Текст книги "Гордость и предубеждение"

Автор книги: Джейн Остин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 29 страниц)

Глава 12

На следующее утро Элизабет проснулась с теми же мыслями и переживаниями, что мучили ее накануне вечером. Она по-прежнему не могла оправиться от неожиданности произошедшего – ни о чем другом думать было невозможно. Совершенно неспособная к каким-либо занятиям, она решила вскоре после завтрака попробовать исцелиться свежим воздухом и энергичной прогулкой, и уже было направилась к своей любимой тропинке в роще, как вспомнила, что туда иногда наведывался мистер Дарси. Это остановило ее, и вместо того, чтобы войти в парк, она свернула на дорожку, которая уходила подальше от главной аллеи. Ограда все еще закрывала от нее парк, но вскоре она дошла до калитки, открывавшей вход в него.

Прогулявшись раза два или три по этой части дорожки, соблазненная приятной свежестью утра, она остановилась у калитки и заглянула в парк. Пять недель, которые она провела в Кенте, сильно изменили его вид – с каждым днем свежей ​​зелени на деревьях становилось все больше. Она собиралась продолжить прогулку, когда заметила в роще, окаймлявшей парк, джентльмена, который, без сомнения, направлялся ей навстречу. Опасаясь, что это может быть мистер Дарси, она сразу же выскочила вон из парка. Но человек уже приблизился достаточно близко, чтобы заметить ее, и, ускорив свои шаги, окликнул ее. Она уже удалялась, но, услышав, что к ней обращается, как она узнала, мистер Дарси, снова вернулась к калитке. Он к тому времени тоже оказался там и, протянув письмо, которое она не задумываясь взяла, сказал, сохраняя вид подчеркнуто сдержанный: – Я прогуливался некоторое время в роще в надежде встретить вас. Вы не откажете мне в чести прочитать это письмо? А затем, слегка поклонившись, вернулся на дорожку, идущую в парк, и вскоре скрылся из виду.

Не ожидая ничего приятного, но при этом сгорая от любопытства, Элизабет вскрыла письмо и, к своему все возрастающему удивлению, увидела в конверте несколько сложенных листов почтовой бумаги, плотно исписанных с двух сторон убористым почерком. Продолжая свой путь по дорожке, она начала читать письмо. Оно было написано в Розингсе не далее как в восемь часов утра и гласило следующее:

Получив это письмо, мадам, не тревожьтесь из-за того, что оно может содержать повторение выражений чувств или напоминание о предложении, которые вчера вечером показались вам столь неприятными. Я пишу без всякого намерения вновь причинить вам боль или вновь самому испытать унижение, возвращаясь к надеждам, которые, как бы мы того не желали, не смогут так быстро развеяться. Душевных мук, которых потребовало обдумывание и написание, а также прочтение этого письма, можно было бы избежать, если бы мой характер не требовал, чтобы оно было мной написано и вами прочитано. Поэтому вы должны отнестись снисходительно к манере, в которой я настаиваю на вашем внимании; ваши чувства, я понимаю, будут противиться этому, но я проявляю упорство ради восстановления объективности ваших суждений.

Прошлым вечером вы обвинили меня в двух недостойных деяниях совершенно разного характера и, ни в коем случае, не равной тяжести. Первым было упомянуто то, что, я пренебрег чувствами влюбленных и разлучил мистера Бингли и вашу сестру, а вторым – что я, вопреки законным претензиям, вопреки требованиям чести и соображениям человечности, лишил мистера Уикхема достойного существования в настоящем и разрушил перспективы такого в будущем. Своенравно и безответственно отвернуться от человека, рядом с которым прошла моя юность, признанного любимца моего отца, молодого человека, который не располагал практически ничем, кроме покровительства моей семьи, и который был воспитан в уверенности на его продолжение, все это было бы настолько безнравственным, что не шло бы ни в какое сравнение с разлукой двух молодых людей, чья привязанность длилась всего нескольких недель. Но от суровых обвинений, которые были так решительно предъявлены мне вчера вечером, беспристрастно принимая во внимание реальные обстоятельства, я надеюсь быть избавлен в будущем, когда будет прочитано следующее описание моих действий и их мотивов. Если при таком объяснении, отражающем, конечно же, мою точку зрения, я вынужден сообщить о чувствах, которые могут оказаться оскорбительными для вас, я могу только высказать мои глубочайшие сожаления. Необходимость внесения ясности требует прямоты, и дальнейшие извинения становятся нелепыми.

Вскоре после появления в Хартфордшире я, как и многие другие, увидел, что Бингли явно отдает предпочтение вашей старшей сестре, уделяя гораздо меньше внимания другим молодым женщинам. Но только в вечер бала в Незерфилде возникло опасение, что он испытывает действительно серьезную привязанность. Я часто наблюдал и раньше его увлечения. Но на том балу, когда я имел честь танцевать с вами, благодаря случайно сказанным словам сэра Уильяма Лукаса, я впервые узнал, что внимание Бингли к вашей сестре породило всеобщее ожидание их брака. Он говорил об этом как о решенном деле, для завершения которого осталось только назначить дату венчания. С этого момента я стал внимательно присматриваться к поведению моего друга, и смог убедиться, что его пристрастие к мисс Беннет превосходило все, что мне когда-либо пришлось видеть. Я наблюдал также и за вашей сестрой. Ее облик и манеры, как всегда, были бесхитростными, живыми и полными обаяния, но без проявления каких-либо признаков особой склонности, и после целого вечера внимательного наблюдения я остался в убеждении, что, хотя она с удовольствием принимала внимание моего друга, но не отвечала на него каким-либо образом, выказывающим ее особую симпатию к нему. Если вы считаете мое наблюдение неверным, значит, я совершил ошибку. Вы лучше знаете свою сестру, что делает более вероятным мое заблуждение. Если это действительно так, если я заблуждался и причинил ей боль, то ваше негодование не было безосновательным. Но я без колебаний продолжу утверждать, что отстраненность, выражаемая лицом и всем обликом вашей сестры была такова, что самый проницательный наблюдатель не мог бы поверить в то, что, каким бы дружелюбным ни был ее характер, ее сердце было затронуто хотя бы в малейшей степени. То, что мне хотелось верить в ее безразличие, это несомненно, но я осмелюсь утверждать, что мои надежды или опасения, как правило, не влияют на мои выводы и решения.

Я поверил, что она равнодушна к нему, не потому что мне этого просто хотелось, я верил в это по беспристрастному убеждению, настолько искренне, насколько этого требовал мой разум. Мои возражения против его брака были не теми, для преодоления которых, как я вчера вечером признался вам, в моем случае потребовалась величайшая сила страсти – неравенство положений не могло быть таким пагубным для моего друга, как для меня. Но были и другие причины неприятия, причины, которые никуда не исчезли, и продолжают существовать в равной степени в обоих случаях, но о них сам я старался забыть, потому что они пока не затронули меня.

Об этих причинах необходимо упомянуть хотя бы кратко. Низкое положение в обществе семьи вашей матери, хотя и вызывало возражения, не выглядело столь шокирующим, как демонстрируемое ею полное отсутствие такта, в не меньшей степени проявляемое тремя вашими младшими сестрами, а иногда даже вашим отцом. Прошу вашего прощения, мне больно так огорчать вас.

Но несмотря на огорчения, вызванные промахами ваших ближайших родственников, и ваше неудовольствие от такого их описания, вас должна утешить мысль о том, что ваше с сестрой умение вести себя так, чтобы избежать малейшей доли высказанных порицаний, достойно общего признания и делает честь здравому смыслу и характеру, присущих вам и вашей старшей сестре. Добавлю только, что, произошедшее в тот вечер окончательно определило мое мнение обо всех участниках событий и усилило побуждение, зародившиеся ранее, уберечь моего друга от увлечения, которое я считал крайне неудачным. На следующий день он уехал из Незерфилда в Лондон, как вы, я уверен, помните, с намерением вскоре вернуться.

Теперь предстоит раскрыть мою роль в последующих событиях. Беспокойство его сестер не уступало моему, совпадение наших чувств выяснилось сразу, и, одинаково понимая, что нельзя терять времени, спасая их брата, мы решили безотлагательно присоединиться к нему в Лондоне. Поэтому мы и уехали, а там я взял на себя труд указать моему другу на несомненную пагубность его выбора. Я убедительно описал причины и настаивал на серьезности положения. Но какие бы сомнения не сдерживали его решимость, я не думаю, что они в конечном итоге помешали бы браку, если бы не были подкреплены доказательствами безразличия вашей сестры, которые я не преминул выложить. Раньше он верил, что она ответит на его любовь искренним, если не равным влечением. Но Бингли присуща большая врожденная неуверенность, и он сильнее поддается моему суждению, чем прислушивается к своему собственному. Убедить его, следовательно, в том, что он обманулся, было не очень трудным делом. Уговорить его не возвращаться в Хартфордшир, когда ситуация сделалась очевидной, не заняло много времени. Я не могу винить себя за то, что зашел так далеко ради блага друга. Во всей этой истории есть только один поступок, который не дает мне покоя. Дело в том, что я унизил свое достоинство настолько, что прибег к мерам малопочтенным и скрыл от него присутствие вашей сестры в столице. О ее приезде знал я сам, и о нем было известно мисс Бингли, но ее брат не знает об этом и поныне. Возможно, они могли встретиться и без нежелательных последствий, но его влечение не показалось мне угасшим в степени достаточной, чтобы он мог встретиться с ней без какой-либо угрозы для наших планов. Возможно, такое утаивание, этот обман были ниже моего достоинства, однако это было сделано, и делалось во благо. По этому поводу мне больше нечего сказать, извиняться более не за что. Если я и причинил боль вашей сестре, то сделал это непреднамеренно, и хотя мотивы, которыми я руководствовался, могут вам показаться совершенно неубедительными, я еще не осознал до конца необходимости их осуждать.

Что касается другого, более тяжелого обвинения в нанесении вреда мистеру Уикхему, я могу опровергнуть его, только изложив вам историю его отношений с моей семьей. В чем именно он меня обвинял, мне неизвестно, но об истинности того, что расскажу я, могут свидетельствовать многие люди, чья добросовестность никогда не подвергалась сомнению.

Мистер Уикхем – сын весьма почтенного человека, который в течение многих лет управлял всеми делами поместья Пемберли и чье безукоризненное отношение к исполнению своих обязанностей естественным образом побудило моего отца отблагодарить его. Поэтому Джорджу Уикхему, который был его крестником, оказывалась постоянная поддержка. Мой отец оплатил его обучение в школе, а затем и в Кембридже – это была помощь, о которой он и мечтать не мог, поскольку его собственный отец, всегда испытывавший недостаток средств из-за расточительности жены, не смог бы дать ему образование, доступное лишь состоятельным джентльменам. Моему отцу не только нравилось общество этого молодого человека, манеры которого всегда были привлекательными, он также был самого высокого мнения о его добродетелях и, рассчитывая, что церковь станет его профессией, намеревался обеспечить его подходящим местом. Что касается меня, то уже много-много лет назад я начал воспринимать его совсем по-другому. Порочные наклонности, беспринципность, которую он тщательно скрывал от своего старшего друга, не могли ускользнуть от внимания молодого человека почти того же возраста, что и он сам, и имевшего возможность видеть его в минуты, когда тот не заботился о производимом впечатлении. Мистер Дарси, естественно, был лишен такой возможности. И здесь я вынужден снова причинить вам боль – только вы можешь знать, насколько сильную. Но какие бы чувства ни вызывал мистер Уикхем, подозрения в их происхождении не помешают мне раскрыть его истинный характер – это только добавит еще один мотив.

Мой уважаемый всеми отец умер около пяти лет назад. Его доброе отношение к мистеру Уикхему было до последнего момента настолько несомненным, что в своем завещании он особо рекомендовал мне, чтобы я способствовал наилучшим образом его продвижению, насколько это позволит профессия, выбранная им, и если он решит следовать по духовной стезе, то желал, чтобы один из приходов, как только он станет свободным, был дарован ему. К тому же в наследство ему была назначена тысяча фунтов. Его собственный отец не надолго пережил моего, и через полгода после этих печальных событий мистер Уикхем написал мне, что, приняв окончательное решение не следовать первоначальным намерениям, он надеется, что я не сочту неразумным с его стороны рассчитывать на кое какие скорые денежные выплаты, а не дожидаться обещанного в будущем места, которым он, по всей видимости, не сможет воспользоваться. Он добавил, что у него возникло намерение изучать право, и я должен признать, что проценты с унаследованного капитала в тысячу фунтов будут совершенно недостаточной поддержкой для этого. Я скорее желал, чем верил, что он искренен в своих намерениях, но, независимо от этого, был готов согласиться на его предложение. Я не сомневался, что мистеру Уикхему не следует становиться священнослужителем. Таким образом, дело вскоре было улажено: он отказался от любых претензий на место в приходе, даже если бы у него появилась возможность когда-либо получить его, и получил взамен три тысячи фунтов. Всякие отношения между нами, казалось, теперь прекратились. Я был слишком неблагоприятного мнения о нем, чтобы приглашать его в Пемберли или искать его общества в столице. Я думаю, он действительно жил в городе, но его изучение права было чистым притворством, и, поскольку теперь он был избавлен от ограничений в средствах, то жизнь вел праздную и распутную. Около трех лет я мало что о нем слышал, но по смерти пастора в приходе, который раньше был предназначен для него, он снова обратился ко мне с письмом, содержащим просьбу о предоставлении ему этого места. Его обстоятельства, как он заверил меня, и мне не составило труда поверить в это, были чрезвычайно плохими. Он нашел юриспруденцию крайне бесполезным занятием и теперь был полон решимости принять сан, если я предоставлю ему приход, о котором в свое время шла речь. В его праве на него, как он полагал, не могло быть никаких сомнений, поскольку он был твердо уверен, что у меня нет другого человека, о котором я должен был заботиться, и я не мог пренебречь волей моего уважаемого отца. Вы вряд ли станете упрекать меня в том, что я отказался выполнить эту просьбу и не изменил своего решения при последующих ее повторениях. Его негодование вполне отвечало его бедственному положению, и он, несомненно, был столь же груб в своих оскорблениях по отношению ко мне в разговорах с другими, как и в прямых упреках мне самому. По прошествии некоторого времени всякие отношения между нами прекратились. Как складывалась его жизнь далее, я не ведаю. Но прошлым летом он снова самым болезненным образом объявился в моей жизни.

Теперь я должен поведать историю, которую сам я предпочел бы забыть, и которую никакие обстоятельства, кроме сложившихся сейчас, не могли заставить меня рассказать кому бы то ни было. Сказав так много, я не сомневаюсь в вашей способности сохранить тайну. Моя сестра, которая более чем на десять лет младше меня, была оставлена ​​под опекой племянника моей матери, полковника Фицуильяма, и меня самого. Около года назад я забрал ее из пансиона, и ее образование продолжилось в Лондоне. Прошлым летом она поехала с дамой, которая занималась ее воспитанием, в Рамсгейт. Туда же отправился и мистер Уикхем, несомненно, с определенными намерениями, ибо оказалось, что между ним и миссис Янг, в добропорядочности которой мы были самым несчастным образом обмануты, имело место давнее знакомство. Благодаря ее попустительству и даже помощи он настолько завоевал доверие Джорджианы, чье нежное сердце хранило теплые воспоминания о его доброте к ней в детстве, что они убедили ее поверить в его любовь и дать согласие на побег. Ей было тогда всего пятнадцать лет, и это должно послужить ей оправданием; и после признания ее неблагоразумия я рад добавить, что узнал обо всем от нее самой. Я, не предупредив заранее, присоединился к ним за день или два до предполагаемого дня побега, и тогда Джорджиана, не в силах вынести мысль о том, насколько это может огорчить и обидеть любимого брата, на которого она смотрела почти как на отца, призналась мне во всем. Вы можете себе представить, что я пережил и как действовал. Из опасения нанести урон чести, а также травмировать юношеские чувства моей сестры, мы постарались скрыть происшествие и не прибегать к публичному разоблачению, но я написал мистеру Уикхему, который немедленно покинул это место, а миссис Янг, конечно, была уволена. Главной целью мистера Уикхема, несомненно, было состояние моей сестры, составляющее тридцать тысяч фунтов, но я не могу не предположить, что надежда отомстить мне была не менее сильным побуждением. Его месть была бы действительно беспредельной.

Это, мадам, правдивое изложение всех деталей истории, которая произошла между нами; и если вы не отвергнете его полностью, как не вызывающее доверия, вы, надеюсь, впредь воздержитесь от обвинений меня в жестокости по отношению к мистеру Уикхему. Я не знаю, каким образом, какими словами он добился вашего расположения, но его успеху, пожалуй, не стоит удивляться. Принимая во внимание то, что вы раньше не были в курсе всего произошедшего, вряд ли можно было предполагать, что вы сами сделаете правильные заключения, а подозревать кого-либо, конечно, не в вашем характере.

Вы, возможно, зададитесь вопросом, почему всего этого я вам не рассказал вчера вечером; но тогда я еще не владел собой настолько, чтобы решить, что можно, а чего не следует раскрывать вам. Для подтверждения правдивости всего, что здесь изложено, я могу сослаться на свидетельства полковника Фицуильяма, который, в силу нашего близкого родства и регулярного общения, и, более того, как одного из исполнителей воли моего отца, был знаком в деталях со всеми действиями, мною предпринятыми. Если ваше неприятие моей персоны помешает считать мои утверждения убедительными, то по той же причине вы не сможете отказать в доверии моему кузену; и чтобы у вас была возможность переговорить с ним, я постараюсь найти возможность передать это письмо вам в руки еще этим утром. Мне остается только добавить: Храни вас Господь.

Фицуильям Дарси.

Глава 13

Элизабет, получив письмо от мистера Дарси, вовсе не ожидала, что оно будет содержать повторение его предложений, но и предположить что-либо о его содержании никак не могла. Как бы то ни было, можно легко представить, с каким вниманием она вчитывалась в каждую строчку и какие противоречивые чувства в ней при этом рождались. Чувства эти, менявшиеся по мере чтения, едва ли можно было определить одним словом. С изумлением она поняла прежде всего, что он не сомневался в силе приведенных им аргументов, якобы полностью оправдывающих его действия, но сохраняла непоколебимое убеждение в том, что все его доводы служат лишь для сокрытия постыдности его поступков. С яростным предубеждением против всего, что он мог сказать, она читала его рассказ о том, что произошло в Незерфилде. Читала с негодованием, которое почти сводило на нет ее способность к пониманию, и из-за нетерпения узнать, что может открыть следующее предложение, она была неспособна уловить смысл того, что уже было перед ее глазами. Его мнение о бесчувственности сестры она отвергла сразу же, решив, что оно надуманное, а его рассказ об объективно существующих, самых неприятных возражениях против брака настолько разгневали ее, что она утратила желание отдать должное его наблюдательности. Он не выразил сожаления по поводу того, что совершил, и это не улучшало ее мнение о нем; к тому же его стиль был не покаянным, а надменным. Это были воплощенные гордыня и дерзость.

Но когда затем последовал рассказ о мистере Уикхеме, когда она с большим вниманием и меньшей предвзятостью прочитала рассказ о событиях, которые, если действительно имели место, должны были уничтожить так бережно взращенное мнение о его достоинствах и которые имели столь пугающее сходство с историей ее собственных отношений с ним – ее чувства обострились до боли и уже не поддавались определению. Замешательство, мрачное предчувствие и даже паника одолевали ее. Она хотела полностью отвергнуть все, с упорством повторяя: – Это не может быть правдой! Этого вообще не может быть! Это, наверняка, чудовищная ложь! И когда она прочитала письмо до конца, хотя и не вникнув еще по-настоящему в содержание последних страниц, она резко скомкала его, убеждая себя, что более не прикоснется к нему, что никогда даже не взглянет на него снова.

В полном смятении, с мыслями, которые ни на чем не могли сосредоточиться, она продолжала идти по дорожке; но это никуда не годилось – буквально через полминуты письмо было снова развернуто, и, взяв себя в руки, насколько это было возможно, она с нарастающим упадком духа начала перечитывать часть, которая касалась истории Уикхема, заставляя себя вникнуть в смысл каждого предложения. Рассказ о его отношениях с семьей владельцев Пемберли был именно таким, каким она услышала от него самого; и доброта покойного мистера Дарси, хотя она раньше и не знала о ее мере, так же хорошо согласовывалась с его собственными словами. До этого места каждый факт подтверждал уже известное ей, но когда она дошла до завещания, различие оказалось значительным. То, что сам Уикхем рассказал о приходе, было свежо в ее памяти, и, повторяя его собственные слова, невозможно было не почувствовать, что одна или другая сторона демонстрируют ужасное двуличие, и несколько мгновений она тешила себя надеждой, что в ее выбор стороны не вкралась роковая ошибка. Но когда она с самым пристальным вниманием прочитала и перечитала следующие за этим подробности об отказе Уикхема от всех претензий на приход и о том, что он получил взамен щедрые отступные в три тысячи фунтов, сомнения снова одолели ее. Она оторвалась от чтения и попыталась оценить все обстоятельства с тем беспристрастием, на которое была способна – обдумывая и взвешивая правдоподобность каждого утверждения, – но без особого успеха. С обеих сторон это были только ни на чем не основанные утверждения. Она вновь принялась читать, но каждая строчка все яснее доказывала, что дело, которое, как ей казалось, невозможно было ни коим образом обернуть в пользу мистера Дарси, представить его поведение иным, нежели бесчестным, могло совершить невообразимый поворот, который должен был сделать его совершенно ни в чем не виновным.

Расточительность и распутство, в которых он не постеснялся обвинить мистера Уикхема, чрезвычайно шокировали ее, тем более что она не могла привести никаких доказательств его предвзятости. Она ничего не слышала об Уикхеме до того, как он был принят в ополчение графства, в которое тот вступил по рекомендации некоего молодого человека, случайно встреченного в городе, с которым он был поверхностно знаком. О его прежнем образе жизни им ничего не было известно, только то, что он сам рассказывал о себе. Что касается его истинного характера, то, даже если бы это было возможно, она никогда не испытывала желания узнать о нем больше. Его лицо, голос и манеры сразу сделали его обладателем всех добродетелей. Она попыталась вспомнить какое-нибудь проявление им положительных качеств, какой-нибудь особенный пример честности или доброжелательности, который мог бы защитить его от нападок мистера Дарси или, по крайней мере, был способен искупить ошибки молодости, которыми она пыталась считать то, что мистер Дарси назвал многолетней праздностью и закоренелым пороком. Но ни единое подобное воспоминание не поддержало ее надежд. Она как будто наяву увидела его перед собой, во всей притягательной силе его облика и манер, но не смогла вспомнить никаких достоинств более существенных, чем всеобщее одобрение в местном обществе и симпатии сослуживцев, которые он вызывал своей общительностью. Пробыв в задумчивости долгое время, она снова вернулась к чтению. Увы, последующий рассказ о его планах относительно мисс Дарси получил некоторое подтверждение в том, что говорил ей полковник Фицуильям всего днем ранее. Наконец, ее направили для выяснения всех подробностей именно к полковнику Фицуильяму, от которого она ранее уже услышала о его пристальном интересе ко всем делам кузена и в достойном характере которого у нее не было причин сомневаться. В какой-то момент она даже решила обратиться к нему, но очень быстро намерение было поставлено под сомнение ​​неловкостью обсуждения столь деликатной темы и в конце концов полностью отвергнуто уверенностью, что мистер Дарси никогда не решился бы на такое предложение, если бы он не был совершенно уверен в свидетельстве своего кузена.

Она прекрасно помнила все, что говорилось между ней и Уикхемом в их первый вечер у мистера Филлипса. Многие из его высказываний были еще свежи в ее памяти. Теперь она была поражена неуместностью подобных откровений в разговоре с незнакомым человеком и удивлялась, как это ускользнуло от нее раньше. Она видела бестактность в том, как он выставил себя напоказ, и несоответствие его заявлений его поведению. Она вспомнила, как он хвастался, что не боится встречи с мистером Дарси, что мистер Дарси может покинуть здешние места, а он будет непреклонен в своем праве остаться. Однако уже неделей спустя сделал все, чтобы избежать бала в Незерфилде. Она также помнила, что, пока компания из Незерфилда не покинула их округ, он никому, кроме нее самой, не рассказывал свою историю, но сразу же после их отъезда она обсуждалась повсюду; он уже не останавливался ни перед чем в попытках запятнать репутацию мистера Дарси, хотя и заверял ее раньше, что уважение к отцу всегда удержит его от разоблачения сына.

Насколько иначе представлялось теперь все, что его касалось! Его внимание к мисс Кинг теперь виделось следствием исключительно корыстных и неблаговидных намерений, а скромный размер ее состояния доказывал уже не скромность его желаний, а его стремление урвать хоть что-нибудь. Его поведение по отношению к ней самой теперь не могло иметь никакого благопристойного мотива – он либо был обманут относительно размера ее состояния, либо тешил свое тщеславие, поощряя увлечение, которое, по ее мнению, она имела неосторожность демонстрировать. Стремление найти доводы, говорящие в его пользу, становилось все слабее и слабее, и в качестве еще одного оправдания мистера Дарси она не могла не признать, что мистер Бингли, когда его о том спрашивала Джейн, сразу заявил о невиновности друга в этом деле. Какими бы гордыми и отталкивающими ни были его манеры, она ни разу за все время их знакомства – знакомства, которое в последнее время их очень сблизило и дало ей своего рода ключ к пониманию его поступков, – не увидела ничего, что выдавало бы в нем предвзятость или бесчестность – всего, что указывало бы на его нечестивую или безнравственную натуру. И в то же время все близкие его уважали и ценили, даже Уикхем считал его братом; и она часто слышала, с какой нежностью он говорил о своей сестре, что свидетельствовало о его способности испытывать определенное сердечное чувство. Если бы его действия были такими, какими их представлял мистер Уикхем, столь грубое нарушение всех традиций вряд ли могло бы ускользнуть от внимания общества. И, в конце концов, дружба между человеком, способным на такую низость, и столь благожелательным человеком, как мистер Бингли, была совершенно непостижима.

И ей стало бесконечно стыдно за себя. Ни о Дарси, ни об Уикхеме она не могла более думать, не чувствуя себя слепой, пристрастной, предвзятой, нелепой.

– Как низко я поступила! – воскликнула она. – Я, гордившаяся своей проницательностью! Я, столь высоко оценивавшая свою рассудительность! Я, так часто смотревшая свысока на благодушную искренность моей сестры, тешившая свое тщеславие бесполезным или заслуживающим порицания недоверием! Как унизительно такое открытие! Какой же это позор! Даже если бы любовь ослепляла меня, я не могла бы быть более незрячей! Но это тщеславие, а вовсе не любовь, породило мое недомыслие. Польщенная предпочтением одного и оскорбленная пренебрежением другого, в самом начале нашего знакомства я впала в предубеждение и заблуждение и отказалась от доводов разума, когда дело касалось одного и другого. Оказывается, раньше я совершенно не знала себя.

Так от себя к Джейн, от Джейн к Бингли, мысли ее соединялись в связную цепочку, и вскоре она вспомнила, что объяснения мистера Дарси показались ей весьма надуманными, и она перечитала их еще раз. Совсем иным оказалось впечатление при втором прочтении. Как ей могло прийти в голову отрицать достоверность его утверждений в одном случае при том, что ей пришлось признать такие же в другом? Он заявил, что совершенно не подозревал о чувствах ее сестры, и она не могла не вспомнить, что именно таким всегда было и мнение Шарлотты. Она также не могла отрицать справедливости его описания поведения Джейн. И вынуждена признать, что чувства Джейн, хотя и пылкие, никак не проявлялись в ее поступках и что в ее облике и манерах была постоянная безмятежность, которая, как правило, не сочетается с большим душевным подъемом.

Когда она дошла до той части письма, где ее семье адресовались такие унизительные, но вполне заслуженные упреки, ее опять охватило острое чувство стыда. Справедливость обвинения поразила ее слишком сильно, чтобы его можно было отрицать, а события на балу в Незерфилде, упомянутые им особо, подтверждали обоснованность его неодобрения и не могли произвести на него более сильного впечатления, чем на нее.

Комплимент в адрес нее и ее сестры не остался незамеченным. Он был приятен, но не мог утешить ее при наличии столь справедливого осуждения, которое навлекли на себя остальные члены ее семьи; и поскольку она считала теперь, что несчастье Джейн на самом деле случилось из-за действий ее ближайших родственников, и показывало, насколько серьезно пострадала репутация обеих из-за их непристойного поведения, она почувствовала такой ​​упадок духа, какого никогда раньше не испытывала.

Побродив два часа по дорожкам, предаваясь всевозможным размышлениям и переосмысливая события, воображая последствия и восстанавливая душевный покой, насколько это было возможно при перемене столь внезапной и столь серьезной, ощутив усталость и вспомнив, как долго отсутствовала, она решила, наконец, вернуться домой. В дом она вошла уже с желанием казаться веселой, как всегда, и с решимостью отбросить любые размышления, которые могли бы помешать ей участвовать в беседах.