Текст книги "Гордость и предубеждение"

Автор книги: Джейн Остин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 29 страниц)

Глава 10

Не раз Элизабет, прогуливаясь по парку, неожиданно встречала мистера Дарси. Она не могла себе даже вообразить, что за превратности его существования в Розингсе могли заставить его бродить в местах, где никого больше не встретишь, и, чтобы избежать таких встреч, прежде всего сообщила ему, что это любимое место ее прогулок. Было вдвойне странно, когда такое произошло во второй раз! Несмотря на предупреждения встреча все-таки состоялась и в третий раз. Все это выглядело специально задуманным, возможно, ради некоего искупления, поскольку они не ограничивались парой не к месту сказанных слов с последующей неловкой паузой и расставанием, напротив, он каждый раз считал необходимым повернуть назад и сопровождать ее. Он никогда не говорил много, а она не давала себе труда поддерживать разговор или хотя бы внимательно слушать его, но во время их третьей прогулки она, наконец, сообразила, что он задает какие-то кажущиеся случайными, даже бессвязными, вопросы: получает ли она удовольствие от пребывания в Хансфорде, откуда у нее любовь к прогулкам в одиночестве и каково ее мнение о счастье мистера и миссис Коллинз; и что, заводя разговор о Розингсе, он сожалел о ее недостаточном знакомстве с домом и его обитателями. Создавалось впечатление, что он предполагал ее пребывание именно там во время ее последующих визитов в Кент. Определенно, именно это и выражали его слова. Мог ли он связывать это с полковником Фицуильямом? Она предположила, что если он что-то и имел в виду, то искать тайный смысл его намеков следует именно в ее отношениях с полковником. Это ее несколько расстроило, и она была очень рада наконец оказаться у калитки пасторского дома.

Однажды, прогуливаясь, она просматривала последнее письмо Джейн и перечитывала некоторые отрывки, из которых было видно, что Джейн писала в расстроенных чувствах, и тут, вместо постоянно удивлявшего ее мистера Дарси, она, подняв глаза, увидела полковника Фицуильяма. Сразу спрятав письмо и изобразив улыбку, она обратилась у нему:

– Раньше я не замечала, чтобы вы пользовались этой тропинкой.

– Я обхожу весь парк, – ответил он, – и поступаю так каждый год, а завершить прогулку собираюсь визитом в пасторский дом. Вы намерены идти дальше?

– Нет, я уже собиралась повернуть назад.

И они вместе направились к дому Коллинзов.

– Вы все-таки уезжаете из Кента в субботу? – спросила она.

– Да, если Дарси снова не передумает. Я следую его воле. А он устраивает дела так, как ему заблагорассудится.

– И если он не получает удовольствие от идеального порядка, то, по крайней мере, его радует возможность менять свои планы. Я не встречала никого, кто бы в большей степени наслаждался возможностью делать то, что ему придет в голову, чем мистер Дарси.

– Он очень любит поступать по-своему, – согласился полковник Фицуильям. – Да мы все этим грешим. Просто у него есть больше возможностей, чем у многих других, потому что он богат, а большинство других бедны. Я сужу об этом с глубоким пониманием. Младший сын, знаете ли, не может рассчитывать на что-либо иное, кроме жизни в самоотречении и зависимости.

– По моему мнению, младшему сыну графа не достается так уж много того или другого. А если серьезно, что вы действительно знаете о самоотречении и зависимости? Случалось ли так, что из-за отсутствия денег вам пришлось отказаться от поездки куда-нибудь, куда вам хотелось, или вы не могли позволить себе приобрести что-нибудь, что вам хотелось?

– Это проблемы повседневной жизни внутри семьи и, пожалуй, я не могу утверждать, что испытал много лишений подобного рода. Но в вопросах, выходящих за рамки обыденного, я могу в полной мере страдать от ограничений в средствах. Младшие сыновья не могут жениться на тех, кто им нравится.

– Ну я думаю, что если им приглянутся женщины состоятельные, они очень часто именно так и поступают.

– Наша привычка к расходам большим, чем необходимые, делает нас слишком зависимыми, и в моем кругу найдется не много джентльменов, которые могут позволить себе жениться, не обращая внимания на деньги.

– Неужели это, – подумала Элизабет, – сказано для меня? И она залилась краской от такой мысли, но, придя в себя, спросила заинтересованным тоном: – Скажите, в таком случае, какова обычная стоимость младшего сына графа? Если только слабое здоровье старшего брата не обещает вам скорого наследства, я полагаю, вы не запросили бы больше пятидесяти тысяч фунтов.

Он ответил ей в том же духе, и тема была закрыта. Чтобы прервать молчание, которое могло бы заставить его подумать, будто ее как-то затронуло сказанное, она, не затягивая паузу, предположила:

– Я полагаю, что ваш кузен захватил вас с собой главным образом ради того, чтобы иметь кого-то, кто будет потакать его капризам. Интересно, а ему не может прийти в голову жениться из таких же соображений. Но, возможно, его сестра в настоящее время играет эту роль, и, поскольку она находится под его единоличной опекой, он может поступать по отношению к ней, как пожелает.

– Вовсе нет, – успокоил ее полковник Фицуильям, – это право он обязан делить со мной. Мы оба являемся опекунами мисс Дарси.

– Действительно? Умоляю, что это за занятие такое – быть опекуном? Ваши обязанности доставляют вам много хлопот? С молодыми девушками ее возраста иногда бывает очень непросто, и если в ней живет истинный дух рода Дарси, она, возможно, постоянно пытается настаивать на своем.

Говоря это, она заметила, что он как-то очень серьезно смотрит на нее; и то, как он сразу же спросил, почему, по ее мнению, поступки мисс Дарси могут доставлять им неприятности, убедило ее в том, что она каким-то образом подобралась довольно близко к пониманию истинного положения дел. Она ответила прямо:

– Вам не нужно беспокоиться. Я никогда не слышала о ней ничего предосудительного, и осмелюсь сказать, что она одно из самых покладистых существ на свете. Она очень любима некоторыми моими знакомыми дамами, миссис Херст и мисс Бингли. Кажется, я слышала, как вы говорили, что знакомы с ними.

– Я их немного знаю. Их брат – приятный джентльмен, он большой друг Дарси.

– Да, именно так, – сухо сказала Элизабет. – Мистер Дарси необычайно добр к мистеру Бингли и очень о нем заботится.

– Заботится о нем! Да, я действительно верю, что Дарси искренне заботится о нем в те моменты, когда он больше всего в этом нуждается. Судя по тому, что он рассказал мне во время нашего путешествия сюда, у меня есть основания думать, что Бингли многим ему обязан. Но мне, по-видимому, следует попросить у него прощения, поскольку у меня нет серьезных оснований предполагать, что речь шла именно о Бингли. Все это лишь предположения.

– Что вы имеете в виду?

– Это история, относительно которой Дарси предпочел, чтобы она не вышла за пределы узкого круга его близких, потому что, если бы о ней стало известно семье юной леди, это не доставило бы им удовольствия.

– Вы можете быть уверены, что я не стану о ней болтать.

– И помните, у меня нет особых оснований предполагать, что это был именно Бингли. Он сказал мне буквально следующее: он поздравил себя с тем, что недавно спас друга от неприятностей, связанных с последствиями неосмотрительного брака, но не упоминал имен или каких-либо других подробностей, и я только подозреваю, что это был Бингли, так как и прежде считал его достаточно легкомысленным молодым человеком, способным легко попасть в неприятное положение подобного рода, и к тому же я помню, что они провели вместе все прошлое лето.

– Мистер Дарси объяснил вам причины своего вмешательства?

– Я понял, что относительно этой дамы были очень серьезные сомнения.

– И какие же из своих мастерских методов он использовал, чтобы разлучить их?

– Он не рассказывал мне подробно о своих искусных методах, – ответил Фицуильям, улыбнувшись. – Он сказал мне только то, что я сейчас пересказал вам.

Элизабет промолчала и пошла дальше, в ее сердце закипало негодование. Понаблюдав за ней недолго, Фицуильям поинтересовался причинами ее задумчивости.

– Я думаю о том, что вы мне рассказали, – ответила она. – И не могу представить ход мыслей вашего кузена. Почему он решил, что ему дано быть судьей?

– Вы, как я вижу, склонны придавать его вмешательству характер решающий?

– Я просто не понимаю, какое право имел мистер Дарси судить относительно допустимости намерений своего друга, или почему присвоил себе право, исходя только из своих собственных представлений, решать, в чем должно состоять счастье его друга, и предпринимать в связи с этим какие-либо действия. Но, – продолжила она, опомнившись, – так как нам не известны все подробности, было бы несправедливым осуждать его. Не похоже, что в этом деле было много глубоких чувств.

– Это вполне разумное предположение, – согласился Фицуильям, – но, к сожалению, оно значительно умаляет заслуги моего кузена.

Сказано это было в шутку, но показалось ей настолько точным портретом мистера Дарси, что она не нашлась, как ответить и поэтому, резко изменив тему разговора, стала говорить о вещах малозначимых пока они не дошли до пасторского дома. Там, как только гость покинул их, она уединилась в своей комнате, где смогла, не отвлекаясь, обдумать все, что услышала. Невозможно было предположить, что речь шла о каких-либо других людях, кроме тех, с которыми она была связана. Не могло существовать в мире двух человек, на которых мистер Дарси мог бы иметь столь безграничное влияние. В том, что он был вовлечен в интриги, призванные разлучить Бингли и Джейн, она никогда не сомневалась, но всегда считала, что это мисс Бингли замыслила их и постоянно действовала против ее сестры. Если, однако, его не подвело самомнение, то получалось, что именно он был причиной несчастья, именно его гордость и своенравие были причиной всего, что Джейн пережила, и именно из-за него она продолжала страдать. Он погубил навсегда всякую надежду на счастье самого любящего и щедрого сердца на свете; и никто не мог предсказать, как долго будет жить зло, которое он причинил.

– Относительно этой дамы были очень серьезные сомнения, – таковы были слова полковника Фицуильяма, и эти серьезные сомнения, по-видимому, сводились к тому, что один ее дядя был провинциальным стряпчим, а другой занимался торговлей в Лондоне.

– Против самой Джейн, – воскликнула она, – не могло быть никаких возражений, ведь она – само очарование и доброта! Она разумна, ее образование превосходно, а ее манеры безукоризненны. Невозможно также было возражать и против моего отца, который, хотя и не без чудачеств, обладает достоинствами, которые и самому мистеру Дарси не были бы лишними, и порядочностью, которой он, вероятно, никогда не обретет.

Когда она подумала о своей матери, ее решительность несколько поутихла, но она не допускала, что какие-то там возражения имели существенное значение для мистера Дарси, чья гордыня, как она верила, была бы в большей степени уязвлена именно не слишком благородным происхождением новых родственников его друга, чем недостатком у них здравого ума; и она окончательно решила, что им руководила не только наихудшая из возможных разновидностей гордости, но и желание сохранить мистера Бингли для своей сестры.

Волнение и слезы, сопровождавшие эти мысли, вызвали головную боль; и к вечеру ситуация стала настолько хуже, что, вдобавок к ее нежеланию видеться с мистером Дарси, она вообще не захотела ехать со всей компанией в Розингс, куда они были приглашены на чай. Миссис Коллинз, видя, что она действительно нездорова, не стала уговаривать ее и, насколько это было возможно, не позволяла мужу докучать ей; но мистер Коллинз не мог скрыть своих опасений по поводу того, что леди Кэтрин будет весьма недовольна ее отсутствием.

Глава 11

Когда все ушли, Элизабет, словно стремясь как можно сильнее настроить себя против мистера Дарси, стала перечитывать письма, полученные от Джейн за время пребывания в Кенте. В них не было никаких явных жалоб, не было обращения к прошлым событиям или каких-либо намеков на нынешние переживания. Но ни в единой строчке всех этих писем не было той жизнерадостности, которая отличала ее стиль благодаря безмятежности души, неприхотливой по отношению к самой себе и доброжелательно расположенной ко всем, и которая почти никогда не оставляла ее раньше. Элизабет отметила каждое предложение, выдающее тревогу, с особым вниманием, которого она не удостоила его при первом прочтении. Чувство гордости, испытанное мистером Дарси за свои действия, причинившие столько страданий, обострило ее восприятие боли, испытываемой сестрой. Некоторым утешением для нее могло служить напоминание, что его визит в Розингс должен был закончиться на следующий день, и, что еще более важно, менее чем через две недели она сама снова будет с Джейн и сможет поддержать ее и, возможно, способствовать восстановлению ее душевного покоя.

Она думала об отъезде Дарси из Кента, а на ум некстати приходило, что с ним должен уехать и его кузен. Однако полковник Фицуильям ясно дал понять, что у него нет никаких намерений относительно нее, и, каким бы приятным в общении он ни был, она не собиралась огорчаться из-за его отъезда.

Из задумчивости по этому поводу ее внезапно вырвал звук дверного колокольчика, и она даже почувствовала некоторое волнение, предположив, что это может быть сам полковник Фицуильям, который однажды уже заглядывал поздно вечером, и теперь может появиться, чтобы узнать о ее самочувствии. Но почти сразу надежда испарилась, а настроение резко упало, потому что, к своему крайнему изумлению, она увидела вошедшего в комнату мистера Дарси. Он с порога начал расспрашивать о ее здоровье, объяснив свой визит желанием убедиться, что ей стало лучше. Она отвечала ему вежливо, но довольно холодно. Он посидел несколько мгновений, а затем, резко вскочив, прошелся по комнате. Элизабет удивилась, но не вымолвила ни слова. После нескольких минут молчания он, как будто преодолев волнение и нерешительность, приблизился к ней и выпалил:

– Все мои усилия оказались напрасными. Я ничего не могу поделать с собой. С чувствами не справишься. Вы должны позволить мне сказать, как я бесконечно восхищаюсь вами и горячо люблю вас.

Удивлению Элизабет не было предела. Она ошарашено смотрела на него, залилась краской, не могла взять в толк, о чем он говорит, и совершенно лишилась дара речи. Все это он посчитал признаками одобрения и немедленно обрушил на нее признания, описывая, какие чувства он испытывал к ней все это время. Говорил он складно, но не стал скрывать, что были и другие чувства, помимо сердечных, которые нужно было объяснить, и об испытываемой нежности к ней он говорил не более красноречиво, чем о своей уязвленной гордости. О чувстве унижения его достоинства из-за их неравного положения – огромном ущербе его собственной репутации и чести его рода, о связанном с этим сопротивлении со стороны семьи, которая никогда не примет подобных увлечений; все это красочно описывало ужасные раны, наносимые его сердцу и душе, но вряд ли способствовало успеху его объяснений.

Несмотря на свою глубоко укоренившуюся неприязнь, она не могла остаться равнодушной к столь бурному проявлению влюбленности, и поначалу даже стала сожалеть о той боли, которую ему предстояло испытать. Однако последовавшие признания настолько возмутили ее, что она в гневе утратила всякое сострадание. Тем не менее, она попыталась собраться с силами и спокойно ответить ему, когда он закончит свой монолог. В заключение он еще раз облек в слова силу того влечения, которое, несмотря на все его усилия, он не смог победить, и закончил выражением надежды, что теперь его страдания будут вознаграждены принятием его руки. Когда он это сказал, она с уверенностью могла видеть, что он не испытывает сомнений в положительном ответе. Он говорил об опасности и тревоге, а лицо его выражало спокойную самоуверенность. Такое обстоятельство могло только еще больше разгневать, и когда он умолк, ее щеки залились румянцем, и она сказала:

– В таких случаях, я думаю, положено выразить признательность за проявленные чувства, какие бы ответные они ни вызывали. Это так естественно – чувствовать признательность, и если бы я могла испытывать малейшую благодарность за ваши чувства, я бы сейчас поблагодарила вас. Но я не испытываю ничего подобного – я никогда не стремилась заслужить вашего хорошего мнения, а вы, в свою очередь, не были щедры в своих оценках. Меня огорчает, если я даже случайно причиняю кому-либо боль. Однако по отношению к вам это произошло без какого-либо умысла с моей стороны, и я надеюсь, что боль эта продлится недолго. Те же чувства, что долгое время, как вы мне сообщили, препятствовали выражению вашего восхищения, после этого моего объяснения без труда помогут вам ее преодолеть.

Судя по всему, для мистера Дарси, застывшего у камина и не сводившего глаз с ее лица, такие слова оказались неприятным сюрпризом. Лицо его, побледневшее от гнева, выражало полное замешательство и непонимание. Он пытался взять себя в руки и хранил молчание пока не уверился, что справился с эмоциями. Пауза была невыносимой для Элизабет. Наконец голосом ненатурально спокойным он вымолвил:

– Это и весь ваш ответ, на который я имею честь рассчитывать! Могу ли я хотя бы узнать, почему, отвергая мое предложение, вы облекли его в столь нелюбезную форму? Пусть это теперь и не имеет никакого значения.

– Со своей стороны и я могла бы задать вам вопрос, – ответила она, – почему вы решили сообщить мне, со столь явным намерением оскорбить и унизить меня, что я вам нравлюсь вопреки вашей воле, против вашего разума и даже против вашей чести? Не было ли это оправданием неучтивости на тот случай, если вы все-таки почувствовали в моих речах отсутствие надлежащей обходительности? Но у меня есть и другие причины. И, знаете ли, весьма веские. Даже если бы мое чувство неприязни не родилось в первые же минуты нашего знакомства, если бы вы были мне безразличны или даже симпатичны, можете ли вы вообразить, что нашлись бы соображения, которые примирили бы меня с человеком, разрушившим, и быть может навсегда, счастье самой любимой моей сестры?

Когда она произнесла эти слова, цвет лица мистера Дарси заметно изменился, но такое проявление эмоций было недолгим, и он продолжал слушать, не пытаясь перебить ее. А она не могла сдержать себя:

– У меня есть все основания считать ваше поведение недостойным. Никакой мотив не может оправдать бессердечие и неблагородство ваших поступков. Вы не посмеете, вы не сможете отрицать, что были главным, если не единственным организатором действий, разлучивших вашего друга и мою сестру, в результате которых он навлек на себя всеобщее порицание как человек капризный и непостоянный, а она – насмешки из-за обманутых надежд, и оба испытали величайшие страдания.

Она замолчала и к немалому своему негодованию обнаружила, что он слушает ее с таким видом, будто не испытывает ни малейшего раскаяния. Он даже смотрел на нее с улыбкой наигранного скептицизма.

– Вы же не станете отрицать, что сделали это? – повторила она.

С нарочитым спокойствием он ответил:

– У меня нет намерения отрицать, что я сделал все, что было в моих силах, чтобы разлучить моего друга с вашей сестрой, как и то, что я рад своему успеху. О нем я позаботился лучше, чем о самом себе.

Элизабет с презрением отнеслась к учтивой манере, в которой он изложил свое отношение к произошедшему, но смысл его утверждений, тем не менее, не ускользнул от ее внимания, хотя никак не смог погасить ее гнев.

– Но не только из этого, – продолжала она, – проистекает моя неприязнь. Мое мнение о вас сложилось задолго до этих событий. Ваш истинный характер раскрылся для меня в истории, которую много месяцев назад рассказал мистер Уикхем. Что вы можете сказать по этому поводу? Какими воображаемыми соображениями дружбы вы можете оправдать свои поступки? Или хотя бы какие лицемерные аргументы вы можете придумать, чтобы ввести в заблуждение окружающих?

– Вы принимаете очень близко к сердцу проблемы этого джентльмена, – вместо ответа заметил Дарси уже менее спокойным тоном, и на лице его появился румянец.

– Тот, кто знает, какие несчастья обрушились на него, не может не почувствовать к нему сострадания!

– Его несчастья! – с презрением повторил Дарси. – Да, его несчастья действительно были невообразимы.

– И вы были причиной этих несчастий, – с горячностью воскликнула Элизабет. – Вы довели его до нынешнего состояния нужды, хотя бы и относительной. Вы проигнорировали привилегии, которые, как вы прекрасно знали, были предназначены ему. Вы лишили лучшие годы его жизни той независимости, которую ему даровало бы предназначенное ему место. Все это ваш грех! А между тем вы с презрением и насмешкой относитесь даже к упоминанию о его несчастьях.

– Так вот каково ваше мнение обо мне! – воскликнул Дарси, быстрыми шагами меряя комнату. – Вот каким вы меня представляете! Я благодарю вас за то, что вы так подробно это объяснили. Мои грехи, согласно вашему перечню, действительно тяжки! Но, может быть, – прибавил он, неожиданно остановившись и повернувшись к ней, – эти оскорбления можно было бы и не заметить, если бы ваша гордость не была уязвлена моим откровенным признанием в своих сомнениях, которые долгое время удерживали меня от принятия столь тяжелого для меня решения. Эти горькие обвинения могли бы и не явиться на свет, если бы я с большей деликатностью скрывал свою борьбу и льстил вам, заставляя вас поверить в то, что мной движет безоговорочное, страстное увлечение, затмившее разум, лишившее сомнений и осторожности. Но всякое притворство мне отвратительно. И я не стыжусь тех чувств, которые открыл вам. Они были естественны и искренни. Могли бы вы ожидать, что я буду радоваться неблагородному происхождению ваших родственников? Торжествовать по поводу союза с людьми, чье положение в обществе настолько ниже моего?

Элизабет чувствовала, что с каждой минутой возмущение растет, однако она изо всех сил старалась оставаться спокойной, когда отвечала:

– Вы ошибаетесь, мистер Дарси, если считаете, что то, как вы изложили свои резоны, повлияло на меня хотя бы малейшим образом, ваши слова как раз избавили меня от сомнений, которые я могла бы испытывать, отказав вам, если бы вы изволили вести себя как джентльмен.

Она видела, что он хотел сказать что-то в ответ, но промолчал, и она продолжила:

– Вам никогда не удалось бы найти такой способ сделать предложение своей руки, который побудил бы меня принять его.

И снова его изумление было очевидным, и он смотрел на нее со смешанным чувством недоверия и горькой обиды. Это не остановило ее:

– С самого начала, я могу сказать, с первой минуты моего знакомства с вами, ваши манеры, блестяще продемонстрировавшие ваше высокомерие, ваше самомнение и ваше эгоистичное пренебрежение чувствами других, вызвали у меня категорическое неодобрение, а последующие события превратили его в стойкую неприязнь; и не прошло и месяца, как я уверилась, что вы последний мужчина в мире, за которого меня можно было бы уговорить выйти замуж.

– Вы сказали достаточно, мадам. Я прекрасно понимаю ваши чувства, и мне теперь остается только устыдиться своих собственных. Простите, что отнял у вас так много времени, и примите мои наилучшие пожелания здоровья и счастья.

И с этими словами он без промедления покинул комнату, и Элизабет услышала, как в следующий момент открылась входная дверь и он вышел из дома.

Настоящая буря чувств бушевала в ее сознании. Она не понимала, что могло бы успокоить ее, и испытала такую слабость, что села и плакала полчаса. Ее изумление тем, что произошло, возрастало по мере того, как она вспоминала подробности объяснения. Она получила предложение руки и сердца от мистера Дарси! Он был влюблен в нее все эти месяцы! Влюблен настолько, что пожелал жениться на ней, несмотря на все собственные же соображения, заставившие его препятствовать женитьбе своего друга на ее сестре, и которые должны были повлиять в не меньшей мере в его собственном случае, – это было почти невероятно! И было приятно, конечно, что она смогла вызвать столь сильное влечение. Но его гордость, его ненавистная гордость, его циничное признание в том, что он совершил по отношению к Джейн, его непростительная уверенность в правоте своих поступков, хотя никакого оправдания тому быть не могло, и бесчувственный тон, с которым он упомянул мистера Уикхема, его бессердечие по отношению к Джейн, которое он даже не пытался отрицать, все это постепенно преодолело жалость, которую на мгновение возбудили размышления о его любви. Продолжая пребывать в крайне расстроенных чувствах, она услышала шум подъехавшей кареты леди Кэтрин, но тут же остро осознала, что не в состоянии скрыть свое настроение от Шарлотты, и поторопилась укрыться в своей комнате.