Текст книги "Гордость и предубеждение"
Автор книги: Джейн Остин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 29 страниц)
Глава 19
Если бы воззрения Элизабет на супружеское счастье и родительскую любовь строились только на примере ее собственной семьи, она не смогла бы составить о них сколько-нибудь благоприятное мнение. Ее отец, когда-то очарованный молодостью и красотой, а также жизнерадостностью, столь естественной у молодых и красивых, женился на женщине, недалекий разум и ограниченный круг интересов которой в самом начале их брака положили конец какой-либо сентиментальной привязанности к ней. Уважение, почтение и доверие исчезли навсегда, и все его иллюзии по поводу семейного счастья развеялись. Но мистер Беннет не был склонен искать утешение от разочарования, вызванного его собственной опрометчивостью, ни в одном из тех удовольствий, которые слишком часто погружают несчастных в безрассудство порока. Он любил тишину провинции и книги, и эти склонности составили его главные удовольствия. От своей жены он мог ожидать немногого, кроме, разве что, возможности бесконечно потешаться над ее невежеством и глупостью. Но это не были те любезные сердцу черты, которые мужчина, как принято считать, надеется найти в своей супруге; но там, где не имеется иных возможностей для развлечения, истинный философ извлечет пользу из того, что ему выпало.
Элизабет, однако, никогда не заблуждалась по поводу неподобающего поведения своего отца как супруга. Ее всегда это ранило, но, отдавая должное его способностям и благодарная за его нежное обращение, она старалась закрывать глаза на то, что невозможно было игнорировать, и не задумываться о постоянном нарушении супружеских обязательств и даже приличий, которые, лишая его жену уважения ее собственной детей, были крайне предосудительны. Но никогда еще она не ощущала так сильно, как теперь, невзгоды, которые сулил его детям столь неподходящий брак, и никогда не видела так ясно несчастий, которые принесет столь необдуманное потакание склонностям дочерей, склонностям, которые при правильном воспитании могли бы, по крайней мере, сохранить их в рамках светских приличий, даже если бы это не было способно развить ум его жены.
Радость Элизабет по поводу отъезда Уикхема была, пожалуй, единственным положительным следствием, которое она увидела в уходе полка. Их вечеринки вне дома стали теперь менее оживленными, а дома у нее были мать и младшие сестры, чьи бесконечные сетования на скуку отравляли атмосферу общения в семейном кругу. И хотя со временем Китти могла бы восстановить свое естественное здравомыслие, поскольку возмутители ее незрелого воображения исчезли, другую ее сестру, от характера которой можно было ожидать больших бед, скорее всего только воодушевила в полную силу всей ее глупости и самоуверенности притягательная сила такого двойного искушения, как морской курорт и соседство с военным лагерем. В общем, она обнаружила, как случалось и прежде, что событие, которого она ждала с таким нетерпением, не принесло того удовлетворения, которое она себе воображала. Стало быть, необходимо было выбрать какое-нибудь другое грядущее удовольствие – найти какое-то другое событие, ожидание которого вызвало бы предчувствие радости, нетерпение и надежду, и, снова наслаждаясь предвкушением, найти утешение в настоящем и готовиться к неминуемому разочарованию в будущем. Поездка на Озера стала теперь предметом ее самых счастливых мечтаний, это было ее лучшей защитой в те неприятные часы, что были неизбежны из-за недовольства матери и несчастья Китти; и если бы ей удалось вовлечь в это Джейн, все было бы просто идеально.
– Но ведь это счастье, – подумала она, – что мне есть чего желать. Свершайся все в соответствие с придуманными планами, мое разочарование было бы предопределено. Но теперь, храня в себе непрекращающийся источник сожаления об отсутствии сестры, я могу вполне надеяться на получение удовольствия от исполнения всех моих ожиданий. План, каждая часть которого обещает радость, никогда не сможет быть успешным, а полного разочарования можно избежать только предусмотрев какую-нибудь маленькую печаль по поводу его малой части.
При отъезде Лидия горячо обещала и матери, и Китти писать очень часто и описывать все подробно, но письма ее приходили редко и всегда были крайне лаконичными. В письмах, адресованных матери, мало что сообщалось, кроме того, что они только что вернулись из библиотеки, куда их сопровождали такие-то и такие-то офицеры и где она увидела красивые росписи, которые привели ее в полный восторг, и что у нее появилось новое платье или новый зонтик, которые она описала бы подробнее, да пора бежать, так как миссис Форстер уже торопит ее – они отправляются в лагерь; а из ее переписки с сестрой можно было узнать еще меньше, потому что ее письма к Китти, хотя и более длинные, сплошь содержали строки, относительно которых особо было сказано, что их не следует никому сообщать.
После первых двух-трех недель ее отсутствия к обитателям Лонгборна начали возвращаться спокойствие, хорошее настроение и бодрость. У всего есть положительные стороны. Семьи, уезжавшие в город на зиму, начали возвращаться, и пришла пора летних нарядов и летних помолвок. Миссис Беннет вернулась к своей обычной ворчливой безмятежности, а к середине июня Китти настолько поправилась, что могла без слез приблизиться к осиротевшему Меритону. Такая многообещающая эволюция вселила в Элизабет надежду, что к следующему Рождеству сестра окажется настолько разумной, что уже не будет упоминать того или иного офицера хотя бы раз в день… Ну если только по какому-то безжалостному и коварному замыслу военного министерства еще один полк не будет расквартирован в Меритоне.
День, когда должно было начаться их путешествие на север, неумолимо приближался, и до него оставалось всего две недели, когда пришло письмо от миссис Гардинер, одновременно отодвинувшее его начало и сократившее продолжительность. Дела не позволяли мистеру Гардинеру отправиться в путь раньше, чем через две недели, в июле, и он не мог отсутствовать в Лондоне более месяца. Это оставляло слишком мало времени для того, чтобы они могли забраться так далеко и увидеть все, как задумали, или, по крайней мере, увидеть все без спешки и со всеми удобствами, на которые они рассчитывали, поэтому приходилось отказаться от посещения Озер и заменить их более коротким туром. Теперь, согласно новому плану, они не собирались ехать на север дальше Дербишира. В этом графстве было множество достопримечательностей, посещение которых потребовало бы от них не менее трех недель, а для миссис Гардинер оно имело особую привлекательность. Город, в котором она в молодости провела несколько лет и где им предстояло гостить теперь несколько дней, был, вероятно, ей не менее интересен, чем все общепризнанные красоты Мэтлока, Чатсуорта, Давдейла или Пика.
Элизабет была чрезвычайно расстроена – она очень хотела увидеть Озерный Край и по-прежнему верила, что времени для этого было вполне достаточно. Но ее настроение было в ее власти, а она, конечно же, стремилась быть счастливой, и вскоре все снова стало замечательным.
С Дербиширом было связано множество планов. Услышав это название, она не могла не вспомнить о Пемберли и его владельце.
– Но, конечно, – сказала она себе, – я могу безнаказанно проникнуть в его графство и похитить там несколько редких камней, да так, чтобы он меня не схватил.
Ждать теперь предстояло вдвое дольше. Дядя и тетя должны были приехать через четыре недели. Но и они пролетели, и мистер и миссис Гардинер со своими четырьмя детьми наконец появились в Лонгборне. Дети, две девочки шести и восьми лет и два младших мальчика, должны были остаться под особой опекой их кузины Джейн, которая была всеобщей любимицей и чьи строгие взгляды на воспитание при мягком характере идеально подходили для присмотра за детьми, а именно, учить их, играть с ними и любить их.
Гардинеры пробыли в Лонгборне всего одну ночь и на следующее утро вместе с Элизабет тронулись в путь в поисках новых впечатлений и развлечений. Одно без сомнения уже доставляло радость – дружеская компания: родство их душ, присущий всем оптимизм и сходство характеров, позволяющие переносить неудобства, жизнерадостность, усиливающая все удовольствия, а также взаимная привязанность и рассудительность, которые могли бы выручить их, случись вдали от дома какая-нибудь неприятность.
Не станем увлекаться описанием Дербишира или иных замечательных мест, через которые пролегал их путь. Без того всем известны Оксфорд, Бленхейм, Уорик, Кенилворт, Бирмингем и многое иное. Уделим лучше внимание совсем небольшой части Дербишира.
В маленький городок Лэмбтон, где раньше жила миссис Гардинер и где, как она недавно узнала, еще остались некоторые из ее знакомых, они направились после того, как уже увидели все главные чудеса тех мест. А в пяти милях от Лэмбтона, как сообщила Элизабет тетя, находился Пемберли. Он стоял не на главной дороге, но всего лишь в миле или двух от нее. Обсуждая накануне вечером их маршрут, миссис Гардинер выразила желание вновь посетить это место. Мистер Гардинер поддержал ее, и к Элизабет обратились за согласием.
– Любимая моя, разве тебе не хотелось бы увидеть место, о котором ты так много слышала? – спросила ее тетя. – Место, с которым связаны многие из твоих знакомых. Ты же помнишь, Уикхем провел там всю свою юность.
Элизабет чувствовала себя растерянной. Она понимала, что ей нечего делать в Пемберли, и настойчиво уверяла себя, что не желает его видеть. Она напоминала себе, что устала осматривать большие дома – после стольких визитов ей действительно не доставляли удовольствия ни прекрасные ковры, ни атласные занавески.
Миссис Гардинер не одобряла ее упрямства. – Если бы это был просто красивый дом, пусть и богато обставленный, – уговаривала она, – я бы и сама не заинтересовалась им, но парк просто восхитителен. И лес у них один из лучших в стране.
Элизабет не стала возражать, но в глубине души никак не могла согласиться. Возможность встречи с мистером Дарси во время осмотра этого места мгновенно пришла ей в голову. Это было бы ужасно! Ее в жар бросило при одной мысли об этом, и она подумала, что лучше поговорить с теткой без утайки, чем подвергаться такому риску. Но и против такого шага были возражения, и в конце концов она решила, что это может стать решающим аргументом, если на ее уточняющий вопрос о том, отсутствует ли в поместье семья, будет получен отрицательный ответ.
Поэтому, удаляясь вечером в свою комнату, она расспросила горничную, так ли уж хороши окрестности Пемберли, как звать его владельца, и, что немаловажно, приехала ли уже семья на лето? На последний вопрос последовал столь желанный отрицательный ответ, и теперь, когда для беспокойства не осталось причин, она могла дать волю своему жгучему любопытству и желанию увидеть дом самой; и когда на следующее утро эта тема опять была затронута, она с готовностью ответила, с должным безразличием, что на самом деле у нее нет никаких возражений против такого плана. И теперь им предстояло отправиться в Пемберли.
КНИГА ТРЕТЬЯ
Глава 1
Элизабет с волнением ждала появления Пемберли-Вудс, и когда наконец они свернули к воротам, открывающим путь в поместье, она испытала неподдельный восторг.
Парк был очень большим и отличался постоянной сменой рельефа.
Они въехали в него в одной из низин и некоторое время продолжали путь через живописный лес, занимающий обширную территорию.
Элизабет была настолько переполнена эмоциями, что не могла включиться в разговор, но замечала все вокруг и восхищалась каждым отдельным кусочком пейзажа и открывающимися просторами. Проехав еще полмили, они достигли вершины высокого холма, где деревья внезапно расступились, и их взгляду открылся вид на Пемберли-хаус, расположенный на противоположной стороне долины, в которую и спускалась крутая извилистая дорога. Большое красивое каменное здание стояло на возвышенности, обрамленное грядой высоких лесистых холмов, а перед ним струился поток, широко разливаясь посередине долины. Изрезанные берега его, избежавшие всякого вмешательства человека, не нарушали прекрасной естественной гармонии пейзажа. У Элизабет перехватило дыхание от восторга. Она никогда не видела места, которое природа одарила бы с такой щедростью и где естественной красоте не был нанесен урон вторжением незрелого вкуса. Все трое были заворожены представшей картиной. И в этот момент ее пронзила мысль: она не представляла себе даже в малейшей степени, что означало бы быть хозяйкой Пемберли!
Они спустились с холма, миновали мост и подъехали к величественному входу в дом. И теперь, когда она осматривала фасад здания, все опасения относительно встречи с его владельцем вновь охватили ее – она в тревоге вообразила, что горничная ошиблась.
Просьба осмотреть владение не встретила возражений, и их провели в холл, где Элизабет, в ожидании экономки, вновь испытала изумление по поводу того, куда завела ее судьба.
Появилась экономка, почтенная на вид пожилая женщина, не столь элегантная, и с манерами куда более приветливыми, чем можно было ожидать в таком доме. Для начала они проследовали вслед за ней в столовую. Это оказалась просторная, но при этом довольно уютная, прекрасно обставленная комната. Элизабет, не тратя времени на подробный осмотр, сразу направилась к окну, чтобы насладиться открывающимся видом. Увенчанный лесом холм, с которого они спустились, выглядел издали еще более крутым и сам по себе был удивительно живописен. Почти отвесные склоны его как бы защищали покой долины, и она с восторгом впитывала всю картину: реку, деревья, покрывающие ее берега, и плавные ее изгибы, доступные взгляду. По мере того, как они переходили из одной комнаты в другую, детали пейзажа представали в ином виде, но из каждого окна неизменно открывалась его волнующая красота. Комнаты были просторными и со вкусом обставленными. Мебель подтверждала состоятельность владельца, но Элизабет, восхищаясь его вкусом, заметила при этом, что все не было ни кричащим, ни выставляемым напоказ, куда менее пышным и более утонченным, чем обстановка Розингса.
– И я могла бы стать хозяйкой этого дома! – подумалось ей, – В этих комнатах все было бы мне знакомо! Вместо того, чтобы любоваться ими как в музее, я могла бы наслаждаться, принимая в них моих дядю и тетю. Но нет, – одернула она себя, – это-то абсолютно невозможно, я, наверняка, навсегда потеряла бы родных – условности не позволили бы мне приглашать их.
Это было уместное напоминание – оно спасло ее от чего-то очень напоминающего сожаление.
Ей хотелось узнать у экономки, действительно ли хозяин отсутствует, но не хватало на это смелости. Однако в конце концов вопрос задал ее дядя. Она, скрывая тревогу, отвернулась, а миссис Рейнольдс ответила, что это так, и добавила:
– Но мы ожидаем его завтра, с большой компанией друзей. Как обрадовалась Элизабет, что никакие обстоятельства не задержали их путешествие ни на один день!
Тетя позвала ее смотреть портреты. Она подошла и увидела изображение мистера Уикхема, висевшее среди нескольких других миниатюр над каминной полкой. Тетя с улыбкой спросила ее, как ей это понравилось. Подошла экономка и объяснила, что это портрет молодого джентльмена, сына управляющего ее покойного хозяина, которого он выучил за свой счет. – Теперь он вступил в армию, – добавила она, – но я боюсь, что он вырос слишком необузданным.
Миссис Гардинер посмотрела на племянницу с улыбкой, но Элизабет не смогла ответить тем же.
– А это, – продолжила миссис Рейнольдс, указывая на другую миниатюру, – мой хозяин, получилось очень на него похоже. Оба портрета были написаны в одно время, около восьми лет назад.
– В округе прекрасно отзываются о вашем хозяине, – сказала миссис Гардинер, глядя на картину. – И он красив. Лиззи, ты же можешь сказать нам, так ли это.
Уважение миссис Рейнольдс к Элизабет, казалось, возросло после того, как она услышала о ее знакомстве со своим хозяином.
– Молодая леди знает мистера Дарси?
Элизабет покраснела и ответила:
– Немного.
– Вы же считаете его очень красивым джентльменом, мэм?
– Да, он очень красив.
– Я уверена, что не знаю никого столь же красивого, но в галерее наверху вы увидите его более точное и крупное изображение. Комната эта была любимой у моего покойного хозяина, и все миниатюры выбирал он сам. Он их очень любил.
Элизабет знала, почему среди них оказалось изображение мистера Уикхема.
Затем миссис Рейнольдс обратила их внимание на миниатюрный портрет мисс Дарси, написанный, когда ей было всего восемь лет.
– А мисс Дарси так же красива, как ее брат? – поинтересовалась миссис Гардинер.
– О, да! Самая красивая молодая леди, которую когда-либо видел свет, а сколько в ней талантов! Она целыми днями играет на фортепиано и поет. В соседней комнате – новый инструмент, который только что доставили для нее. Это подарок моего хозяина, она приедет вместе с ним завтра.
Мистер Гардинер своими манерами, совершенно непринужденными и располагающими к общению, поощрял ее к откровениям своими вопросами и замечаниями. А миссис Рейнольдс, то ли из гордости, то ли из привязанности, а скорее испытывая и то, и другое, с большим удовольствием рассказывала о своем хозяине и его сестре.
– Много ли времени проводит ваш хозяин в Пемберли в течение года?
– Не так много, как хотелось бы, сэр, но осмелюсь сказать, что он проводит здесь до половины года; а мисс Дарси всегда приезжает в летние месяцы.
– За исключением случаев, – подумала Элизабет, – когда она оказывается в Рамсгейте.
– Если бы ваш хозяин женился, вы могли бы видеть его чаще.
– Да сэр, но мне не дано знать, когда же это произойдет. Я не представляю, какая дама может оказаться достойной его.
Мистер и миссис Гардинер заулыбались, а Элизабет не смогла удержаться и заметила:
– Уверена, это большая честь для него, что вы так думаете.
– Я говорю только правду, и каждый, кто знает его, подтвердит это, – был ответ. Элизабет подумала, что разговор пошел как-то не так. Она с возрастающим удивлением слушала, как экономка добавила:
– Никогда в жизни при мне он не произнес ни одного грубого слова, а знаю я его с тех пор, как ему исполнилось четыре года.
Это была явная похвала, самая неожиданная и полностью противоречащая ее представлениям. То, что у него был отвратительный характер, было ее самым твердым убеждением. Это заставило ее задуматься более серьезно. Ей захотелось узнать больше подробностей, и она была благодарна дяде за слова:
– Не много найдется людей, о которых можно такое сказать. Вам повезло, что у вас такой хозяин.
– Да, сэр, я знаю, что это так. Обойди я весь свет, я не смогла бы встретить лучшего. Но я всегда замечала, что те, кто добросердечны в детстве, остаются такими и когда вырастают, а он всегда был самым добрым и великодушным мальчиком на свете.
Элизабет впилась взглядом в нее. – Да может ли это быть мистер Дарси? – подумала она.
– Его отец был превосходным человеком, – сказала миссис Гардинер.
– Да, мадам, это действительно так; и сын его будет таким же, как он – таким же милосердным к бедным.
Элизабет слушала, удивлялась, сомневалась и с нетерпением ждала продолжения. Никакие другие темы, затронутые миссис Рейнольдс, не вызывали ее интереса. Та же отвлекалась и повествовала о сюжетах картин, сообщала размеры комнат и цену мебели, но тщетно, мистер Гардинер, которого позабавило наличие семейного предрассудка, способного объяснить ее чрезмерные похвалы хозяину, вскоре снова вернул ее к увлекательной теме, и она с прежним воодушевлением рассуждала о его многочисленных достоинствах, пока они все поднимались по парадной лестнице.
– Он лучший землевладелец и лучший из хозяев, которого когда-либо видел свет, – объясняла миссис Рейнольдс, – не то, что нынешние распущенные молодые люди, которые думают только о себе. Ни один из его арендаторов или слуг не упомянет его доброе имя без искренней благодарности. Некоторые люди называют его гордым, но уверяю вас, что никогда ничего подобного мне наблюдать не довелось. По моему мнению, это только потому, что он не столь многословен, как нынешние молодые люди.
– В каком благожелательном свете она его представляет! – подумала Элизабет.
– Этот прекрасный рассказ о нем, – шептала на ходу ее тетушка, – как-то не соответствует его поведению по отношению к нашему бедному другу.
– Возможно, мы были введены в заблуждение.
– Это маловероятно, источник наших сведений вызывал доверие.
Достигнув просторного вестибюля наверху, они прошли в великолепную гостиную, недавно обставленную с более заметным изяществом и легкостью, чем комнаты внизу, и их просветили, что это было сделано всего лишь для того, чтобы доставить удовольствие мисс Дарси, которой понравилась эта комната во время ее недавнего визита в Пемберли.
– Он, безусловно, хороший брат, – заключила Элизабет, направляясь к одному из окон.
Миссис Рейнольдс уже предвкушала завтрашний восторг мисс Дарси, когда она войдет в комнату.
– И с ним всегда так, – добавила она. – Все, что может порадовать его сестру, будет исполнено без промедления. Нет ничего, чего бы он не сделал для нее.
Картинная галерея и две или три спальни – вот и все, что оставалось осмотреть. В первой было много прекрасных картин, но Элизабет не слишком разбиралась в живописи, а из всего, что уже видела, ее заинтересовали рисунки мисс Дарси, выполненные пастелью, сюжеты которых были менее академичными и к тому же более понятными.
В галерее было много семейных портретов, но они мало чем могли заинтересовать постороннего. Элизабет продвигалась, выискивая единственное знакомое ей лицо. Наконец что-то привлекло ее внимание – и она увидела портрет, удивлявший поразительным сходством с мистером Дарси, именно с мягкой улыбкой на лице, какую она иногда замечала, когда он смотрел на нее. Она постояла несколько минут перед картиной, внимательно всматриваясь в нее, и потом вновь вернулась к ней, прежде чем они покинули галерею. Миссис Рейнольдс сообщила им, что портрет был написан еще при жизни его отца.
В этот момент в душе Элизабет определенно возникло чувство к оригиналу более нежное, чем то, что она испытывала в разгар их общения. Похвалы, высказанные в его адрес миссис Рейнольдс, невозможно было игнорировать. Какая похвала более ценна, чем похвала умного слуги? Похвала брату, землевладельцу, хозяину. Она задумалась, благополучие какого количества людей зависело от него! Скольких он мог наградить или наказать! Сколько добра или зла он мог принести! Каждая мысль, высказанная экономкой, была лестной для его характера, и, стоя перед портретом, как бы испытывая на себе его пристальный взгляд, она думала о нем с более глубоким чувством благодарности, чем когда-либо раньше. Ей вспомнилась его горячность, и обида от его суждений не выглядела теперь столь непростительной.
Наконец часть дома, доступная для публики, была осмотрена, они спустились вниз и попрощались с экономкой. Их тут же перепоручили садовнику, который уже поджидал их у дверей холла.
Когда они спускались к реке, Элизабет обернулась, чтобы в последний раз окинуть дом взглядом. Остановились и ее спутники, и пока дядя рассуждал о возможной дате его постройки, на дорожке, ведущей к конюшням, неожиданно появился хозяин собственной персоной.
Они находились в двадцати ярдах друг от друга, и его появление было настолько внезапным, что ей невозможно было сделать вид, что она его не заметила. Их взгляды встретились, и щеки обоих покрылись ярким румянцем. Он даже отпрянул и на мгновение как будто застыл от удивления, но сразу же взял себя в руки, подошел к гостям и заговорил с Элизабет если и не с абсолютным хладнокровием, то, по крайней мере, с отменной вежливостью.
Она невольно отвернулась, но, остановившись при его приближении, приняла его приветствия со смущением, которое не смогла побороть. Если бы его появления здесь или его очевидного сходства с портретом, который они только что рассматривали, было недостаточно, чтобы не оставить сомнений у Гардинеров, что они видят именно мистера Дарси, то выражение удивления на лице садовника, не ожидавшего увидеть своего хозяина, должно было бы окончательно убедить их в том. Они стояли немного в стороне, пока он разговаривал с их племянницей, которая, изумленная и смущенная, едва осмеливалась поднять глаза и путалась в ответах на его вежливые расспросы о своей семье. Ее поразила перемена в его манерах, произошедшая с тех пор, как они виделись в последний раз, и теперь каждая произнесенная им фраза усиливала ее смущение. И после каждой ее обжигала мысль, сколь неприлично ее появление здесь, и те несколько минут, в течение которых они разговаривали, были одними из самых ужасных в ее жизни. Да и он не выглядел намного более непринужденным – когда он говорил, в его интонациях не было обычной уравновешенности, и повторял он свои вопросы о том, когда она уехала из Лонгборна и давно ли прибыла в Дербишир, так часто и так сбивчиво, что это с очевидностью выдавало разброд в его мыслях.
В конце концов все вопросы с его стороны, казалось, были заданы, и, постояв несколько минут и не произнеся ни слова, он вдруг будто опомнился и быстро удалился.
К ней сразу присоединились дядя с тетей, которые не могли сдержать восхищения всем его обликом, но Элизабет не слышала их речей и, полностью поглощенная своими чувствами, молча последовала за ними. Она испытывала невообразимые стыд и досаду. Ее приезд в Пемберли был самым прискорбным, самым опрометчивым поступком в жизни! Каким странным это должно было показаться ему! Что мог вообразить столь тщеславный человек! Как не подумать, что она снова намеренно встала у него на пути! Боже! Зачем она явилась сюда? А по какой причине он появился на день раньше, чем его ждали? Если бы они удалились всего на десять минут раньше, они бы не попались ему, ибо совершенно ясно, что они уже были бы вне парка в тот момент, когда он слез со своей лошади или вышел из своей кареты. Ее снова и снова бросало в жар от ощущения непристойности этой встречи. А его поведение, столь разительно изменившееся, – что это могло означать? Удивительно, что он вообще заговорил с ней! Но демонстрировать такую обходительность, осведомляться о ее семье! Никогда в жизни она не видела, чтобы его манеры были лишены величавости в такой степени, никогда он не говорил с такой доброжелательностью, как при этой неожиданной встрече. Какой контраст представляло все это их последней встрече в Розингс-парке, когда он вручил ей свое письмо! Она не знала, что думать и как это объяснить.
А между тем они ступили на живописную тропинку, идущую вдоль берега реки и приводившую их то к более красочному склону, то к более живописному участку леса, который становился все ближе. Однако прошло некоторое время, прежде чем Элизабет стала замечать все это, и хотя она машинально отвечала на восхищения дяди и тети и, казалось, обращала взгляд, куда они указывали, она совершенно не воспринимала ничего вокруг. Все ее мысли были там, где мог находиться в этот момент мистер Дарси. Ей хотелось знать, как он отнесся к их встрече, что он думает, несмотря ни на что, о ней, и дорога ли она ему по-прежнему. Возможно, он был вежлив только потому, что чувствовал себя освободившимся от привязанности; и все же в его голосе ей послышалось что-то, что не походило на непринужденность. Она не могла определить, испытал ли он больше боли или радости, увидев ее, но он определенно не оставался хладнокровным.
Однако в конце концов замечания спутников по поводу ее рассеянности пробудили ее, и она почувствовала необходимость вернуться в мир реальный.
Они вошли в лес и, потеряв на время из виду реку, поднялись на возвышенность. Сквозь прогалины, где расступившиеся деревья позволяли охватить взглядом всю перспективу, открывались захватывающие дух виды на долину, холмы напротив, покрывающую их протяженную гряду леса, местами подступающего к ручью. Мистер Гардинер выразил желание обойти весь парк, но опасался, что это может оказаться отнюдь не легким променадом. С торжествующей улыбкой им объяснили, что весь парк – это целых двадцать миль в поперечнике. Впечатляющая цифра и разрешила сомнения – они продолжили следовать по привычному для посетителей маршруту. Дорожка, спустившись сквозь густой лес, вскоре привела их к кромке воды в одном из самых узких мест ручья. Они пересекли его по легкому мостику, естественно вписавшемуся в общую картинку этого уголка парка. Это было место, где вмешательство человека ощущалось в степени меньшей, чем повсюду, где они уже побывали, а долина, превратившаяся здесь в узкую лощину, оставляла место только для ручья и тропинки сквозь перелесок, буйно разросшийся по берегам. Элизабет очень хотелось последовать за его изгибами, но когда они прошли по мостику и поняли, что уже прилично удалились от дома, миссис Гардинер, не испытывавшая большой любви к пешим прогулкам, стала жаловаться на усталость и думала уже только о том, как бы побыстрее вернуться к карете. Ее племяннице пришлось смириться, и они направились кратчайшим путем к дому на противоположной стороне речки. Продвижение их, однако, было неспешным, так как мистер Гардинер, которому, хотя и редко удавалось насладиться этим занятием, очень любил рыбалку и был настолько увлечен наблюдением за игрой форели в потоке и разговорами с сопровождающим о приемах ее ловли, что быстрого продвижения и не могло получиться. Продолжая свою теперь весьма неспешную прогулку, они были вновь озадачены, а Элизабет изумлена не меньше, чем в первый раз – навстречу им двигался мистер Дарси, причем был он совсем уже недалеко. Тропа здесь была не столь укрытой лесом, как на другой стороне, и им удалось увидеть его заранее. Элизабет, как ни была изумлена, по крайней мере имела больше времени, чем совсем недавно, чтобы подготовиться к встрече, и решила продемонстрировать полное спокойствие и беседовать без всякого волнения, если он действительно намеревался встретиться с ними. На несколько мгновений в ней вспыхнула надежда, что он, возможно, пойдет по другому пути. Эта мысль продержалась недолго, лишь пока поворот тропинки не скрыл его ненадолго из виду, однако, миновав его, он оказался прямо перед ними. Взглянув на Дарси, Элизабет увидела, что он не утратил своей недавней вежливости, и, подстраиваясь под его стиль, начала восхищаться красотой этого места. Но не успела она пойти дальше слов – восхитительный и – очаровательный, как на нее нахлынули неприятные воспоминания, и ей показалось, что похвала Пемберли с ее стороны может быть истолкована двусмысленно. Она покраснела и замолчала.
