Текст книги "Сказки английских писателей"

Автор книги: Джон Рональд Руэл Толкин

Соавторы: Редьярд Джозеф Киплинг,Уильям Теккерей,Алан Александр Милн,Эдит Несбит,Джеймс Барри,Элеонор (Элинор) Фарджон,Кеннет Грэм,Джордж МакДональд,Роберт Стивенсон,Эндрю Лэнг
сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 36 страниц)

Сэр Гюон в прошлом был человеком и поэтому был готов со мной согласиться, но леди Эсклермонд, покровительница матерей, переубедила его.

«Мы тебе очень благодарны, – сказал сэр Гюон, – но считаем, что сейчас ты с мальчиком проводишь слишком много времени на своих холмах».

«Хоть вы меня и упрекнули, – ответил я, – я дам вам возможность подумать ещё раз». Я терпеть не мог, когда с меня требовали отчета о том, что я делаю на собственных холмах. Если бы я не любил мальчика так сильно, я не стал бы даже слушать эти попреки.

«Нет-нет! – сказала леди Эсклермонд. – Когда он бывает со мной, с ним почему-то ничего подобного не происходит. Это целиком твоя вина».

«Раз вы так решили, – воскликнул я, – слушайте же меня! Клянусь Дубом, Ясенем и Терновником, а также молотом аса Тора ^[108], – странным движением Пак дважды рассек воздух ладонью, – клянусь вам всем, что с этой вот секунды и до тех пор, когда мальчик найдет свою судьбу, какой бы она ни была, я выхожу из игры и вы можете вычеркнуть меня из всех своих планов и расчетов».

После этого я исчез, – Пак щелкнул пальцами, – как исчезает пламя свечи, когда на нее дуешь, и хотя они кричали и звали меня, я не отзывался. Но, с другой стороны, я ведь не обещал оставить мальчика без присмотра. Я за ним следил внимательно, очень внимательно! Когда мальчик узнал, к чему они меня принудили, он высказал им все, что думает по этому поводу, но они стали так его целовать и суетиться вокруг него, что в конце концов (я не виню его, он ведь был еще маленьким) он начал на все смотреть их глазами, называя себя злым и неблагодарным по отношению к ним. Потом ему стали показывать новые представления, демонстрировать чудеса, лишь бы он перестал думать о земле и людях. Бедное человеческое сердце! Как он, бывало, взывал ко мне, взывал подолгу, а я не мог ни ответить, ни даже дать ему знать, что я рядом!

– Ни разу, ни разу? – спросила Юна. – Даже если ему было очень одиноко?

– Он же не мог, – ответил Дан, подумав. – Ты ведь поклялся молотом Тора, что не будешь вмешиваться, да, Пак?

– Да, молотом Тора! – ответил Пак низким, неожиданно громким голосом, но тут же снова перешел на тихий, каким говорил всегда. – А мальчик действительно загрустил от одиночества, когда перестал меня видеть.

Он набросился на учение – учителя у него были хорошие, – но я видел, как время от времени он отрывал взор от больших черных книг и устремлял его вниз, в долину, к людям. Он стал учиться слагать песни – и тут у него был хороший учитель, но и песни он пел, повернувшись к Холмам спиной, а лицом к долине, к людям. Я-то видел! Я сидел и горевал на таком от него расстоянии, которое кролик покрыл бы за один прыжок. Затем мальчик изучил начальную, высшую и среднюю магию. Он обещал леди Эсклермонд, что к людям не подойдет и близко, поэтому ему пришлось довольствоваться представлениями с созданными им образами, чтобы дать выход своим чувствам.

– Какие еще представления? – спросила Юна.

– Да так, ребячье баловство, как мы говорим. Я вам как-нибудь покажу. Оно некоторое время занимало его и никому не приносило особого вреда, разве что нескольким любителям посидеть в кабачке, которые возвращались домой поздней ночью. Но я-то знал, что все это значит, и следовал за ним неотступно, как горностай за кроликом. Нет, на свете не было больше таких хороших мальчиков! Я видел, как он шел след в след за сэром Гюоном и леди Эсклермонд, не отступая в сторону ни на шаг, чтобы не угодить в борозду, проложенную Холодным Железом, или издали обходил давно посаженный ясень, потому что человек забыл возле него свой садовый нож или лопату, а в это время само сердце его изо всех сил рвалось к людям. О, славный мальчик! Те двое предназначили ему счастливый жребий, но в сердце у них не нашлось мужества позволить ему испытать свою судьбу. Мне передавали, что их уже многие предостерегали от возможных последствий, но они и слышать ничего не хотели. Поэтому и случилось то, что случилось.

Однажды теплой ночью я увидел, как мальчик бродил по холмам, и пламя его недовольства полыхало по всему небу. Среди облаков одна за одной вспыхивали зарницы, какие-то тени одна за одной неслись в долину, и вскоре все рощи огласились лаем множества охотничьих собак, а по лесным тропинкам, окутанным легким туманом, разъезжали толпы рыцарей в полном вооружении. Конечно, все это он сделал силой своих колдовских чар. Позади рыцарей были видны грандиозные замки, величественно возвышающиеся на арках из лунного света, и в их окнах девушки приветливо махали руками.

То вдруг все превращалось в кипящие реки, а потом все окутывала полная мгла, поглощавшая краски, мгла, которая отражала царивший в юном сердце мрак. Но эти игры меня беспокоили не более чем подобные проделки Мерлина ^[109]. Глядя на мерцающие зарницы с молниями, я читал в его душе недовольство и испытывал к нему нестерпимую жалость. О, как я его жалел! Он медленно бродил взад-вперед, как бык на незнакомом пастбище, иногда совершенно один, иногда окруженный плотной сворой призрачных собак, иногда во главе призрачных рыцарей, скачущих на лошадях с ястребиными крыльями, мчался спасать призрачных девушек. Я и не подозревал, что он достиг такого совершенства в колдовстве и что у него такая богатая фантазия, но с мальчиками такое бывает нередко.

В тот час, когда сова во второй раз возвращается домой, я увидел, как сэр Гюон вместе со своей женой спускаются верхом с моего Холма, где, как известно, колдовать мог лишь я один. Небо над долиной продолжало пылать, и супруги были очень довольны, что мальчик достиг такого совершенства в магии. Они знали, что рано или поздно им придется набраться мужества и отпустить мальчика к людям, и решали, какую же судьбу ему определить. Сэр Гюон хотел бы сделать его королем того или иного королевства, леди Эсклермонд – мудрейшим из мудрецов, которого все люди превозносили бы за ум и доброту. Она была очень добрая женщина.

Вдруг мы заметили, что зарницы его недовольства отступили в облака, а призрачные собаки разом смолкли.

«Там с его магией борется чья-то другая! – вскричала леди Эсклермонд, натягивая поводья. – Кто же против него?»

Я мог бы ответить ей, но считал, что мне незачем рассказывать о делах и поступках аса Тора.

– А откуда ты узнал, что это он? – спросила Юна.

– Я помню, как дул легкий северо-восточный ветер, пробираясь сквозь дубы и покачивая их верхушки. Зарница последний раз вспыхнула, охватив все небо, и мгновенно погасла, как гаснет свеча, а нам на голову посыпался колючий град. Мы услышали, как мальчик идет по излучине реки – там, где я впервые вас увидел.

«Скорей! Скорей иди сюда!» – звала леди Эсклермонд, протягивая руки в темноту. Мальчик медленно приближался, все время спотыкаясь, – он ведь был человек и не видел в темноте.

«Ой, что это?» – спросил он, обращаясь к самому себе. Мы все трое услышали его слова.

«Держись, дорогой, держись! Берегись Холодного Железа!» – крикнул сэр Гюон, и они с леди Эсклермонд с криком бросились вниз, словно вальдшнепы.

Я тоже бежал рядом, но было уже поздно. Мы почувствовали, что где-то в темноте мальчик коснулся Холодного Железа, потому что Лошади Холмов чего-то испугались и завертелись на месте, храпя и фырча.

Тут я решил, что пора снова принять видимый облик, так я и сделал.

«Каким бы этот предмет ни был, он из Холодного Железа, и мальчик уже взялся за него. Нам остается только выяснить, за что же именно, потому что это и определит судьбу мальчика».

«Иди сюда, Робин, – позвал меня мальчик, едва заслышав мой голос. – Я за что-то держусь, но не знаю за что…»

«Но ведь это у тебя в руках! – крикнул я в ответ. – Скажи нам, предмет твердый? Холодный? И есть ли на нем драгоценные камни? Тогда это королевский скипетр».

«Нет, не похоже», – ответил мальчик, передохнул и снова в полной темноте стал вытаскивать что-то из земли. Мы слышали, как он пыхтит.

«А есть ли у него рукоятка и две острые грани? – * спросил я. – Тогда это рыцарский меч».

«Нет, это не меч, – был ответ. – Это и не лемех плуга, не крюк, не крючок, не кривой нож и вообще ни один из тех инструментов, какие я видел у людей».

Он стал руками разгребать землю, стараясь извлечь оттуда незнакомый предмет.

«Что бы это ни было, – обратился ко мне сэр Гюон, – ты, Робин, знаешь, кто положил его туда, потому что иначе ты не задавал бы все эти вопросы. И ты должен был сказать мне об этом давно, как только узнал сам».

«Ни вы, ни я ничего не могли сделать против воли того, кто выковал и положил этот предмет, чтобы мальчик в свой час нашел его», – ответил я и шепотом рассказал сэру Гюону о том, что видел в кузнице в день Тора, когда я впервые принес младенца на Холмы.

«Что ж, прощайте, мечты! – воскликнул сэр Гюон. – Это не скипетр, не меч, не плуг.

Но может быть, это ученая книга с железными застежками? Она тоже могла бы означать неплохую судьбу».

Но мы знали, что этими словами просто утешаем сами себя, и леди Эсклермонд, поскольку она когда-то была женщиной, так нам прямо и сказала.

«Хвала Тору! Хвала Тору! – крикнул мальчик. – Он круглый, у него нет конца, он из Холодного Железа, шириной в четыре пальца и толщиной в один, и тут еще нанесены какие-то слова».

«Прочти их, если можешь!» – крикнул я в ответ. Темнота уже рассеялась, и сова снова вылетела из гнезда.

Мальчик громко прочел начертанные на железе руны:

Немногие могли бы

Предвидеть, что случится,

Когда дитя найдёт

Холодное Железо.

Теперь мы его увидели, нашего мальчика: он гордо стоял, освещенный светом звезд, и у него на шее сверкало новое, массивное кольцо раба.

«Его так носят?» – спросил он.

Леди Эсклермонд заплакала.

«Да, именно так», – ответил я. Замок на кольце, однако, еще не был защелкнут.

«Какую судьбу оно означает? – спросил меня сэр Гюон, пока мальчик ощупывал кольцо. – Ты, не боящийся Холодного Железа, ты должен сказать нам и научить нас».

«Сказать я могу, а учить вас мне нечему, – ответил я. – Это кольцо означает только одно – отныне и впредь он должен будет жить среди людей, трудиться для них, делать то, в чем они нуждаются, даже если сами они и не подозревают, что это им необходимо. Никогда не будет он хозяином себе, и никогда не будет он хозяином другому. Он будет получать половину того, что отдавать, и отдавать в два раза больше, чем получать, и так до конца его дней, и если свое бремя он не будет нести до самого последнего своего дыхания, то дело всей его жизни пропадет впустую».

«О, злой, жестокий Тор! – воскликнула леди Эсклермонд. – Но смотрите, смотрите! Замок еще открыт! Он еще не успел его защелкнуть. Он еще может снять кольцо. Он еще может к нам вернуться. Вернись же!

Вернись!» Она подошла так близко, как только смела, но не могла дотронуться до Холодного Железа. Мальчик мог бы снять кольцо. Да, мог бы. Мы стояли и ждали, сделает ли он это, но он решительно поднял руку и защелкнул замок.

«Разве я мог поступить иначе?» – сказал он.

«Нет, наверно, нет, – ответил я. – Скоро утро, и если вы трое хотите попрощаться, то прощайтесь сейчас, потому что с восходом солнца вы должны будете подчиниться Холодному Железу, которое вас разлучит».

Мальчик, сэр Гюон и леди Эсклермонд сидели, прижавшись друг к другу, по их щекам текли слезы, и до самого рассвета они говорили друг другу последние слова прощания.

Да, такого славного мальчика на свете еще не было.

– И что с ним стало? – спросила Юна.

– Едва забрезжил рассвет, он сам и его судьба подчинились Холодному Железу. Мальчик отправился жить и трудиться к людям. Однажды он встретил девушку, родственную душу, и они поженились, и у них появилось многочисленное потомство, целый выводок, как иногда говорят. Может быть, в этом году вы еще встретите кого-нибудь из его потомков.

– Хорошо бы! – сказала Юна. – Но что, же делала бедная леди?

– А что вообще можно было сделать, когда сам ас Тор выбрал мальчику такую судьбу? Сэр Гюон и леди Эсклермонд утешали себя лишь тем, что они хорошо обучили мальчика, как помогать людям и влиять на них. А он действительно был славным мальчуганом. Кстати, не пора ли вам уже идти завтракать? Пойдемте, я вас немного провожу.

Вскоре Дан, Юна и Пак дошли до места, где стоял высохший папоротник. Тут Дан тихонько толкнул Юну локтем, и она тотчас же остановилась и проворно надела одну сандалию.

– А теперь, – сказала она, с трудом балансируя на одной ноге, – что ты будешь делать, если мы дальше не пойдем? Листьев Дуба, Ясеня и Терновника тут тебе не сорвать, и, кроме того, я стою на Холодном Железе!

Дан тем временем тоже надел вторую сандалию, схватив сестру за руку, чтобы не упасть.

– Что-что? – удивился Пак. – Вот она, людская неблагодарность! – Он обошел их вокруг, трясясь от удовольствия. – Неужели вы думаете, что, кроме горстки мертвых листьев, у меня нет другой волшебной силы?

Вот что получается, если избавить вас от страха и сомнения! Ну, я вам покажу!

* * *

Минуту спустя дети уже были у старика Хобдена и принялись за его немудреный завтрак – холодного фазана. Они наперебой рассказывали, как в папоротнике чуть не наступили на осиное гнездо, и просили старика выкурить ос.

– Осиным гнездам быть еще рано, и я не пойду туда копаться ни за какие деньги, – отвечал старик спокойно. – Мисс Юна, у тебя в ноге застряла колючка. Садись-ка и надевай вторую сандалию. Ты уже большая, чтобы бегать босиком даже не позавтракав. Подкрепляйся-ка фазаненком.

А. МИЛН

Когда-то тому назад…

Утренний посетитель короля Евралии

Король Евралии Мерривиг сидел за столом, накрытом к завтраку, на крепостной стене своего замка. Он поднял с золотого блюда золотую крышку, выбрал себе форель и осторожно переложил её на золотую тарелку. Вкус у него был непритязательный, но, если у вас есть тетушка и она недавно научилась превращать в золото все, до чего ни дотронется, надо же иной раз дать ей попрактиковаться. Это столь же невинное занятие, как вышивание золотом. – А, – сказал король, – вот и ты, доченька.

Он потянулся за салфеткой, а принцесса уже поцеловала его в макушку и садилась на свое место против него.

– Доброе утро, папочка, – ответила она. – Я немного опоздала, да? По лесу верхом каталась.

– Были какие-нибудь приключения? – небрежно спросил король.

– Никаких, но утро такое чудесное.

– Что ж, наверно, эта страна сильно переменилась. Когда я был молод, в лес просто заглянуть нельзя было без приключений. Такие, бывало, чудеса попадались. Колдуны, великаны, карлики… Там-то я с твоей матерью и встретился, – задумчиво добавил он.

– Жаль, что я не помню маму, – вздохнула Гиацинта.

Король кашлянул и поглядел на нее с некоторым беспокойством.

– Семнадцать лет назад, когда она умерла, Гиацинта, тебе было всего полгода. Ты знаешь, последнее время я все чаще подумываю: прав ли я был, что так долго оставлял тебя без матери?

Принцесса растерялась:

– Но ведь ты не виноват, папочка, что мама умерла.

– Нет, нет, я не о том. Ты же знаешь, что её унес дракон и… вот так-то. Но если бы, – он взглянул на нее с некоторым смущением, – если бы я снова женился?

– На ком? – Принцесса была поражена.

Король заглянул в графин.

– Ну, – сказал он, – вообще-то есть подходящие люди.

– Если бы кто-то симпатичный, – задумчиво сказала принцесса, – тогда было бы славно.

Король пристально разглядывал графин.

– Почему же «было бы»? – спросил он.

Принцесса еще не оправилась от замешательства:

– Я ведь уже взрослая, – сказала она. – Теперь мне мать не так уж и нужна.

Король повернул графин и начал изучать его с другой стороны.

– Материнская… ммм… нежная рука, – начал он, – ммм… никогда не… – И тут произошло ужасное событие.

Всему виной был подарок, полученный королем Бародии ко дню рождения, а подарили ему ни больше, ни меньше, как семимильные сапоги. Король был человек занятой, прошла неделя, а то и больше, пока выдалась возможность испытать эти сапоги. Тем временем он часто говорил о них за едой и каждый вечер перед сном начищал их до блеска. Наконец наступил тот торжественный день, когда король смог проверить их на деле. Он величественно попрощался с женой и детьми и, игнорируя многочисленные любопытные носы, прижатые к окнам верхнего этажа дворца, поднялся в воздух. Как вам, вероятно, известно, поначалу это движение немного неприятно, но к нему скоро привыкаешь.

Зато потом полет просто захватывает. Он проделал около двух тысяч миль, прежде чем понял, что найти обратную дорогу будет трудновато. Так и случилось. Весь остаток дня он носился взад и вперед над королевством и только рано утром, да и то по чистой случайности, рассерженный, ворвался в открытое окно буфетной. Он снял сапоги и тихо отправился спать.

Это, конечно, послужило ему уроком. Он решил, что на будущее следует придерживаться определенного маршрута, двигаясь семимильными шагами в воздухе от одного дорожного столба к другому. Такой маршрут был разработан королевскими Географами; он представлял собой променад миль в триста, и его следовало совершать перед завтраком раз по десять. Неделю он решил отдохнуть и привести в порядок нервы, потом вышел на первую прогулку.

Королевство Евралия граничило с Бародией, но Бародия была страна равнинная, а Евралия – гористая. Поэтому неудивительно, что в поисках ориентиров придворным Географам пришлось обратить свои взоры к Евралии, в результате чего именно над Евралией в тот самый час, когда и в хижинах, и во дворце все сидели за завтраком, король Бародии парил в воздухе, то взмывая под облака, то опускаясь до уровня крыш.

– Материнская… ммм… нежная рука, – сказал король Евралии, – ммм… никогда не… Боже! Что это значит?

Внезапно налетел ветер, на мгновение какой-то предмет оказался между его величеством и солнцем, затем все снова успокоилось.

– Что это было? – Гиацинта слегка встревожилась.

– Очень странно, – сказал король. – Мне почудились рыжие бакенбарды и огромные сапоги. Есть у нас такие знакомые?

– Рыжие бакенбарды, – припомнила Гиацинта, – есть у короля Бародии, а вот насчет сапог не знаю.

– Но что бы ему делать там, наверху? Если только не…

Тут ветер налетел с противоположной стороны, снова погасло солнце, и на какой-то миг, но так отчетливо, что ясно можно было разглядеть, мелькнула быстро уменьшающаяся августейшая спина короля Бародии, направляющегося домой к завтраку.

Мерривиг с достоинством поднялся из-за стола.

– Ты права, Гиацинта, – сказал он сурово. – Это действительно был король Бародии.

На лице Гиацинты появилось выражение беспокойства:

– Ему не следовало бы проноситься так стремительно над столом, когда люди завтракают, не так ли, папочка?

– Увы, доченька, его манеры оставляют желать лучшего. Сейчас я тебя покину – составлю ему решительную ноту. Правила приличия надо соблюдать.

Постаравшись придать как можно более грозный вид своей добродушной физиономии и слегка сомневаясь, к месту ли он произнес слова «правила приличия», он отправился в библиотеку.

Библиотека была любимой комнатой его величества. По утрам он обычно обсуждал здесь со своим канцлером государственные дела или принимал знатных посетителей, приехавших в его королевство в поисках приключений. Здесь же днем, взяв с полки наугад какую-нибудь книгу, например «Что сказать волшебнику», он предавался размышлениям. Пищу для этих дневных размышлений давали ему те знатные посетители, которых он принимал утром. В настоящий момент, по крайней мере, семь принцев совершали семь различных подвигов; тому, кто опередит других, он обещал руку Гиацинты и половину королевства. Неудивительно, что он теперь понял, как ей нужна направляющая материнская рука.

Нота королю Бародии так и не появилась. Мерривиг все не мог решить, какое из двух перьев выбрать, как дверь распахнулась и прозвучало роковое имя графини Белвейн ^[110]. Графиня Белвейн! Как мне рассказать, что это была за удивительная, ужасная, очаровательная женщина! При всем безмерном честолюбии графини и её крайней неразборчивости в средствах её восхитительная человечность обнаруживала себя в страсти к ведению дневника ^[111] и в приверженности к простым жанрам лирической поэзии. Я точно знаю, что именно ей принадлежала роль главной злодейки в данной пьесе ^[112]. Знаменитый историк Ричард Скервилегз не щадит её в своей книге «Прошлое и настоящее Евралии». Но уж я, во всяком случае, не стану отрицать великие достоинства графини.

В то утро она писала стихи и потому была в зеленом платье. Когда её посещала муза, она всегда надевала зеленое, – эту милую привычку вполне могли бы перенять современные поэты в качестве предостережения или источника вдохновения. Руки графини были заняты огромным её дневником, а голова – тем, как она поведает ему размышления, которым предавалась по дороге во дворец.

– Доброе утро, дорогая графиня, – поздоровался король, радуясь предлогу отвлечься от перьев. – Какой ранний визит!

– Вы не возражаете, ваше величество? – спросила графиня обеспокоенно. – Вчера мы с вами беседовали, и я хотела кое-что уточнить относительно одного пункта нашей беседы…

– О чем же мы вчера беседовали?

– Ах, ваше величество, – сказала графиня, – государственные дела! – И она бросила на него озорной, невинный, дерзкий и двусмысленный взгляд, против которого он никак не мог устоять, да и вы вряд ли смогли бы.

– Конечно же, государственные дела, – улыбнулся король.

– Как же, я даже запись в дневнике сделала. – Она положила свой огромный дневник и стала перелистывать страницы. – А, вот. «Четверг. Его величество оказали мне честь посоветоваться со мной относительно судьбы своей дочери принцессы Гиацинты. Остались к чаю и были весьма…» – не могу разобрать это слово.

– Позвольте взглянуть, – попросил король, его румяное лицо запылало еще сильнее. – Похоже, что это «очаровательны», – произнес он рассеянно.

– Подумать только! – воскликнула Белвейн. – Подумать, что я такое написала! Я просто записываю все, что в голову приходит, – под влиянием минуты, понимаете ли. – Она сделала жест, долженствующий изображать некую особу, которая простодушно записывает все, что ни придет в голову. «Остались к чаю и были очаровательны. Потом размышляла об изменчивости бытия». – Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами и добавила: – В одиночестве я часто предаюсь размышлениям.

Король не мог оторваться от дневника.

– А у вас есть еще записи, такие, как… как последняя? Можно взглянуть?

– О, ваше величество, боюсь, что там все слишком личное! – Она поспешно захлопнула дневник.

– Мне показалось, там стихи, – сказал король.

– Да так, небольшая ода к моей синичке. Вашему величеству это неинтересно.

– Я обожаю поэзию! – оживился король.

Ведь однажды он даже написал стишок, который можно декламировать и прямо, и задом наперед, в последнем случае он имел силу отводить злые чары. Если верить знаменитому историку Роджеру Скервилегзу, стишок этот был популярен в Евралии и звучал так:

Бо, болл, билл, балл,

Во, волл, вилл, валл.

Прекрасная мысль, весьма лаконично выраженная!

Графиня, конечно, притворялась. На самом деле она жаждала прочесть оду.

– Совсем коротенькая, – сказала она.

Пенья дух чудесный!

Ты ведь птичка, да!

С высоты небесной,

Синей, как вода,

Ты воспеваешь села, дворцы и города!

Так поэт влюбленный

В круге светских дам

Песней монотонной

Слух терзает нам400^[113].

– Прекрасно! – сказал король, и следует с ним согласиться.

Много лет спустя другой поэт, по имени Шелли, использовал эту идею в своем беззастенчивом плагиате, но его трактовка, на мой взгляд, крайне искусственна и решительно уступает оригиналу.

– В самом деле, была такая птичка? – поинтересовался король.

– Совсем ручная.

– А ей понравилось?

– Увы, ваше величество, она умерла – и не услышала оду!

– Бедная птичка, – заметил король. – Думаю, она была бы довольна.

Тем временем Гиацинта, в полном неведении о том, что её уже почти наделили мачехой, все еще сидела на стене замка и пыталась продолжить завтрак, но ей это плохо удавалось. Любому ведь надоест без конца отрываться от ветчины – или от другого блюда – и любоваться, как над тобой проплывает по воздуху монарх соседней страны. Еще восемнадцать раз король Бародии мешал Гиацинте своими семимильными шагами. Потом у нее закружилась голова, и она спустилась к отцу. Она застала его одного в библиотеке, с глупой улыбкой на лице, перед ним не было ни малейшего намека на письмо в Бародию.

– Ты уже отправил ноту? – удивилась принцесса.

– Ноту? Какую ноту? – не понял он. – А, ноту королю Бародии? Я как раз её обдумываю, моя милая. Тень угрозы в сочетании с учтивостью – довольно трудно выразить.

– Я бы не стала заботиться об учтивости, – сказала Гиацинта. – Когда ты ушел, он еще восемнадцать раз надо мной пролетел.

– Восемнадцать, восемнадцать, во… Дорогая, это возмутительно!

– Никогда в жизни не завтракала в присутствии такой толпы!

– Это явное оскорбление, Гиацинта. Нотой тут не обойдешься. Поговорим с ним на языке, который он поймет.

И он пошел побеседовать с капитаном лучников.

Бародийский канцлер возвращается домой

Над стенами замка снова наступило раннее утро. Король сидел за накрытым к завтраку столом, перед ним выстроился взвод лучников.

– Теперь вы поняли, – сказал он. – Когда король Баро… когда некое… одним словом, когда я скажу «когда», вы все должны выпустить стрелы в воздух. Не прицеливайтесь, просто стреляйте вверх и ммм… я хочу посмотреть, чья стрела полетит выше. Если что-то… ммм… если что-нибудь заденет их по пути – это конечно, маловероятно, – что ж, в таком случае… ммм… в таком случае этот предмет их заденет. Да, собственно, чему бы там быть?

– Так точно, сир, – сказал капитан, – совершенно нечему.

– Отлично. По местам!

Лучники приготовили стрелы и луки, каждый занял свое место. Выставили дозорного. Все было в полной готовности.

Король определенно нервничал. Он подходил то к одному лучнику, то к другому, расспрашивал их о женах и семьях, хвалил отлично начищенный колчан или советовал повернуться спиной к солнцу.

То и дело он приближался к дозорному на дальней башне, показывал ему Бародию на горизонте и поспешно возвращался. Дозорный все знал.

– А вот его королевское… – загремел он внезапно.

– Когда! – взревел король, и в воздух взлетела туча стрел.

– Отлично! – захлопала в ладоши Гиацинта. – То есть я хотела сказать: как вы посмели? Вы могли попасть в него.

– Гиацинта! – король резко повернулся. – Ты здесь?

– Я только что подошла. В него попали?

– Попали? В кого попали?

– В короля Бародии, конечно.

– В короля Баро… Дитя мое, что бы королю Бародии здесь делать? Мои лучники просто целились в ястреба, они заметили его, когда он был еще далеко. – Он подозвал капитана. – Вы попали в этого ястреба? – спросил он.

– Только одним выстрелом, сир, в бакен… в хвостовое оперение.

Король повернулся к Гиацинте:

– Только одним выстрелом, в бакен… в хвостовое оперение. Что это ты вспомнила короля Бародии, дорогая моя?

– Папочка, какой ты злой! Бедняжке прямо в бакенбарду попали!

– Его величеству королю Бародии? В бакенбарду? Дитя мое, это ужасно! Но, что же он там делал? Боже, боже, какое несчастье! Надо сочинить ноту и извиниться.

– Я бы оставила за ним право на первую ноту, – сказала Гиацинта.

– Да, да, ты права. Без сомнения, он захочет объяснить, как он туда попал. Минутку, дорогая. – Он подошел к лучникам, которые снова выстроились в шеренгу. – Можете вести людей вниз, капитан, – разрешил он.

– Есть, ваше величество.

Его величество поспешно оглядел стены замка, затем конфиденциально обратился к капитану:

– Ммм… который же из них… ммм… – он приложил палец к щеке, – ммм… ну, да? Вон тот, слева? Да, да.

Он приблизился к солдату, стоявшему на левом фланге, и вложил ему в руку кошелек с золотом:

– Ты отлично владеешь луком, приятель! Рука у тебя твердая. Никогда не видел, чтобы стрела летела так высоко.

Взвод откозырял и удалился. Король с Гиацинтой уселись завтракать.

– Положить тебе барабульку, доченька? – спросил он.

Никогда великий канцлер Бародии не забывал этого утра, да и жене своей не давал его забыть. Если он начинал фразу: «Это мне напоминает, дорогая, тот день, когда…» – то гости понимали, что пора уходить, но его семье деваться было некуда. Приходилось выслушивать все до конца.

Тот день и в самом деле был для него тяжелым. В девять часов его вызвали во дворец. Он застал короля в отвратительном настроении: тот поглаживал щеку, бакенбарда у него повисла. Его величество настаивал на немедленном объявлении войны, канцлер же склонялся к угрожающей ноте.

– По крайней мере, ваше величество, – просил он, – позвольте мне сначала обратиться к прецедентам.

– Подобное оскорбление, – холодно возразил король, – не имеет прецедентов.

– Не совсем так, сир, подобные прискорбные случаи… ммм… бывали.

– Это гораздо хуже, чем прискорбный случай.

– Мне следовало сказать – грубое нарушение законности, ваше величество. Ваш незабвенный покойный дедушка имел несчастье испытать на себе заклятье арабского короля, по которому был вынужден – или, я бы сказал, предпочел – в течение нескольких недель ходить на четвереньках. Возможно, ваше величество помнит, как его верные подданные сочли своим долгом избрать аналогичный способ передвижения. И хотя случай вашего величества не совсем аналогичен…

– Никакой аналогии не вижу, – холодно отрезал король.

– Я неудачно выразился, мне следовало сказать – хотя случай вашего величества вовсе не адекватен, образ действий подданных в случае с вашим августейшим дедушкой…

– Плевать мне, что вы сделаете с вашими бакенбардами, плевать, что другие сделают со своими, – перебил король, продолжая поглаживать щеку, – я жажду крови короля Евралии. – Он окинул взглядом придворных. – Любому, кто принесет мне голову этого короля, я отдам руку своей дочери.

Наступило глубокое молчание, наконец кто-то осторожно спросил:

– Которой дочери?

– Старшей, – ответил король.

Снова глубокое молчание.

– Я предлагаю, ваше величество, – сказал канцлер, – для начала просто обменяться угрожающими нотами, а тем временем мы прочешем все королевство в поисках волшебника, который сможет отомстить за вас его величеству королю Евралии. К примеру, сир, король, у которого голова перевернута макушкой вниз, лишен того королевского достоинства, каковое необходимо для того, чтобы он пользовался уважением своих подданных. Или парочка носов, расположенных под углом, чтобы нельзя было сморкаться одновременно…

– Ладно, ладно, – нетерпеливо перебил король, – уж я что-нибудь придумаю, если вы найдете волшебника. Но они теперь не так часто попадаются. Да и ухо с волшебниками надо востро держать. У них есть привычка забывать, на чьей они стороне.

У канцлера задрожали губы.