Текст книги "Фортуна Флетчера (ЛП)"
Автор книги: Джон Дрейк
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 20 страниц)
Рядом с рингом для Матушки Бейли был устроен еще один помост, откуда она могла наблюдать за потехой, не рискуя быть раздавленной простонародьем. Мне была оказана честь стоять рядом с ней, чего не скажешь о моих приятелях, а Бонзо пришлось привязать в сарае, чтобы он не обезумел от вида крови… По крайней мере, пока.
Затем вышибалы вышли, и первые два хозяина уже бросали своих псов на ринг. Те были злы как черти и тут же кинулись друг на друга к великому восторгу толпы. Из-под лап полетели камни, они с глухим стуком столкнулись и, сцепившись челюстями, покатились по земле. Пыль, шерсть и кровь летели во все стороны – псы дрались как одержимые. Это была яростная схватка на уничтожение, и долго она длиться не могла. Один из псов вцепился другому под челюсть, вонзил зубы и яростно дернул головой, вырвав клок мяса. Кровь захлестала, и раненый пошатнулся. Хозяева прыгнули на ринг, чтобы разнять собак дубинками, и победителя с триумфом провели по кругу. Проигравшего выволокли с ринга и утащили – умирать или выживать, на что уж силенок хватит.
С меня было довольно. Я исполнил свой долг, задобрил Матушку Бейли, и деньги были у меня в кармане. После этого я мог предоставить веселье тем, кому оно по нраву, так что я улизнул обратно в дом и сел с кружкой пива наблюдать, как пара прожженных пьянчуг пытается упиться до смерти из бочонка с бренди. Все девки Матушки Бейли были на улице, так что им никто не мешал, и они были счастливы, как святые в раю.
Судя по шуму, вечер удался на славу: боев было с дюжину или больше. Все они, казалось, проходили примерно так же, как тот, что я видел, за исключением одной пары, которая драться отказалась, и их вместе с жалкими хозяевами с позором прогнали. По словам Еноха, Бонзо расправился со своим противником в два счета, пустив того на кошачий корм.
К полуночи мы уже снова шагали по полмутской дороге, весьма довольные оглушительно веселым вечером, проведенным в наилучшей компании. Мы шли вразвалочку, смеялись и во все горло орали песни. Но на подходе к городу веселье кончилось. Мы завернули за поворот и столкнулись лицом к лицу с чем-то очень неприятным. Ярдах в двадцати впереди наша дорога пересекала реку Пол по старому каменному мосту, стоявшему там еще со времен королевы Елизаветы. В ту ночь мост перегораживала темная гряда людей. В свете их фонарей мы разглядели блеск абордажных сабель и начищенных форменных пуговиц. Это был пресс-ганг.
На полмутской дороге на мили вокруг не было ничего, кроме заведения Матушки Бейли, и было очевидно, что они явились сюда собрать урожай из мужиков, возвращавшихся с собачьих боев.
– Глядите, парни, – сказал Енох. – Пресс-ганг.
– Нам-то что, – ответил Дэвид. – Учеников они забирать не могут.
Мы обдумали это и вгляделись друг в друга в лунном свете, делая вид, что нам не страшно. Но все мы как вкопанные замерли на месте и размышляли, что делать. Я подумал о Бонзо.
– Снимай намордник, Енох! – скомандовал я.
– Зачем? – спросил он.
– Живее, они уже идут! – бросил я, и Енох, нагнувшись, принялся возиться с ремнями.
Пока мы мешкали, вербовщики уже быстро приближались, переваливаясь с боку на бок, как и положено морякам.
– Э-ге-гей! – прогремел один из них. – А ну-ка, пойдете с нами!
Дело принимало дурной оборот, и сердце у меня заколотилось.
– Но мы ученики, – сказал я.
– Ну, черт побери! – рявкнул главарь шайки, оглушительно расхохотавшись. – Слыхали, парни? Да это ж ученики!
Он вырос из темноты и ткнул мне в лицо свою пропитую рожу.
– Слушай сюда, петушок, я в этой шайке боцман, и мне глубоко насрать, кто ты такой. Флоту нужны люди, и на этом точка.
Пока он говорил, его дружки окружили нас, и чьи-то руки крепко схватили меня сзади.
– А ну, соберитесь, ребята, – сказал боцман, – и подумайте о старой доброй Англии! – Он картинно указал в сторону моря. – Вон там лягушатники со своей армией, которая в десять раз больше нашей. И только наш флот стоит между ними и тотальным насилием и пожарами от одного конца Англии до другого… Но флоту нужны люди! Так что кончайте этот балаган, взбодритесь и гордитесь, ибо вы идете на благородную службу!
И он, похоже, говорил это всерьез. Он хлопнул меня по плечу и улыбнулся. Я видел, как Енох и Дэвид с опаской поглядывали то на него, то на меня, то друг на друга. Полагаю, они ждали, что я возьму командование на себя, так что я глубоко задумался над патриотическим призывом боцмана. Внутренности у меня трепетали от сильных чувств, когда я вспоминал все, что когда-либо слышал о службе на флоте: отчаянные битвы в ревущем океане, грохот пушек и блеск клинков. Я подумал еще немного, а затем сделал то, что на моем месте сделал бы любой здравомыслящий человек. Я со всей дури врезал боцману ногой в пах и разбил кулаком нос тому, кто держал меня за руку.
– У-у-ух! – выдохнул боцман.
– Гр-р-р! – взревел Бонзо.
– Бегите, парни! – крикнул я, огрев еще одного из вербовщиков.
Начался сущий ад: боцман рухнул на землю, двое вцепились в меня, Бонзо кусал все, что движется, фонари погасли, и вся компания, качаясь из стороны в сторону, с ревом молотила друг друга по головам в темноте. Затем боцман (а он был мужик могучий) поднялся, готовый к бою и перекрывая ревом весь этот гвалт.
– Где он? – в ярости прохрипел он, с пеной у рта. – Где он?
Я попытался увернуться, но он схватил меня за воротник. Его рука с дубинкой взметнулась вверх, и я съежился в ожидании удара… но лишь разинул рот от изумления, когда он дико взвизгнул и подпрыгнул в воздух. За его задницу мертвой хваткой вцепился наш верный Бонзо, вонзив клыки в самую мякоть и, казалось, пытаясь прогрызть до кости.
Все переменилось. Беда боцмана заставила вербовочную шайку сплотиться, и они бросились его спасать. Сначала они схватили Бонзо и попытались его оттащить – худшее, что можно было придумать, когда он уже вцепился. От этого он лишь сжал челюсти еще сильнее, о чем им вскоре поведал новый, еще более пронзительный вопль боцмана. Тогда они выхватили абордажные сабли и принялись тыкать в пса. Но и это не помогло, поскольку ни пес, ни человек не стояли на месте, так что попасть в кого нужно было невозможно. Наконец, один из них сунул Бонзо в ухо пистолет и умудрился вышибить ему мозги, не прикончив при этом боцмана. Так погиб Благородный Британский Пес. Но, клянусь святым Георгом, ушел он как надо!
Когда челюсти Бонзо наконец разжали и оторвали от боцмана, настало время расплаты. Дэвид и Енох, как я им и велел, бежали и были уже далеко. А я попался, и мне предстояло принять свою порцию лекарства.
Полагаю, если бы Бонзо его не ослабил, боцман мог бы меня и убить. А так он просто вымещал на мне злость, пока его же люди его не оттащили. Мне повезло – я остался со всеми зубами и без переломов. Дальнейшее той ночью я помню смутно, сквозь боль. Я ковылял, а боцман пинал меня всякий раз, когда считал нужным. Я несколько раз падал, и меня снова поднимали. Помню, как взбирался по какой-то лестнице, и как за мной с грохотом захлопнулась тяжелая дверь. А потом я пытался уснуть на полу черной, вонючей, набитой телами комнаты, и кто-то всю ночь кашлял и харкал мне прямо в ухо.
Вот так, мальчики мои, славные мои мальчики, вступали в Королевский флот во дни моей юности.
3
Старый боров захлебнулся своим кларетом.
(Из письма Александра Койнвуда из Койнвуд-холла леди Саре Койнвуд в Бат от 1 февраля 1793 года.)
В столовой Койнвуд-холла стояла мертвая тишина. Мерцали свечи, их свет играл на роскошно накрытом столе. Через некоторое время Александр Койнвуд встал и неторопливо прошел вдоль стола, чтобы встать за спиной своего отца, покойного сэра Генри Койнвуда.
Превозмогая отвращение, Александр потянул за голову и плечи. Потребовались все его силы, чтобы сдвинуть обмякшую тушу, но наконец раздалось сочное хлюпанье, и серое лицо, оторвавшись от своей последней трапезы, откинулось на спинку стула. Оно застыло, уставившись невидящими глазами в потолок, с широко раскрытым ртом. Куски пищи сползали по щекам, вино стекало по обвисшему подбородку. Александр сунул пальцы в массивную шею, нащупывая пульс. Приложил ухо ко рту и прислушался.
– Он?.. – прошептал его брат Виктор, съежившись на другом конце стола.
– Да! – ответил Александр, смакуя это слово и все, что оно означало.
– Ты уверен? – спросил Виктор, не решаясь пошевелиться.
Александр усмехнулся.
– Все еще боишься его, братец? – сказал он и, взяв со стола яблоко, сунул его в разинутый рот отца. Он рассмеялся. – Не бойся! Старый боров захлебнулся кларетом. Наконец-то водянка его доконала.
– Ужасно! – содрогнувшись, проговорил Виктор. – Как он звал и звал свое лекарство…
– Отказать в котором тебе было не менее приятно, чем мне, – заметил Александр, – так что не строй из себя невинность, тебе это не идет!
Виктор хихикнул, потом нахмурился.
– Слуги, – сказал он. – Как думаешь, они слышали?
– Нет, – ответил Александр. – Он не сильно шумел. Просто хрипел, ведь так?.. – он посмотрел вниз и игриво ущипнул отца за нос, – …просто хрипел, не правда ли, папа?
– Не надо! – сказал Виктор.
– Да замолчи ты! – бросил Александр. – Его больше нет.
Виктор ухмыльнулся и откинулся на спинку стула, приняв театральную позу.
– Оставив нашу дорогую матушку вдовой, бедняжка! А ведь она так молода и так прекрасна…
– И так печальна! – добавил Александр.
– Да, – сказал Виктор. – И все же, подумай, как ей пойдет черный цвет.
– Разумеется, – согласился Александр. – Интересно только, кому из нас выпадет удовольствие написать ей и сообщить эту новость?
– О, по части писем у нас ты, Александр. Только не забудь описать все в подробностях. Какая жалость, что она уехала в Бат. Она никогда себе не простит, что пропустила такое.
Внезапно Виктор вскочил на ноги, глаза его заблестели – одна мысль вытеснила из головы все остальное.
– Ключи! Ключи! – воскликнул он, и братья тут же набросились на тело, разрывая и обшаривая карманы.
От этого грузное тело сместилось и соскользнуло во тьму под стол. Но Александр и Виктор упали на колени и, натужно пыхтя, вытащили его на свет, стукнув головой о ножку стула, отчего яблоко выпало и покатилось прочь. Поиски продолжились.
– Нашел! Нашел! Нашел! – закричал Виктор, размахивая связкой ключей.
– Заткнись! – прошипел Александр, зажимая Виктору рот ладонью. – Весь проклятый дом перебудишь! – Он выхватил ключи. – А теперь пошли. И тихо.
Бросив последний долгий взгляд на фигуру на полированном полу, где она лежала, такая восхитительно мертвая, они вышли из столовой. Александр тихо прикрыл дверь, и они направились в кабинет отца. Виктор взволнованно болтал и готов был бежать всю дорогу, но Александр схватил его в темном коридоре и жестоко вывернул ему руку, приводя в чувство.
– Тихо! – сказал он. – Мы достаточно долго этого ждали, и теперь, когда дождались, нам ведь не нужно, чтобы слуги обо всем прознали, верно? – Он еще раз крутанул руку Виктора для ясности. – Понял? – спросил он.
Виктор ахнул.
– Ублюдок! – выплюнул он и попытался укусить брата.
– Сука! – прошипел Александр и впечатал брата в стену, чтобы тот не дергался. – Слушай сюда, придурок ты эдакий. Ключи у нас! Неужели не понимаешь? Мы можем все выяснить. Все про Ублюдка…
Виктор перестал вырываться.
– Тогда отпусти.
– Будешь вести себя прилично?
– Да.
– Обещай!
– Да!
Братья выпрямились, разгладили складки на сюртуках и посмотрели друг на друга. Улыбнулись, потом рассмеялись.
– Ублюдок! – сказал Виктор.
– Да! – ответил Александр и звякнул в воздухе ключами. Он поклонился и предложил Виктору руку. Виктор ухмыльнулся, легко коснулся пальцами руки Александра, и они пошли вместе: один – смелый и мужественный в своем форменном сюртуке и напудренном парике, другой – стройный и блистающий в своем французском наряде в стиле «инкруаябль», на самом пике моды.
Десять минут спустя они были в личном кабинете отца – запретном кабинете, куда им никогда не разрешалось входить. Дверь была надежно заперта, а вокруг зияли открытые ящики, шкафы и сейфы. Монеты и банкноты были презрительно проигнорированы – братья деловито охотились за добычей покрупнее. Виктор искал в письменном столе потайные ящички, а Александр изучал колонны цифр, маршировавшие по страницам большой конторской книги, исписанной рукой отца.
Александр не был человеком впечатлительным. Он держал себя в ежовых рукавицах, показывая миру лишь то, что хотел. Но, читая, он чувствовал, как дрожат его руки, и не мог сдержать коротких нервных фраз, срывавшихся с губ.
– …больше, чем мы мечтали! – бормотал он. – …Гончарная мануфактура продает лондонским торговцам на двадцать две тысячи фунтов в год, не говоря уже об экспорте… Койнвуд-холл и поместье оценены в сто пятьдесят тысяч фунтов… золотые слитки в банке!
– Что? – переспросил Виктор, поглощенный своим занятием.
Александр покачал головой.
– Почему он довольствовался титулом баронета? Он мог бы купить себе пэрство! – Он повернулся к брату. – Виктор! Это решение всех проблем: твоих долгов, моих и матушкиных. Мы знали, что он богат, но, святой Иисусе! Это, возможно, величайшее состояние в Англии.
– Ага! – воскликнул Виктор, когда его пальцы нащупали потайную пружину, и из боковой части стола выскочил маленький ящичек.
Он выхватил оттуда пачку бумаг, и Александр тут же бросил конторскую книгу. Оба знали, что это может быть, и на сей раз обошлись без перебранок. Они разложили бумаги на столе и стали читать вместе.
– Где завещание? – с тревогой спросил Виктор.
– Здесь! – сказал Александр, хватая документ, и они прочли его от слова до слова, от точки до запятой.
– Итак, – сказал Александр, – оно, в общем-то, не говорит нам ничего нового.
– Вот именно, – подхватил Виктор. – Главное мы и так знаем. Старый ублюдок в семьдесят пятом составил новое завещание, оставив все Ублюдку. Он нам об этом достаточно часто напоминал, не так ли?
Александр кивнул и ткнул пальцем в разложенные перед ними письма.
– В любом случае, – сказал он, – посмотри на это. Здесь все про Ублюдка. Вот письмо к матери!
– Какая мерзость, – сказал Виктор. – Любовное письмо нашего отца к одной из его собственных служанок… «Моя единственная истинная любовь Мэри, с которой я никогда не расстанусь»… как трогательно! Кто бы мог подумать, что в старом борове есть поэзия? Как думаешь, что случилось с маленькой Мэри?
– Умерла при родах, – ответил Александр. – Вот здесь сказано – письмо от преподобного доктора Вудса из Полмута. Похоже, Ублюдка отдали на попечение доброго доктора, чтобы уберечь от мачехи и сводных братьев! Ну, что ты на это скажешь?
– Что? – с притворным ужасом спросил Виктор. – Неужели мы могли причинить вред младенцу? – Он достал платок и приложил его к уголкам глаз. – Я плачу от одной только мысли об этом!
Он положил руку на плечо брата и заглянул ему в глаза.
– Ну скажи, – проговорил он, – ты можешь представить, как перерезаешь милое горлышко младенца? – Он нахмурился, когда ему в голову пришла мысль. – Нет, – сказал он, – так останутся следы, верно? Лучше утопить его в корыте. – Он погрузился в размышления. – Разумеется, потом оно должно быть сухим. Так что сначала я бы снял с него одежду, а потом…
– Виктор, – прервал его разглагольствования Александр, – знаешь, иногда ты вызываешь у меня дрожь.
Виктор улыбнулся и взял письмо доктора Вудса. Он поцеловал его.
– Неважно, – сказал он, – дитя теперь стало мужчиной. Но, по крайней мере, мы знаем, где он.
– Да, – ответил Александр. – После всех этих лет мы можем что-то с ним сделать. Ты должен немедленно ехать в Лондон к юристам, а я отправлюсь в Корнуолл. Наконец-то мы знаем, где он, и знаем его имя: Джейкоб Флетчер.
4
Вот каково было попасть на флот по принуждению. Всю ночь я провел взаперти в одном конце комнаты на втором этаже, за тяжелой дубовой решеткой, которая тянулась от стены до стены и от пола до потолка, разделяя помещение надвое. Урывками я начал осознавать, что меня окружает. За решеткой, в которую я был вжат, виднелась грязная, захламленная комната с несколькими столами и стульями и горами мусора, скопившегося за долгое время пребывания здесь толпы мужчин. Скудный свет исходил от нескольких свечей, мерцавших на столе, где сидели или спали вповалку наши стражи, якобы несшие вахту. По их сторону решетки было почти столько же народу, сколько и по нашу, и они, как и мы, в основном спали на полу. Но у них было куда больше места, одеяла и соломенные тюфяки.
Ночь была не из приятных. Я оказался втиснут в грязную человеческую массу. В этой тесноте мне едва хватало места, чтобы сидеть на полу, прислонившись спиной к стене, с решеткой вместо подушки и с пьяным в стельку рыбаком под боком. Как и все остальные в этой камере, кроме меня, он был мертвецки пьян. И все же в помещении не было тихо. Всю ночь здесь раздавались кашель и стоны людей, которые не могли ни толком проснуться, ни толком заснуть. В редкие минуты бодрствования я тревожился о своей судьбе и о том, как исправить эту ужасную ошибку. Ведь я точно знал, где нахожусь: это был «Ронди», вербовочный пункт пресс-ганга в таверне «Три голландских шкипера», старом трактире у нижней гавани в худшей части Полмута. Он стоял прямо у портовой лестницы, что было удобно для выхода в море. Все знали, где находится «Ронди», и моряки никогда не ходили мимо него в одиночку или по ночам. Но пресс-ганг меня никогда не беспокоил, ведь я, по идее, был от него освобожден… так что же я здесь делал?
В конце концов я уцепился за эту мысль: утром все разъяснится, и меня отпустят. В любом случае, Дэвид и Енох наверняка расскажут миссис Уилер, а та сообщит в контору Пенденниса, и меня непременно спасут. Так прошла ночь, и, как всегда, наступил рассвет. Свет медленно проникал сквозь два окна большой комнаты. С моего места было видно одно из окон. Я видел, как по воде бежит мелкая рябь. Красивое зрелище, но в тот раз оно наполнило меня лишь унынием.
Тут рыбак зашевелился, расталкивая соседей локтями. От него несло навозом, а вид у него был смертельный. Постепенно все стадо проснулось и начало переговариваться и жаловаться. Разговоры шли все о кораблях, порках и ужасах флотской жизни. Что еще хуже, рыбак – тот самый, что кашлял всю ночь, – начал намеренно тереть голое колено о грубый кирпич стены. Ему это явно не нравилось, он стиснул зубы от боли. Вскоре у него на ноге появилась открытая рана, по которой заструилась кровь.
– Что вы делаете? – прохрипел я, пересохшим и забитым слизью за ночь горлом.
– Нечестно… Не пойду, – сказал он. – Жена и детишки дома… Флот калек не берет.
– Что? – переспросил я, но он меня проигнорировал.
Мало-помалу он вытер на колене целый кратер и время от времени втирал в него грязь с пола. Он создавал видимость хронической язвы, чтобы его сочли негодным к службе. При виде этого мне стало дурно, и я отвернулся. Но я не мог не слышать звуков его движений и стонов боли, когда он упрямо продолжал свое дело. По своей наивности я подумал, что это поистине ужасный пример того, на что готовы пойти люди, лишь бы избежать службы на флоте.
Примерно через час после рассвета началось движение. Дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и вошел офицер. Ему было лет шестьдесят, лицо покрывала многодневная белая щетина. И он сам, и его мундир были поношенными и обвисшими; он был толст, неуклюж и опирался на палку. При его появлении вербовщики встали, а те, кто был в шляпах, сняли их. Подтянув ремни и почесывая задницы, они выстроились в неровную шеренгу в ожидании его распоряжений. Он подошел к решетке и заглянул в загон опухшими глазами.
– Богом клянусь, я лейтенант Спенсер! – провозгласил он. – Лейтенант Спенсер, и уж поверьте, вы меня запомните.
Затем он повернулся к боцману и принялся поносить его на чем свет стоит.
– Это и есть ваш ночной улов, мистер боцман? И это вы называете людьми? Да я в лавке венеролога набрал бы парней получше!
К моему великому удовольствию, я заметил, что боцман с трудом держится на ногах и все еще корчится от боли после знакомства с Бонзо.
Тем временем Спенсер расхаживал взад-вперед, изрыгая проклятия, от которых сотрясалось его брюхо, и тыкал палкой сквозь прутья, чтобы растормошить пленников. За его спиной, я видел, его люди толкали друг друга в бок и ухмылялись. Все это, разумеется, было игрой на публику. Лейтенант Спенсер не был настоящим морским офицером. Уже не был. Он был всего лишь старым, измотанным лейтенантом вербовочной службы. Позже я научился презирать таких, как он, но в тот миг он внушал подлинный ужас.
Внезапно, вспомнив о своем долге, он сменил тон.
– Кхм-кхм! – произнес он. – А ну, слушайте сюда, салаги вы кровавые! Милостью государя нашего, короля Георга Третьего… да благословит его Господь! (И, поверите ли, в ответ из толпы пленников вокруг меня донесся ропот: «Да благословит его Господь!») …каждый из вас имеет возможность пойти на службу добровольно. И всякий, кто это сделает, получит вознаграждение. Но предупреждаю: тех, кто не сделает шага вперед, я в любом случае заберу силой!
Последовала перекличка, и с дюжину пленников, потоптавшись, вышли вперед, и их имена занесли в конторскую книгу. Я держал рот на замке, зная, что меня освободят, как только я смогу поговорить с офицером. Так же поступил и человек с ободранным коленом; он с едким презрением отнесся к «добровольцам».
– Проклятые дурни, – пробормотал он. – Только и получат, что прав лишатся, а все их деньги разворуют флотские писари.
И вот настал мой час, и я едва не лишился чувств от облегчения. Я видел, как на меня снисходит благословенное спасение, не требуя от меня ни малейших усилий. Боцман, волоча ногу, подтащился к лейтенанту Спенсеру и, указав на меня, что-то шепнул ему на ухо. От этого брови лейтенанта поползли на самый лоб. Он подошел прямо ко мне.
– Так-так, мистер, – сказал он. – Это правда, что вы ученик?
– Так точно, сэр, – ответил я.
– И как же вас величать?
– Джейкоб Флетчер. Я ученик в конторе Пенденниса на Уорф-стрит.
– Джейкоб Флетчер, – повторил он и улыбнулся мне; широкая, лучезарная улыбка, которую я счел попыткой заискивать передо мной.
«Улыбайся, улыбайся, голубчик, – подумал я, – посмотрим, чем тебе это поможет!» Я уже мысленно репетировал свою речь для суда о дурном обращении с невинными учениками и жестоком убийстве нашей бедной собачки. Мой наниматель, мистер Пенденнис, был мэром Полмута и мировым судьей. Только представьте, что ожидало лейтенанта Спенсера, когда он предстанет перед судьей Пенденнисом!
Спенсер нахмурился и прикусил губу. В его мозгу, словно древние жернова, проворачивались тяжеловесные мысли (искал для себя лазейку, я не сомневался). Он понизил голос до шепота и поманил меня поближе.
– Дело вот в чем, мистер Флетчер, – заговорил он с показным уважением, – если я вас прямо сейчас выпущу, то эту шваль, – он указал на остальных пленников, – ее же ничем не удержишь, понимаете? Тут людей поубивают, а отвечать придется мне. Так что вы просто переждите немного, пока мы не опустошим клетку… и к концу дня будете свободны.
Меня это не слишком обрадовало, но я решил попридержать свой гнев для мирового судьи. На том мы и порешили, и я опустился в свой угол, пытаясь быть терпеливым. Перекинувшись парой слов с боцманом, Спенсер вышел, и все стихло. Пару часов ничего не происходило, если не считать того, что снаружи у «Ронди» собралась толпа и принялась выкрикивать имена. Это были жены и родственники захваченных прошлой ночью мужчин. Некоторые пленники откликались, узнавая голоса. А потом появилась одна из жен.
Дверь в дальнем конце комнаты отворилась, и я увидел, как из рук в руки перешли деньги. В комнату вошла прилично одетая женщина и что-то прошептала боцману. Настала тишина – пленники напрягли слух, пытаясь понять, что происходит. Боцман подвел ее к решетке, и один из пленников ее окликнул.
– Я здесь, дорогая, – сказал он, и они просто уставились друг на друга, как заблудшие души. Она была крошечной, хорошо сложенной и хорошенькой, ненамного старше меня. И бледная, как призрак, и вся дрожала.
– Ну, миссис, – сказал боцман, – только пару слов, учтите, и я буду следить за каждым вашим движением. – И он, весьма довольный своей маленькой сделкой, поковылял к своим приятелям. Я подумал, она пришла попрощаться с мужем, но она достала небольшой узелок с бельем и молча протянула ему.
– Эй, что это вы там делаете, миссис? – заорал боцман. – Что передаете?
Она развернула узелок и протянула ему, чтобы он видел. Там были всего лишь куски старого полотна.
– Это носовые платки… – сказала она.
– Очень хорошо, девочка моя! Только без фокусов, а не то я с тебя шкуру спущу!
Шайка взревела от хохота и добавила несколько грубых предложений от себя. Но девушка, казалось, не обращала на них внимания; она просунула белье сквозь прутья и застыла. Что-то здесь было не так, но я не мог понять, что именно. Пленник снова заговорил.
– Все как мы и договаривались. А теперь… давай!
С этими словами он положил правую руку на один из прутьев решетки и закрыл глаза. Поколебавшись лишь мгновение, она порылась в сумке, которую несла, вскинула руку и с размаху опустила что-то сверкнувшее на пальцы мужа.
Хрясь! – и большой с указательным пальцы, соединенные лоскутом кожи, отлетели на пол.
У всех, кто видел это жуткое действо, вырвался вздох ужаса. Мужчина оскалил зубы в агонии, а его жена отшатнулась, прижав одну руку ко рту; в другой, безвольно опущенной, она сжимала топор. И тут в комнате началось безумие. Вербовщики взревели и всей толпой ринулись к девушке, чтобы схватить ее. Она не оказала сопротивления, но боцман в ярости нанес маленькому беззащитному созданию страшный удар кулаком, от которого она потеряла сознание. Это вызвало у пленников звериный вопль. Они жаждали крови боцмана, и решетка затрещала, когда они бросились на нее, пытаясь дотянуться до него руками. Он же стоял с позеленевшим лицом, не зная, что делать.
На шум в комнату ворвался лейтенант Спенсер. Он метался взад-вперед, хлеща палкой, пока не привел своих людей в чувство. Затем он допросил боцмана, и простое любопытство заставило всех замолчать, когда Спенсер набросился на него с бранью.
– «Всего на минутку» ее впустил, да, говнюк ты безмозглый? – выпалил лейтенант в одной из своих самых вежливых тирад. – Клянусь Богом, мистер, у меня большое желание засунуть вас туда же, к ним! – Он указал на нас под оглушительные крики одобрения, и боцман усох дюймов на шесть, не меньше.
Когда у Спенсера иссякли проклятия, он повернулся к остальным своим людям.
– Уберите эту бабу с глаз моих долой, – приказал он и, заметив лежавшие в грязи большой и указательный пальцы, добавил, – и вышвырните эти ошметки вон!
Двое вербовщиков подняли девушку и вынесли ее. Другой, приняв слова Спенсера буквально, подобрал «ошметки» и выбросил их в ближайшее окно. Наступила секундная пауза, затем снаружи раздался пронзительный женский визг, за которым последовал яростный рев толпы.
Спенсер чуть не лопнул от ярости, и с его губ полился сплошной поток грязи, пока он охаживал палкой по голове несчастного вербовщика.
– Господи всемогущий! Салага ты проклятый! Совсем ума нет? Ты что, черни не знаешь? Получай, ублюдок! Клянусь, если они возьмут это место штурмом, ты, приятель, будешь в первом ряду, чтобы они с тобой разделались прежде, чем доберутся до нас!
Наконец Спенсер сломал палку, отшвырнул обломок и подошел к окну посмотреть, что творится снаружи. Он снял шляпу и постарался остаться незамеченным, но кто-то его увидел, и вверх со свистом полетел камень. Он выбил стекло и с грохотом прокатился по полу. Спенсер с серым лицом отскочил назад. Он нахлобучил шляпу и посмотрел на своих людей.
– Проклятье! – бросил он. – Пистолеты, парни…
И началась беспорядочная суета: вербовщики рылись в сюртуках, сумках и по всем углам, извлекая на свет свое оружие. У этой неряшливой компании не было и в помине никакого оружейного ящика, и люди стояли где попало, заряжая и подготавливая пистолеты.
Тем временем крики снаружи усилились, и в окна посыпались камни, булыжники и редкие дохлые кошки. Стекла быстро вылетели. Мы, пленники, радовались как школьники на каникулах. Под защитой решетки мы могли наслаждаться зрелищем безнаказанно, и каждый раз, когда камень попадал в кого-нибудь из вербовщиков, раздавался одобрительный гул.
– А ну, парни, – перекрикивая шум, скомандовал Спенсер, – когда я дам команду… целить поверх голов, и, если сможете, никого из этих ублюдков не убивать!
С большой неохотой вербовщики на четвереньках переползли через комнату и укрылись у стен под окнами.
– К бою!.. Целься!.. Огонь! – скомандовал Спенсер.
Примерно половина вербовщиков действительно поднялась, чтобы прицелиться. Остальные не высовывались и палили в пустое небо. Раздался нестройный залп, и комнату наполнил пороховой дым. Усилия были жалкими, но это сработало, и толпа с воплями ужаса бросилась врассыпную. Когда топот их ног затих вдали, наступила тишина.
Спенсер отряхнул грязь с сюртука и огляделся.
– Ну вот, – сказал он. – Пора грузить этих на тендер. У нас как раз есть время, пока чернь не собралась снова… Шевелитесь!
Это заставило вербовочную шайку засуетиться. Команда была не из расторопных, но свое дело знала и взялась за него на свой манер. Пленники застонали. Они поняли, что значат слова Спенсера, в отличие от меня. Я понятия не имел, что скрывается за этим коротким словом «тендер». Но Спенсер заговорил снова.
– Где этот салага с подрезанным крылом? – спросил он. – Вытаскивайте его, мистер боцман, живо!
– Есть, сэр! – ответил боцман, ковыляя вперед. Он нашел какие-то ключи и открыл дверь решетки, чтобы выпустить раненого.
Оказавшись снаружи, тот с большой тревогой огляделся. Он был бел от боли и нетвердо стоял на ногах. Обрывки полотна были намотаны на его руку, и он прижимал к груди окровавленную массу. Лейтенант Спенсер оглядел его.
– Тьфу! – сказал он. – Теперь от тебя на службе никакого проку, а? С такой рукой сигналы не поднимешь… Убирайся отсюда, получеловек! Пошел! – И он указал на дверь и презрительно отвернулся.
Мужчина еще раз оглянулся на остальных пленников и медленно вышел из комнаты, навсегда свободный от пресс-ганга. Пленники зароптали.
– Удачи тебе, приятель! – сказал один из них, то ли с жалостью, то ли с восхищением его ужасающей отвагой.[3]3
Всякий, кто восхищается флотом Британии, с прискорбием узнает, что этот случай умышленного членовредительства ради уклонения от службы не уникален. Газета «Таймс» от 3 ноября 1795 года сообщает о деле некоего Сэмюэла Каррадайна, захваченного пресс-гангом, которого в тюрьме, в ожидании перевода на флот, навестила жена. Каррадайн просунул руку под дверь камеры, чтобы жена могла отсечь ему большой и указательный пальцы молотком и долотом. Таким ужасным способом Каррадайн добился своего освобождения. (С.П.)
[Закрыть]
После этого события стали развиваться стремительно. Предстояло переправить пленников из «Ронди» в трюм брига вербовочной службы «Булфрог», стоявшего на якоре в гавани. (Это и был тот самый тендер, о котором говорил Спенсер.) У вербовщиков все было отработано: они выпускали по нескольку человек за раз и гнали их вниз по лестнице к баркасу у портовых ступеней. К моему удивлению, меня схватили и вытолкали с самой первой партией. Я попытался окликнуть Спенсера, но боцман наотмашь ударил меня по губам, и мы все с грохотом скатились по лестнице и выбежали на булыжную мостовую под скупое февральское солнце. Толпа исчезла, но поблизости было несколько зевак.
