сына, что он принц, – какой смысл это знать, если тебе все равно никогда не видать королевства?

Услыхав от сына такие речи, король, он же Р. Блумсбери, эсквайр, посмотрел на принца поверх очков и спросил:

– А в чём дело?

– А в том, что я взял и влюбился без памяти в принцессу Кандиду.

Отец задумчиво потер нос пером.

– Хм! – пробормотал он. – Ты в своем выборе забрался довольно высоко.

– В выборе! – вскричал расстроенный принц. – Не было у меня никакого выбора. Просто она взглянула на меня – и всё, понимаешь? Я совсем не собирался влюбляться вот так, ни с того ни с сего. Ох, отец, я ужасно страдаю! Что мне делать?

Отец задумался и после глубокомысленного молчания ответил:

– Терпеть, я полагаю.

– Но я не могу терпеть. Во всяком случае я должен видеть её каждый день. Все остальное в жизни меня не интересует.

– Боже милостивый! – произнес отец.

– А нельзя ли мне переодеться принцем? Может быть, тогда я ей хоть чуточку понравлюсь?

– Такой наряд нам пока абсолютно не по средствам.

– Тогда я переоденусь лифтером, – решил Флоризель.

Более того, он так и сделал. Отец не вмешивался. Он придерживался мнения, что молодежи надо предоставлять самой улаживать свои любовные дела.

И вот, когда дверь нового лифта открылась и принцесса с фрейлинами приготовилась совершить свой первый подъем, все увидели Флоризеля в белых атласных штанах до колен и куртке с перламутровыми пуговицами. На башмаках у него были серебряные пряжки, а на отвороте куртки – там, где во время брачной церемонии полагается быть белому цветку, – опаловая застежка. При виде Флоризеля принцесса сказала:

– А теперь имейте в виду – ни одна из вас не войдет в лифт. Лифт – мой! Поезжайте в другом или, как обычно, поднимайтесь по перламутровой лестнице.

И она вошла внутрь. Серебряные дверцы захлопнулись, и лифт поехал вверх, везя только их двоих.

Принцесса в тот день надела белое воздушное платье в цвет обивки лифта, на башмаках у неё тоже были серебряные пряжки, шейку обвивало жемчужное ожерелье, а в темных волосах сверкала серебряная цепочка с опалами. На груди у нее был приколот букетик жасмина. Когда лифт скрылся наверху, младшая из фрейлин прошептала:

– Какая чудная парочка!

Они просто созданы друг для друга! Какая жалость, что он лифтер. На вид так он прямо принц.

– Придержи язык, дурочка! – оборвала её старшая фрейлина и шлепнула её.

Принцесса каталась в лифте вверх и вниз все утро, а когда ей наконец все-таки пришлось выйти (дворцовый гонг уже трижды прозвонил ко второму завтраку и жареный павлин остывал), старшая фрейлина заметила сразу, что букетик жасмина теперь приколот опаловой застежкой на лацкан лифтеру.

Старшая фрейлина следила за принцессой в оба, но после того первого дня принцесса, судя по всему, спускалась в лифте только в случаях необходимости, да и то в сопровождении младшей фрейлины. Правда, у лифтера ежедневно в петлице красовался свежий цветок, но как знать – может быть, цветок вдевала его собственная матушка.

– Наверное, я просто глупое, подозрительное существо, – решила наконец старшая фрейлина. – Ну конечно же, принцессу поначалу заинтересовал лифт. Не мог же принцессу заинтересовать лифтер.

Заметим, кстати, что влюбленные пойдут на любой риск, для того чтобы выяснить, пользуются ли они взаимностью. Но стоит им в этом убедиться, и они начинают соблюдать осторожность. А принцесса после семидесяти пяти подъемов и спусков в тот первый день нисколько не сомневалась, что лифтер её любит. То есть он не проронил ни звука, но она была умненькая принцесса и подметила, как он подобрал с полу цветок жасмина, который она уронила, и поцеловал его, когда она притворилась, что не смотрит, и в свою очередь притворился, будто не знает, что она смотрит ^[86]. Разумеется, она влюбилась в него с первой минуты, как только они встретились и встретились их глаза и руки. Она уверяла себя, что полюбила его за то, что он спас ей жизнь, но разве в этом была причина?

И вот, убедившись в его любви, она стала соблюдать осторожность.

– Раз он меня действительно любит, уж он найдет способ так прямо и сказать. Это ведь не мое дело, а его – придумать выход из безвыходного положения, – рассудила она.

Флоризель, тот был совершенно счастлив: он видел принцессу ежедневно, и ежедневно, когда он занимал своё место в лифте, на атласной подушке лежал свежий цветок жасмина.

И он прикалывал цветок себе на куртку, и носил его так целый день, и предавался мечтам о своей возлюбленной и воспоминаниям о том восхитительном первом дне, когда она уронила цветок, а он поднял его, и она притворилась, будто не видит, а он притворился, будто не знает, что она видит. Но все-таки ему хотелось выяснить, каким именно образом попадает цветок каждый день в лифт и кто его туда приносит. Не исключено, что это делала младшая фрейлина, но, по правде говоря, Флоризель так не думал.

И вот однажды он явился во дворец намного раньше обычного, ни свет ни заря, и на тебе – никакого цветка в помине не было. Спрятавшись в коридоре за белой бархатной драпировкой в оконной нише, Флоризель стал ждать. И в скором времени кто бы, вы думали, прокрался на цыпочках, босиком, чтобы ступать совершенно бесшумно? Не кто иной, как сама принцесса, свеженькая, как майское утро, в белом муслиновом платьице, с серебряной лентой на поясе и букетиком жасмина на груди. Она вынула один цветок, поцеловала его и положила на белое атласное сиденье, а когда вышла из лифта, лифтер был тут как тут.

– Ой! – вырвалось у Кандиды, и она покраснела, как напроказивший ребенок.

– Ах! – вздохнул Флоризель и, подняв цветок, стал покрывать его поцелуями.

– Почему ты его целуешь? – спросила она.

– Потому, что ты его целовала, – отвечал принц, – я видел. Неужели тебе хочется и дальше притворяться?

Принцесса не знала, что на это ответить, и поэтому ничего не ответила.

Флоризель подошел к ней совсем-совсем близко.

– Одно время я жалел, что я не принц, – сказал он, – а теперь не жалею. Даже хорошо, что я инженер. Если бы я был принцем, я бы никогда тебя не встретил.

– А я и не хочу, чтобы ты был кем-то другим, – И принцесса понюхала цветок у него в петлице.

– Значит, мы теперь помолвлены, – сказал Флоризель.

– Разве? – спросила Кандида.

– А разве нет?

– В общем-то да, – согласилась она.

– Вот и чудесно. – И Флоризель поцеловал принцессу. – А ты уверена, что хочешь выйти за инженера? – спросил он после того, как она тоже поцеловала его.

– Конечно, – ответила принцесса.

– Тогда я покупаю кольцо. – И он еще раз её поцеловал.

Тут она отдала ему весь букетик, перецеловав каждый цветок, а он отдал ей кое-что на память, и на этом они расстались.

– Сердце мое принадлежит тебе, – сказал на прощанье Флоризель, – и жизнь моя отныне в твоих руках.

– А моя жизнь принадлежит тебе, – сказала она, – и мое сердце живет в твоем сердце.

Но тут я с прискорбием должна добавить, что, притаившись за другой занавеской, их все это время подслушивала одна личность, и когда принцесса ушла завтракать, а лифтер спустился с лифтом вниз, эта личность вылезла из ниши и сказала: «Ага!»

Личностью этой был противный, негодный курносый паж, который сам мечтал жениться на принцессе. В действительности у него на это ни малейшего шанса не было, да и быть не могло, поскольку отец его был всего-навсего богатый пивовар. Но паж, разумеется, мнил себя несравненно выше какого-то лифтера. Кроме того, он был из тех, кто вечно подслушивает и подглядывает, дай только ему повод. Он тут же пошел к королю и выложил, как принцесса ни свет ни заря целовалась с лифтером.

Король обозвал его вралем и мерзавцем и немедленно посадил в тюрьму за то, что он осмелился вслух произносить такие вещи. Но, поразмыслив, король решил, что неплохо бы самому проверить, правду ли говорил курносый паж.

И вот ни свет ни заря он спрятался за драпировкой и стал наблюдать, и увидел, как по коридору на цыпочках, босиком прокралась принцесса, как поднялся лифт (серебряная модель) и лифтер вместе с ним. И принцесса отдала лифтеру цветок жасмина, а он приколол жасмин к лацкану.

И тут король выскочил из укрытия, чем напугал их до смерти. Флоризеля посадили в тюрьму, а принцессу – под замок в её комнате, и к ней приставили старшую фрейлину.

И больше ей никого не разрешали видеть. Принцесса плакала день и ночь, но при этом ухитрилась спрятать то, что принц отдал ей на сохранение. Она засунула эту вещь в томик стихов. Однако старшая фрейлина, следившая за ней, все видела. Флоризеля приговорили к казни за то, что он вздумал жениться на особе столь выше себя по положению. Но когда топор коснулся его шеи, он тут же разлетелся на куски, а шея осталась невредимой. Принесли еще один топор, и сделали еще одну попытку отрубить Флоризелю голову. Но и второй топор расщепился и разлетелся в разные стороны. А когда обломки собрали, они на глазах у всех превратились в листы стихотворной книжки. Пришлось отложить казнь до следующего дня.