Текст книги "Фортуна Флетчера (ЛП)"
Автор книги: Джон Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)
15
Какое злодеяние было совершено над вашим сыном, мне неведомо, но дух мальчика сломлен. И потому я отсылаю его домой к вам, в надежде, что отцовская забота, с Божьей помощью, со временем поставит его на ноги.
(Письмо от 25 марта 1793 года к мистеру Ричарду Люси от мистера Натана Пенденниса из Клеркс-Корт, Лондон.)
Никто бы не догадался по великолепию лондонского дома лорда Данна или по напудренным парикам его лакеев, что благородный лорд был без гроша. Но это было так, ибо его отец (девятый граф) посвятил свою жизнь кларету, азартным играм и шлюхам с Друри-лейн, пока его карьере не положил преждевременный конец совокупный натиск пьянства и гонореи. Древний титул затем перешел к нынешнему лорду Данну, который следующие двадцать лет трудился как негр на плантации, чтобы поправить дела. Но сегодня, несмотря на все его усилия, даже великолепный дом и напудренные парики все еще были заложены ростовщикам.
Следовательно, в своем бесконечном поиске денег десятый граф часто был вынужден принимать как равных себе особ, которые во времена его отца входили бы через дверь для прислуги со шляпами в руках. Но лорд Данн был искусным политиком, и никто бы не догадался по его приятной беседе, как сильно он не любил самодовольного, напыщенного провинциального мэра, который в данный момент потягивал свой херес, не говоря уже о лицемерном мелком червяке-законнике, которого тот притащил с собой, словно ручную обезьянку.
Но мэр и его обезьянка последние несколько недель наводили шороху по всему Лондону, тряся клетки Адмиралтейства и знакомясь с влиятельными лицами. И вот теперь они пришли к лорду Данну, одним из оставшихся активов которого был дар в виде полудюжины парламентских мест. Все эти усилия, казалось, прилагались ради какого-то ученика, который дал себя незаконно завербовать и который теперь одумался.
Лорд Данн еще раз взглянул на рекомендательное письмо, которое принес с собой мэр. Подпись он уважал, а содержание убеждало его уделить этому делу внимание. Но он бы и так это сделал, ибо, по его сведениям, дело касалось денег; очень больших денег. Ученик, некий Флетчер, по слухам, был наследником состояния и, следовательно, в состоянии был проявить свою благодарность тем, кто ему поможет.
Лорд Данн прокашлялся и прервал мэра, который монотонно бубнил о гнусном поведении Адмиралтейства, утверждавшего, что не может отдать человека просто потому, что тот находится на корабле в море!
– Джентльмены, – сказал его светлость с улыбкой, – я согласен с каждым вашим словом!
Мэр и обезьянка подняли брови.
– Действительно, трудно добиться справедливости для незаконно завербованного человека, – сказал он, – и я был бы счастлив сделать все, что в моих силах, чтобы помочь вам. – Он отметил выражение их лиц и улыбнулся про себя, увидев, что они знают, что будет дальше. Может, они и провинциалы, но не такие уж простаки, какими казались. Он продолжил: – Но чтобы сделать все, что я хотел бы сделать ради вас, мне пришлось бы понести значительные расходы. Поэтому, к сожалению, для меня было бы непрактично служить вашим интересам… без аванса в тысячу золотых гиней.
– Милорд, – сказал мистер Натан Пенденнис, не моргнув и глазом, – мы глубоко признательны за ваше милостивое снисхождение, но, к сожалению, можем предложить не более двухсот гиней, и то не наличными, а лишь в виде векселя…
Десять минут спустя мистер Пенденнис и мистер Люси уже покидали дом лорда Данна под почтительным присмотром слуги. Они свернули направо на широкую авеню, кишащую каретами сильных мира сего и модников, и направились к своему скромному жилищу в Клеркс-Корт.
– Четыреста пятьдесят гиней по освобождении Флетчера и пятьдесят авансом, – сказал Пенденнис. – Полагаю, он согласился бы и на меньшее, но мне нужно его активное содействие.
– Вы весьма искусный переговорщик, мистер Пенденнис, – сказал Эдвард Люси.
Пенденнис пожал плечами.
– Тридцать лет опыта, мой мальчик Эдвард, – сказал он. – Но теперь мы должны потрудиться, чтобы его светлость не сидел без дела. Он и все остальные, кого мы видели. Если мы не будем их подталкивать, они расслабятся! Мы должны… – Но он увидел, что потерял внимание своего спутника. Люси с открытым ртом глазел на богато одетую молодую леди, управлявшую фаэтоном-перш, запряженным великолепной парой шелковисто-черных лошадей, в то время как ее кавалер развалился рядом. Она ловко щелкнула кнутом, и фаэтон рванул вперед, чтобы проскользнуть в просвет в потоке карет. Люси был очарован. Она правила, как заправский кучер, а в Лонборо юные леди так не поступали. Он все еще видел великий город свежим взглядом.
Пенденнис улыбнулся. Ему нравился молодой Люси. Жена подарила ему целую вереницу дочерей во благословение их союза, и хотя они были его плотью и кровью, они, без сомнения, были дочерьми, а не сыновьями, и никогда сыновьями не станут. А Эдвард Люси заставлял его снова чувствовать себя молодым, просто глядя на него. Так что он оставил свои мысли при себе и позволил парню наслаждаться видами.
Позже, когда они вошли в Клеркс-Корт, он еще больше побаловал молодого Эдварда.
– Мистер Пенденнис, – нервно сказал Люси, – поскольку мы сегодня так многого достигли, не мог бы я потратить час на прогулку по городу? Я бы очень хотел увидеть его поближе, а мы были так заняты…
Такая просьба от одного из учеников Пенденниса, со всем ее подтекстом времени, потраченного в праздности и удовольствиях, вызвала бы испепеляющий окрик с его уст, но это было другое.
– Конечно, можете, Эдвард, – благосклонно сказал великий человек. – Только убедитесь, что вернетесь к четырем часам. Полагаю, у миссис Джервис к нашему ужину будет отличный кусок баранины!
– Благодарю вас, сэр, – сказал Люси и беззаботно отправился исследовать чудеса метрополии в одиночестве.
Пенденнис улыбнулся, глядя ему вслед, и постучал в дверь хозяйки. Ни он, ни Эдвард Люси не заметили леди и джентльмена, которые уже несколько дней следовали за ними, терпеливо ожидая этой возможности.
Сначала, когда Эдвард Люси опоздал к ужину, Пенденнис не беспокоился. Он все просил миссис Джервис отложить подачу еды, пока та наконец не заявила, что либо она несет на стол сию же минуту, либо все сгорит. Так что он в одиночестве съел жалкий ужин. Зная, какой Эдвард рассудительный парень, он совсем не злился, но на него навалилось тяжелое предчувствие. Он представлял себе все несчастья, которые могут подстерегать чужака в Лондоне, от падения в Темзу до попадания под копыта ломовых лошадей. Когда спустилась тьма, он забеспокоился еще больше, и волнение его было так велико, что он присоединился к миссис Джервис и ее мужу на кухне, ища утешения в их обществе.
Позже Пенденнис и мистер Джервис разбудили соседей, чтобы обыскать улицы на случай, если Эдвард заблудился. Через несколько часов, ничего не найдя, все разошлись по домам. Пенденнис и супруги Джервис сидели, ломая руки, пока вскоре после того, как часы на церкви Сент-Джайлс пробили два часа ночи, они не услышали, как у входа в Клеркс-Корт остановилась карета. Дверца ее тут же захлопнулась, и лошадей погнали прочь. Спустя несколько секунд в дверной молоток на входной двери раздался неуверенный стук.
Пенденнис и Джервисы бросились открывать дверь, и там, на пороге, съежилась фигура, которую они едва узнали: растрепанный, повесивший голову, словно утонувший в позоре.
– Эдвард! – воскликнул Пенденнис. – Что ты наделал? Где ты был?
В ответ Люси закрыл лицо руками и зарыдал. Они втащили его внутрь, на кухню, где все еще горел огонь. Эдвард сел, куда его посадили, нетвердо качаясь на стуле и обхватив голову руками. Запах спиртного от него чувствовался от одного конца комнаты до другого. Пенденнис был до крайности смущен. Он видел, как переглядываются мистер и миссис Джервис. Они-то, конечно, считали, что совершенно очевидно, где был Эдвард и что он делал!
– Мадам, – сказал Пенденнис миссис Джервис, – я прошу вас оставить меня поговорить с мальчиком. Я должен докопаться до сути, а со мной наедине он будет говорить свободнее.
– Как вам будет угодно, сэр, – ответила миссис Джервис, думая о том, как она волновалась полночи, и с достоинством удалилась, а за ней последовал и ее муж.
Но Пенденнис не добился от Эдварда Люси ни слова объяснения. Умолял ли он, спорил или гневался, все, что говорил Люси, – это то, что он больше не может участвовать в деле освобождения Джейкоба Флетчера и приведения его к его состоянию. Он говорил это со всхлипами и рыданиями, пока, когда Пенденнис тряс его за плечи, его не стошнило прямо на бриджи и туфли Пенденниса.
На следующий день Люси был очень болен и не мог встать с постели до позднего вечера. Стыд его был еще глубже, и он не смотрел Пенденнису в глаза, а лишь умолял отправить его домой, в Лонборо. Пенденнис был в недоумении. Он знал о загулах, в которые пускаются молодые люди, и знал, что потом им обычно стыдно. Но это было чрезмерно. Пенденнис был уверен, что здесь замешано нечто большее, но Эдвард Люси не хотел или не мог сказать, что именно.
Пенденнис мирился с этой ситуацией два или три дня, давая Эдварду шанс прийти в себя. Но тот не поправлялся. Если уж на то пошло, ему становилось хуже: он хандрил и наотрез отказывался принимать какое-либо участие в предприятии, которое привело их в Лондон. Наконец, с искренним сожалением, Пенденнис сел писать письмо, которое Эдвард должен был отвезти домой своему отцу.
16
На следующий день после моей драки с Мейсоном ко мне с предложением подошел боцман. Он сиял от уха до уха, все еще наслаждаясь своим удачным пари с сержантом Арнольдом, которые были большими соперниками.
– Ну что, юный Флетчер! – сказал он, ткнув меня в ребра. – Не хочешь ли поправить свое положение на этом корабле?
– Очень бы хотел, мистер Шоу! – ответил я.
– Что ж, прекрасно, – сказал он. – Мне в мое ведомство нужен еще один помощник, чтобы держать команду в тонусе, и ты, возможно, подходишь для этой работы.
Я подходил. Еще как подходил. И во многих смыслах, о которых он и не догадывался. Я едва сдерживал восторг. Он, конечно, видел лишь верхушку айсберга: как боцман, он отвечал за расторопность команды во всех вопросах морского дела. А это означало – лупить их по задницам, чтобы они быстрее шевелились; благородная обязанность боцманов с незапамятных времен. И чем больше матросы боялись боцмана, тем легче была задача. Но мистер Шоу толстел, а седая щетина на подбородке говорила о том, что он уже не так молод, как раньше. Поэтому он искал поддержки у своих помощников, и на данный момент у него их было четверо, все подобранные по уродству и размеру кулаков. Подозреваю, он видел во мне флагман своего маленького флота и недвусмысленно объяснил мои обязанности.
– Ты должен держаться у меня под локтем и внимательно меня слушать. Так ты научишься своему ремеслу. Но самое главное, – сказал он, сосредоточенно нахмурившись, – если я когда-нибудь укажу на кого-нибудь из матросов, вот так… и если я просто подмигну тебе, вот так… – и он разыграл небольшую пантомиму, чтобы продемонстрировать, – то ты просто выруби этого ублюдка!
– Есть, мистер боцман, – сказал я, и он удовлетворенно кивнул, простая душа.
И, конечно, я мог делать то, что он хотел; теперь на корабле не было человека, который мог бы мне противостоять. Что, в своем роде, прекрасно и замечательно. Много раз за свою карьеру я был благодарен матушке-природе за то, что она сделала меня таким всемогуще сильным. Но, на мой взгляд, медведь силен, и обезьяна тоже, но я не вижу в этом особой заслуги ни у того, ни у другого зверя. Я, например, не считаю их лучше человека, и никогда не считал, что я лучше других людей только из-за своей силы. Нет, на мой взгляд, у меня есть куда более важные таланты – таланты, которым предстояло в полной мере проявиться в ведомстве боцмана.
Что меня волновало, так это тот факт, что боцман отвечал за корабельные запасы такелажа, блоков, канатов, тросов, смолы, краски, а также за шлюпки и все их оснащение. Все эти товары были весьма ценны на открытом рынке.
О радость! О восторг! Лишь у казначея была лучшая возможность для частных сделок, чем у боцмана. И вот я собирался вступить в это счастливое братство. Боцман покупал и продавал для корабля, за ним ухаживали торговцы, и он сам был торговцем, продавая материалы, «признанные негодными» для королевской службы. И что лучше всего, хотя мистер Шоу и был хорошим моряком и мастером грубой части своей работы, одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять, что он был полным профаном в том, что касалось счетов и бухгалтерии. Я видел для себя счастливое будущее, как только завоюю его доверие и сделаю себя незаменимым помощником в важных делах.
И так гордыня предшествует падению. Мистер Шоу сказал, что поговорит с лейтенантом Уильямсом, чтобы утвердить мое назначение помощником боцмана, и я, словно на крыльях, полетел искать Сэмми Боуна, чтобы рассказать ему о своей удаче. Я выпалил все разом, полный веселья, а он кивнул, странно улыбнулся и указал на пару моментов, о которых я не подумал.
– Молодец, парень, – сказал он. – Конечно, я рад видеть, что ты пробиваешься… но ты ведь знаешь, что это делает тебя чужаком, не так ли?
– Что? – удивленно спросил я.
– Ну, – сказал он, – кто на военном корабле «кошкой» машет? Может, тебе будет трудно остаться в артели…
Тут до меня дошел полный смысл его слов, и огромная пустота разверзлась у меня в груди. У меня никогда не было никакой семьи (я, конечно, не считал доктора Вудса и его тощую сестру), и я понял, как много для меня значат мои товарищи по столу. Что, если один из моих товарищей получит порку… и я должен буду ее исполнить?
– Погоди, – сказал Сэмми, видя мое выражение лица. – Я лишь сказал «может быть». Я поговорю с парнями и посмотрю, что они думают.
Он поговорил, и вердикт был таков: пока что я остаюсь в артели, а не перехожу к боцману и его помощникам. Это было огромным облегчением, поскольку те были грубой и глупой компанией, но важнее был тот простой факт, что мои товарищи хотели, чтобы я остался. Так что я мог продолжать жить почти как прежде. Но это был шок. Раньше мне никогда не приходилось заботиться ни о ком, кроме себя, и вдруг я оказался связан с пятью другими! Так что я остался в кубрике, занимался своими делами с грогом и табаком и следил за тем, чтобы мои товарищи питались лучшим, что мог предоставить корабль. Кроме того, я начал втираться в доверие к боцману.
Это заняло какое-то время, но в конце концов я получил полную картину. Как я и думал, его счета были смехотворны: клочки заляпанной бумаги, нацарапанные неуклюжим почерком и втиснутые в старый гроссбух без малейшего подобия порядка. Сердце у него было на месте, бедняга, и он старался как мог: немного краски здесь, бочка смолы там – все продано друзьям из торгового флота. Но он не имел ни малейшего понятия, как сводить счета, и держался на плаву лишь благодаря подачкам клеркам из Флотской коллегии, которые должны были проверять его отчетность. К счастью, я смог наставить его на путь истинный, и через пару недель после моего повышения у нас уже был припрятан неплохой запасец, должным образом записанный в наши книги как утерянный или уничтоженный и лишь ожидающий первой возможности быть проданным.
И я играл с ним честно. Я мог бы легко его обмануть и забрать львиную долю, но моим принципом всегда было то, что дело должно приносить пользу всем сторонам.
– Будь я проклят, не знаю, как ты это делаешь, – сказал он, впервые взглянув на великолепную аккуратность наших новых счетов, – но ты просто чудо, Флетчер, ей-богу. Будь я проклят, не знаю, как я раньше без тебя обходился! – Он задумчиво кивнул мне и потер большим пальцем свой щетинистый подбородок. – Знаешь что, парень? – сказал он. – Думаю, ты далеко пойдешь на службе. (Это я торжественно заношу в протокол как первый раз, когда мне было сказано нечто подобное.)
А затем этот счастливый период моего пребывания на борту «Фиандры» подошел к концу. В должное время адмирал счел, что он благополучно вышел из зоны досягаемости французов, и разрешил сопровождавшим его военным кораблям повернуть домой. Флагман и пара фрегатов направлялись в Индию вместе с «купцами», а семидесятичетырехпушечные корабли и большинство фрегатов получили приказ при первой же возможности возвращаться в Портсмут. 15 апреля они отделились от конвоя, продемонстрировав впечатляющее маневрирование флота. К тому времени я уже был достаточно моряком, чтобы оценить это, и понять, какие чудовищные усилия человеческого мастерства и мускулов заставляли дюжину огромных кораблей, тысячи тонн дуба и железа, двигаться вместе, как танцоры в бальном зале.
Но «Фиандра» не осталась с конвоем и не повернула в Портсмут. Вместо этого она пожала плоды того, что ею командовал человек, заполучивший на свой корабль племянника Первого лорда Адмиралтейства. Капитан Боллингтон предъявил специальное поручение от Их Лордств – крейсировать у французского побережья по своему усмотрению, чтобы сеять хаос во вражеской торговле.
Эта лучшая из всех возможных обязанностей означала, что мы могли свободно захватывать любое французское торговое судно, какое только попадется под руку, и отправлять его домой, чтобы английский призовой суд его у нас выкупил. Естественно, основная часть призовых денег доставалась капитану Боллингтону и офицерам, но каждая душа на борту получала свою долю в добыче, и вся команда была вне себя от радости от этой чудесной, чудесной новости. Так капитан Боллингтон стал лицензированным пиратом, как и Нельсон, Коллингвуд и все остальные в свое время. Так что те из вас, кто хмурится при упоминании о продаже королевской смолы и краски, могут учесть, что именно это и побуждало некоторых из наших самых благородных и лучших вступать в бой с врагом.
Но сначала нам предстояло попрощаться с флагманом со всеми подобающими церемониями. И для этого мы все вырядились в свои лучшие воскресные одежды, команда была построена на реях, а корабль сиял чистотой. Когда мы подошли к борту огромного трехдечного корабля, на юте можно было видеть адмирала, сверкавшего золотым шитьем, в окружении своих блестящих офицеров. Наш оркестр исполнил «Боже, храни короля», а их ответил «Сердцем дуба» (но далеко не так хорошо, как наши сицилийцы).
– Доброго дня, «Фиандра»! – крикнул адмирал.
– Доброго дня, сэр! – ответил капитан Боллингтон. – Разрешите покинуть флот, сэр?
– Можете приступать к своим обязанностям, сэр! – последовал ответ, и мы продемонстрировали флоту блестящее морское искусство, ложась на новый курс к далекому французскому побережью. К тому времени мы уже стали большими мастерами своего дела, и все было сделано без единого слова или команды. Двести человек работали как единая команда. Я почти испытал гордость.
Пару недель мы наслаждались попутным ветром и были донельзя веселой компанией, неуклонно прокладывая курс к жирным призам и богатству для всей команды. Было общеизвестно, что нашим пунктом назначения была большая бухта реки Арон, к югу от Бордо и чуть севернее французской границы с Испанией. Капитан Боллингтон прекрасно знал эту местность, так как жил там в детстве, когда его отец служил на дипломатической службе.
Огромная якорная стоянка Пассаж д’Арон была крупным центром французского торгового судоходства, и капитан Боллингтон намеревался использовать свои особые знания на практике в какой-нибудь крупномасштабной вылазке для захвата судов. Волнение на борту «Фиандры» было огромным, и по кораблю ходили слухи о том, что именно задумал капитан.
В итоге мы могли бы и не утруждать себя, ибо то, что задумал наш капитан, было ничто по сравнению с тем, что задумало море. Мы были в паре дней плавания от Франции, когда погода испортилась. Небо потемнело, воздух похолодел, и всю команду подняли наверх, чтобы приготовиться к тому, что грядет. Капитан Боллингтон орал и вопил, марсовые качались, как обезьяны, а остальная команда тянула бесчисленные снасти. Цель состояла в том, чтобы убрать как можно больше парусов, полностью снять верхние реи (брамселей и бом-брамселей) и закрепить остальные с помощью дополнительных стропов и брасов. Кроме того, по всему полубаку, квартердеку и спардеку были натянуты леера, чтобы было за что держаться.
Леера! Какое веселое зрелище. Потому что они означают, что очень скоро будет чертовски сильная качка, и палубы будут подпрыгивать так чертовски высоко, что даже самый просоленный старый моряк среди вас (чтоб ему пусто было и чтоб его кости переломало) не сможет устоять на месте и пустить ветрà, не держась за свою драгоценную жизнь. Так что, если вы когда-нибудь окажетесь на корабле, где натягивают леера, последуйте моему совету: спускайтесь вниз, берите самое большое ведро, какое сможете найти, и готовьтесь блевать.
При юго-западном ветре, дувшем нам прямо в сторону Франции, капитан Боллингтон предпочел идти по ветру, а не ложиться в дрейф.
– Мистер Уильямс! – сказал он, перекрикивая усиливающуюся непогоду. – Выберите пару крепких парней для поддержки рулевых.
– Есть, сэр! – ответил тот и тут же повернулся ко мне. – Флетчер! Бегом, встать к рулевым и помочь удерживать штурвал!
Так я занял свое место у штурвала вместе с Натаном Миллером, еще одним помощником боцмана, человеком почти таким же крупным, как я.
Даже сухопутные крысы знают, как выглядит корабельный штурвал, так что я не буду его описывать, скажу лишь, что штурвал на «Фиандре» был двойным. То есть у нее было два штурвала, один перед другим, закрепленных на концах барабана, вокруг которого наматывались рулевые тали. Это были тросы из сыромятной кожи, которые шли вниз на нижнюю палубу, где проходили через блоки, чтобы воздействовать на «свип», двадцатифутовый брус, соединенный с верхушкой руля как гигантский румпель. Когда мы вращали штурвал, тросы тянули «свип» в ту или иную сторону, чтобы повернуть руль. В обычных условиях кораблем управляли двое, стоя по обе стороны от переднего штурвала. У каждого перед глазами был компас в своем нактоузе, чтобы он мог следовать курсу. Это была элитная задача, и избранные для нее, квартирмейстеры, были зрелыми моряками с огромным опытом.
В тот день Натан Миллер и я встали к заднему штурвалу, чтобы обеспечить дополнительную силу. Мы пробыли у штурвала не более нескольких минут, когда на нас обрушился основной шторм. Он налетел с порывом ветра, который заставил каждого человека наклониться против него и схватиться за шляпу. Мою сорвало и унесло в темноту, кружась, как сумасшедшая птица. В трех шагах от меня капитан Боллингтон что-то кричал в ухо мистеру Уильямсу, его сложенные рупором ладони почти касались головы лейтенанта. Но я ничего не слышал из-за воя ветра. Затем ослепительный поток дождя обрушился, как стальные прутья, отскакивая от палубы на высоту колена и жаля, как боцманская трость.
«Фиандра» рванулась вперед под чудовищной силой ветра, и штурвал задрожал, как живое существо. Мы вчетвером изо всех сил налегали на него, чтобы удержать корабль, но, несмотря на все наши усилия, мы смотрели вверх, когда с высоты донеслись пронзительные хлопки… Трах! Трах! Трах! … раздавшиеся над штормом, как мушкетные выстрелы. Это фор– и грот-марсели, сорванные с сезней, развевались рваными клочьями, растерзанные и изорванные ударом ветра. И это было только начало. Прямо на наших глазах то же самое произошло и с крюйселем, который с треском рвущейся парусины сорвался со своих креплений, чтобы присоединиться к своим собратьям по несчастью. Но зарифленные нижние паруса выдержали и гнали «Фиандру» вперед, зарывая ее нос в море. Брызги взлетали вверх, когда она неслась вперед, и окатывали всю палубу, так что мы уже не знали, дождь это или море нас мочит.
А за ударом ветра последовала огромная стена воды. Гряда волн такого неимоверного размера, что наш семисоттонный корабль подбрасывало вверх, оставляя в животе у каждого адский холод, когда он взлетал, а затем – прямо противоположное чувство, когда он камнем падал вниз. Это был мой первый настоящий шторм в море, и я никогда не мог себе представить размер этих волн. Некоторые были высотой с наши стеньги, от их черных ложбин до пенящихся гребней. В одну минуту мы были высоко в воздухе, с прекрасным видом на бушующую стихию вокруг, а в следующую – тонули в колышущейся долине океана, и наш взор упирался в живую стену зелено-черной воды всего в нескольких ярдах от нас.
И все это время мы боролись со штурвалом, чтобы удержать ее по ветру. Было жизненно важно принимать огромные волны на корму. Любая из них, ударь она нас в борт, снесла бы мачты и перевернула бы корабль, как бочку.
Так продолжалось часами. Дневной свет ушел, и наступила ночь, освещаемая вспышками молний. Мы были оглушены ветром, исхлестаны брызгами и измотаны дергающимся, рыскающим штурвалом. Один из рулевых внезапно упал у штурвала, и лейтенант Уильямс тут же занял его место. Не было никакой возможности спустить человека вниз, поэтому капитан Боллингтон и лейтенант Сеймур привязали его к станку карронады, чтобы он был в безопасности.
Борьба со штурвалом была неимоверной, и к нам присоединилось столько людей, сколько могло, чтобы удержать корабль на курсе. Капитан и все три лейтенанта принимали в этом самое деятельное участие. А затем огромная волна обрушилась на нашу корму, ревя, как тысяча пушек, и накрыла квартердек. Удар пришелся, как молот гиганта, и похоронил нас всех в кипящей воде. Мгновенно шум шторма исчез в зеленом, крутящемся шипении, когда воды сомкнулись над нами. Легкие напряглись, глаза вылезли из орбит, пока океан пытался утащить нас прочь. Затем вода начала сходить, наши головы оказались на поверхности, и мы выкашливали соленую воду из горла. В тот миг я увидел безумную мешанину разбитого снаряжения – рундуки, сигнальные флаги, башмаки и тому подобное – скользившую в потоке. Компасы, нактоузы, лампы и все остальное было среди обломков, когда при следующем крене корабля все это улетело за борт.
Под нашими ногами волны выбили кормовые окна и пронеслись по орудийной палубе, уничтожив большую и дневную каюты капитана и каюту штурмана вместе с корабельными хронометрами и картами, пока поток сметал все на своем пути до самого бака. По пути он сорвал с креплений пушку, и та при каждом крене корабля начала метаться по палубе, сея смерть.
Корабль пошатнулся от удара. Но худшее было впереди: ветер усилился еще больше и погнал корабль вперед, так что он зарылся носом в волны. С огромным давлением ветра в парусах и невыносимой тяжестью воды на борту он не взлетал на волны, как должен был, а проламывался сквозь них. Его балки стонали и скрипели в каждом соединении, и мы молились еще усерднее.
Затем капитан Боллингтон что-то проорал лейтенанту Уильямсу, и лейтенант кивнул. Он с улыбкой повернулся ко мне и прокричал в ухо:
– Ты со мной, Флетчер? (Святой Иисусе, что за вопрос! Что он ожидал услышать в ответ… «Нет»? или «Может быть»? или «Не сейчас, спасибо»?)
– Есть, сэр! – слабо ответил я.
Он поманил меня за собой, и капитан занял мое место у штурвала. Улучив момент, когда судно накренилось, мистер Уильямс всем телом бросился к лееру и потащил себя вдоль него. Я изо всех сил старался повторить за ним, но у меня не было ни его морской хватки, ни его проворства. Он оглянулся и улыбнулся.
«Давай, Флетчер», – прошептали его губы, хотя ветер унес звук. Он выглядел таким уверенным и таким мастером своего дела по сравнению со мной, что я восхищенно покачал головой. Он, должно быть, это заметил, потому что рассмеялся с весельем ребенка на дне рождения. А затем, пока я изо всех сил держался, в смертельном страхе быть смытым за борт, поверите ли, он отпустил леер одной рукой и хлопнул меня по плечу.
– Давай, Флетчер! – крикнул он. – Мы им покажем, ты и я!
Он ни капельки не боялся и, без сомнения, наслаждался происходящим. Я никогда не видел такого безрассудного пренебрежения к страху. Но впереди было еще большее, ибо нам предстояло справиться со сорвавшейся с креплений пушкой.
