Текст книги "Недосягаемый (ЛП)"
Автор книги: Джейн Генри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
– А я думала, что люблю тебя. Но я не знаю, как могу любить человека, совершившего такие ужасные вещи.
Это правда. И она ранит глубже, чем я готов признать. Но мы ведь только начали, разве нет? У нас еще есть время. Я покажу ей. Нет, докажу. И прямо здесь, прямо сейчас даю ей обещание.
– Я поклянусь тебе, малышка. Я заслужу твою любовь, – говорю я. – То, что было между нами в России, не было полной историей. Между нами были жар, напряжение, влечение, но все проходило сквозь фильтр. Мы не были собой по-настоящему, верно? Все, что я знал о тебе, видел лишь с одной стороны. А все, что ты узнала обо мне… что ж, ты видела с другой.
– Да, – едва слышно шепчет она.
– Тогда дай мне шанс, – снова прошу я. – Позволь показать тебе, насколько глубока моя любовь. Если бы я хотел жениться на первой попавшейся женщине, то давно бы женился. Без всякого труда.
Мне незачем говорить, что я мог получить любую женщину, какую пожелаю. Богатство и власть превращают поиски в легкую охоту. Но не в этом суть.
– Я хотел тебя, – просто говорю я. – Но сейчас ты сказала не всю правду, верно? Ты боишься. Боишься меня, того, что я совершил. Но, малышка, ты выросла среди одних из самых опасных русских на свете.
И я знаю: она умеет любить даже самых темных мужчин.
– Я никогда не считала своих братьев жестокими, – тихо произносит она.
Может быть, однажды она перестанет считать таким и меня.
– Есть мужчины, – продолжаю я, – которые гонятся за властью, чтобы ломать других. Им нужны деньги, положение, поклонение. Но мной движет не это. Все, что я сделал, каждую чертову вещь, я делал по той же причине, по которой твои братья совершали свои поступки. Преданность. Защита. Семья.
Она ненадолго замолкает, а затем произносит так мягко, словно боится, что даже ее голос разобьет нечто хрупкое между нами: – Вот вторая причина, по которой я боюсь, Шеймус.
– Да?
– Я боюсь, что ты заставишь меня выбирать. Между тобой и ими.
Она вдыхает и с шепотом выпускает воздух.
– Пожалуйста, не заставляй меня. Я принесла тебе брачные клятвы и говорила искренне. Я не отказываюсь от своих слов.
Я обхватываю ладонями ее лицо, сердце болезненно сжимается.
– Моя отважная малышка, – шепчу я. – Я знаю.
И лгать ей я не стану.
– Я не могу пообещать, что тебе никогда не придется делать этот выбор. Не стану так с тобой поступать. Но клянусь, я сделаю все, что в моих силах, чтобы не я поставил тебя перед ним.
Она смотрит на меня снизу вверх.
– И много у тебя сил?
– Это, – отвечаю я с легкой улыбкой, – еще предстоит выяснить.
– Да, – снова почти беззвучно произносит она.
– Это все, Зоя? Ты боишься только этого?
Ее взгляд снова скользит к спальне. Щеки заливает густой, пылающий румянец.
– Ты ведь знаешь… – шепчет она. – Я девственница. А тот единственный раз с тобой… ну, он так и остался единственным.
Она замолкает. Сглатывает. А затем делает самую очаровательную вещь, какую я когда-либо видел: прячет лицо у меня на груди, словно не в силах смотреть мне в глаза.
Я осторожно обнимаю ее. Не заставляю поднять взгляд.
– И ты боишься, – мягко спрашиваю я, – того, что происходит между мужем и женой?
Я провожу ладонью по ее маленькой, хрупкой, идеальной спине. Она такая чертовски миниатюрная, что это лишает меня сил.
– Да, – шепчет она. – Я ничего не умею. А если я тебя разочарую? Если… если мне будет больно?
От ее честности грудь переполняют чувства. Господи, никогда прежде я не хотел защищать кого-то с такой яростью.
– Все эти страхи вполне естественны, любимая, – говорю я. – Но я тебя научу. Обязательно. Шаг за шагом. Нам некуда спешить.
Я качаю головой и вздыхаю, но внутри ощущаю редкий, безмятежный покой.
ГЛАВА 16
ГЛАВА 16
ЗОЯ
Мне кажется, будто я предаю свою семью, просто наслаждаясь хотя бы секундой происходящего. Но я наслаждаюсь. Господи, еще как.
То, как Шеймус держит меня, дарит ощущение защищенности, которого я не испытывала даже дома. Да, мои братья убили бы любого, кто посмел бы ко мне прикоснуться, но это… это другое.
Это мой муж.
Я взяла его фамилию. Неужели вместе с ней я обрела и новую личность?
Я поднимаю взгляд на его темно-синие глаза. Если бы я не знала, кто он, не слышала шепота и предостережений, то могла бы сказать, что сейчас он выглядит почти по-мальчишески. Почти. Но жесткая щетина на подбородке и плотно сжатые в серьезную линию губы напоминают мне, кто он на самом деле.
– День был долгим, – бормочет он. – Пора уложить тебя спать, малышка.
Мне нравится, когда он так меня называет. Малышка. Любимая. Все эти ласковые слова, пропитанные его ирландским акцентом. Я позволю себе немного погрустить обо всем, что оставила позади, но, может быть, лишь может быть, мне все-таки удастся создать из этого нечто настоящее.
– Пора уложить тебя спать, – повторяет он.
После этого все расплывается, потому что я могу думать лишь об одном: что, если он ко мне прикоснется? Что, если все зайдет дальше?
Я вспоминаю его квартиру. Как он держал меня. Как целовал, словно я уже принадлежала ему. Тогда все казалось… правильным. А теперь? После всего?
Он не давит. Просто поднимает меня на руки, будто я ничего не вешу. Несет так, словно я драгоценность.
– Тебе пора в постель, – снова говорит он.
Мягко. Тихо. С заботой.
И впервые я начинаю задумываться… может быть, он и есть настоящий Шеймус. Может быть, Шеймус Маккарти, которого боится весь мир, – лишь одна из его сторон.
Может быть… именно за этого мужчину я вышла замуж.
Именно этот мужчина говорит, что любит меня.
Но любит ли? Он утверждает, что да. Даже клянется. Говорит, что докажет.
А я стою посреди всего этого в его огромной футболке. На лице ни грамма косметики. Волосы в полном беспорядке.
И все же он смотрит прямо на меня и говорит, что я красивая. Говорит, что я его.
Я не была готова ни к этому дому, ни к спальне. Ни к тому, какие чувства все это во мне пробудит.
Здесь все совсем не так, как я представляла. Совсем не похоже на мужчину, который меня сюда привез. Снаружи дом весь из старого камня, увитого плющом, а вид на побережье кажется сошедшим со страниц сна. Будто это место высечено на самом краю света и спрятано между морем и лесом. Древнее. Безопасное. Тайное.
Шеймуса.
Внутри все чистое, строгое. Каждая деталь продумана. Он сказал, что бывает здесь нечасто. Это цепляет меня. Где же тогда он проводит время? Эта мысль не отпускает.
Его спальня – воплощенное противоречие. Спартанская и дорогая. Холодная на вид, но не по ощущениям. Как и он сам, она не приглашает войти – она бросает вызов остаться.
Целая стена сделана из стекла. Высоченные окна тянутся вверх и выходят прямо на окутанные туманом утесы и бескрайнее море. Мне не терпится приоткрыть их, вдохнуть соленый морской воздух. Он так живо рассказывал об океане, и теперь я понимаю почему.
Сбоку висят тяжелые светонепроницаемые шторы – достаточно плотные, чтобы отгородиться от всего мира. Но сейчас они раздвинуты, словно ему нравится смотреть в ночь. Быть наготове. Знать, что приближается.
Кровать, разумеется, огромная. Широкая, из темного дерева, на низкой раме, без изголовья. Железная фурнитура. Строго. Практично. Мужественно.
Как он.
Простыни угольно-серые. Всего несколько подушек, ничего декоративного, мягкого или вычурного. Никакого беспорядка. Только самое необходимое. Электрический камин тихо гудит, а рядом стоит единственное кожаное кресло – потертое, давно обжитое. Словно оно прожило уже одну или две жизни. Может быть, когда-то принадлежало кому-то другому. А может, было подарком. Так или иначе, у этого кресла есть своя история, и я уже представляю Шеймуса сидящим в нем и наблюдающим за пляшущим в камине огнем.
Камин обрамлен старым камнем, шершавым и теплым на ощупь. Напротив кровати стоит шкаф из темного дуба. Все остальное растворяется в спокойной полутьме. Темные половицы. Неприметные светильники. Едва уловимый запах кожи в воздухе.
Здесь нет ничего личного: ни фотографий, ни безделушек. Кроме…
Одна вещь на прикроватной тумбочке привлекает мое внимание. Я замираю.
Моя розовая резинка для волос?
Заметив, куда я смотрю, он кажется почти смущенным.
– Ага, – говорит он. – Ты однажды забыла ее в пабе. Какое-то время я носил ее на запястье, когда никто не видел. Потом держал в кармане. Вроде маленького талисмана на удачу.
– Ты сохранил мою резинку?
– Ага. Есть проблема?
В его глазах появляется знакомый блеск, а в голосе звучит вызов.
– Дорогая, когда до твоей хорошенькой головки наконец дойдет? Я сбежал ради тебя из тюрьмы, Зоя. И ты удивляешься, что я сохранил твою резинку?
Интересно, вспоминал ли он о ней за решеткой. Хотел ли, чтобы его маленький талисман был при нем.
Я позволила себе разозлиться на него. Поддалась острому, пульсирующему жару, вспыхнувшему внутри, когда он не пришел. Я чувствовала все: и тяжесть в груди, и резь в глазах.
Казалось, мой величайший страх воплотился в жизнь.
Он использовал меня. Просто использовал. Словно я была лишь пешкой на его доске. Средством для достижения цели. Словно он никогда меня не хотел. Не по-настоящему. Не Зою Копылову – девушку, женщину, живое сердце, бьющееся за этим именем.
И хотя моя семья никогда намеренно не заставляла меня так себя чувствовать, этот страх все равно прятался по углам моей души. Возможно, он был неизбежен. Самая младшая. Самая маленькая. Та, кого держали в стороне от крови, костей и трагедий, из которых сложилось наше наследие.
Мои братья и сестра всегда узнавали обо всем раньше меня. Всегда защищали меня по-своему. В этой холодной, непреклонной манере Братвы, которая все равно ощущается как любовь, даже когда причиняет боль.
Поэтому, когда Шеймус исчез после того предполагаемого нападения на мою семью, а я продолжала возвращаться неделя за неделей, молясь увидеть хоть какой-то его знак… я поняла. Поняла правду, которая выпотрошила меня изнутри.
Со мной было покончено.
Я была фигурой, которую он убрал с доски.
Но теперь… теперь я в его доме.
– Пора в постель, любимая, – говорит он низким, хриплым голосом, похожим на дым и бархат.
Скоро наступит утро. И я знаю, ощущаю это глубоко в груди: наше время вместе ограничено. Что-то обязательно сломается. Я чувствую это где-то рядом, за пределами досягаемости.
Он отводит взгляд и хмурит брови, словно пытается не произнести то, что известно нам обоим.
Все это, все, что между нами, понесется стремительно.
Слишком стремительно.
Я киваю, сдерживая все, что хочется выкрикнуть.
– В постель, – повторяет он уже тверже.
Но разве он сам не хочет лечь со мной? Разве не сейчас должны вступить в силу какие-то правила?
Я стою на месте, застывшая и растерянная, а он подходит ко мне. Скользит, словно тень по лунному свету. Наклоняется, заправляет прядь волос мне за ухо, и его тихое рычание волной спускается по моему позвоночнику.
– Любимая, – бормочет он. – Мне казалось, я объяснил тебе свои требования. Когда я велю тебе что-то сделать, то ожидаю послушания.
Он делает паузу.
– Есть проблема?
Уголки моих губ опускаются, хотя пульс бешено колотится. Я с трудом сглатываю, слова застревают в горле.
– Еще одно правило, – шепчет он так мягко, что это звучит почти жестоко. – Когда я задаю вопрос, то ожидаю ответа. Не нужно пересказывать всю свою жизнь. Не нужно говорить много. Но ответить ты должна, любимая. Иначе будут последствия.
Он нежно целует меня в щеку, затем прижимается губами к моему уху.
– Это наша первая неделя вместе. На этот раз я закрою глаза. Но больше не заставляй меня повторять.
Я киваю, затем сглатываю. С губ срывается едва слышный шепот: – Да, сэр.
Его глаза вспыхивают, темные и понимающие. Ему это нравится. Я чувствую.
Щеки обжигает жаром. Живот сладко ухает и сжимается, и я снова сглатываю.
– Сегодня я буду с тобой помягче, – говорит он, немного отступая. – Не стану тебя наказывать. Не в нашу брачную ночь. Но я все-таки задал вопрос.
Он склоняет голову набок, пристально наблюдая за мной.
– Поэтому спрошу снова. Ты словно не хочешь ложиться спать. В чем дело, любимая?
Я едва могу выговорить: – Это наша… наша брачная ночь.
Разве он меня не хочет? Разве мы не должны…? Я нервно переминаюсь, чувствуя, как пылают щеки.
– Разве нет… правил?
На последнем слове мой голос срывается.
Он смеется – низко и мрачно. Его это явно забавляет.
– Ах, ангел мой, – говорит он и снова целует меня в щеку. – Ну и чудо же ты.
Затем один раз кивает.
– Да. Правила есть. От нас ожидают, что мы скрепим брак близостью. И ирландцы, и русские захотят подтверждения, что все официально.
– Я… я знаю, – шепчу я.
И тут он смеется. По-настоящему. И, Господи, мое сердце едва выдерживает. Так редко увидишь, как его лицо озаряется подобным образом.
– Ты недоумеваешь, почему я еще не уложил тебя в постель, – произносит он, и его голос наполнен чем-то, чему я не могу дать название. – Потому что я видел, как ты смотрела. Видел страх в твоих глазах.
Он умолкает. На его лицо возвращается тень.
– А я не хочу, чтобы ты меня боялась.
Мгновение тишины.
– Если только ты мне не подчинишься. Тогда страх будет вполне уместен.
Поднимающийся внутри жар пугает меня по-своему. Это не просто страх.
Это нечто более глубокое. Более темное. Нечто, чего я никогда прежде не испытывала.
– Ты меня не хочешь? – шепчу я.
Он отвечает без колебаний. Разворачивает меня к себе, садится на край кровати, разводит колени и притягивает меня, ставя между ними.
– Милая моя, – произносит он так нежно, что я разбиваюсь на части.
И тогда я чувствую. Его возбуждение, напряженно упирающееся в брюки. Твердое, неоспоримое доказательство того, как он на меня реагирует.
Он большой. Господи, такой большой. И теперь я вижу, замечаю по тому, как он сдерживается, как напряжена его челюсть: он изо всех сил себя контролирует.
– Неужели ты не понимаешь? – спрашивает он. – Я сдерживаюсь именно из-за своих чувств к тебе. Ты единственная женщина, рядом с которой мне кажется, что я могу полностью потерять контроль. Весь, до последней чертовой нити. Понимаешь?
Я киваю. Сглатываю.
– Да.
– Хорошо, – говорит он. – Я хочу, чтобы наша первая ночь была идеальной. И, по моим расчетам, у нас есть минимум сутки, прежде чем нас начнут искать. Все входы под наблюдением. Сюда никто не проникнет.
Он обхватывает ладонью мой затылок и прижимается губами к щеке.
– Поэтому сегодня мы спим. Я усну, зная, что ты рядом. А когда проснусь, ты все еще будешь здесь.
Он целует меня – тепло и нежно.
– Завтра мы скрепим наш брак близостью.
Я киваю.
– Хорошо.
И вдруг все напряжение покидает мое тело. Я так устала, что едва держусь на ногах.
Но никогда в жизни не чувствовала себя в большей безопасности.
Глаза тяжелеют. Руки и ноги наливаются свинцом. Я почти не могу двигаться.
– А теперь ложись, – мягко говорит он.
Затем разворачивает меня и шлепает по заднице – не мягко и не игриво. Да, в этом есть нежность, но все равно щиплет от той собственнической властности, на которую способен лишь он. Жар вспыхивает на щеках и ползет по шее. Я с трудом сглатываю.
Потому что знаю: это только начало.
Будет еще.
Еще больше жара. Еще больше его прав на меня. Еще больше Шеймуса.
– Забирайся в кровать. Я хочу, чтобы ты лежала рядом, – бормочет он. – Хочу чувствовать тебя, когда перевернусь среди ночи.
Теперь его голос почти переходит в рычание, словно он изголодался по этому. По мне. Его глаза темнеют, затягиваются той бурей, которая, как я знаю, живет внутри него. Той болью, которую он всегда носил в себе.
– Я мечтал об этом, – признается он.
За этими словами скрывается огромная тяжесть. Боль и тоска, сплетенные воедино.
– Каждый раз, когда мне хотелось сбежать из той тюрьмы. Каждый раз, когда меня пытали… причиняли боль… я думал об этом. Думал о тебе. Знал, что ты где-то там. Что я приду за тобой. Что бы они со мной ни сделали, когда все уляжется, ты будешь моей.
Его.
Он произносит это как клятву. Как заявление о праве собственности. Как молитву.
– А теперь, любимая, я хочу, чтобы ты отдохнула. Закрой глаза.
Он обхватывает мою щеку ладонью и проводит большим пальцем по коже, словно пытается ее запомнить.
– Я расскажу тебе историю, хорошо?
Я киваю.
Он расскажет мне сказку. Шеймус. Мой Шеймус. Рассказывает сказки в темноте? Это… мило? Шеймус вообще умеет быть милым? Мне кажется, я единственная, кому когда-либо доведется увидеть эту его сторону.
И мне нравится.
На самом деле я в восторге.
– Хорошо, – говорю я. – Но сначала поцелуй меня.
Он тихо смеется, и этот звук низко вибрирует в его груди.
– Любимая, – бормочет он, – поцелуй перед сном обязателен, ага?
Я поворачиваюсь к нему лицом, и он смотрит на меня так, словно я самое священное из всего, что ему доводилось держать в руках. Его большой палец снова скользит по моей скуле – медленно, благоговейно. Затем он наклоняется и касается моих губ своими. Мягкий, сладкий, легкий поцелуй, от которого у меня все равно перехватывает дыхание.
Это наша брачная ночь.
И мы не занимаемся любовью.
Я устала. Он устал.
И все в порядке.
Более чем.
Я укладываю голову ему на грудь, и он начинает: – Давным-давно, в далекой-далекой стране… жил человек, и был он принцем.
Я закрываю глаза. Позволяю себе раствориться в его голосе.
– Он был наследником престола, – продолжает Шеймус, – но, пока ждал своего часа, самый доверенный советник его отца предал короля. Совершал ужасные, злые поступки ради власти, продолжая притворяться верным слугой короны. Король слепо ему доверял. Принц пытался предупредить отца, но тот не слушал, потому что принц был молод, неопытен, а слово советника король ценил выше. Но принц знал.
Шеймус продолжает: – Знал, что советник собирается похитить трон. И что еще хуже – действовал он не один. Были и другие. Мужчины, желавшие завладеть короной. Мужчины, готовые обескровить королевство ради нее. Поэтому принц заманил своих людей туда, где, по мнению советника, должны были находиться их враги. И принц сделал то, что должен был. Убил их всех.
Мое сердце сбивается с ритма.
– Его босс, его король, позвонил и спросил, остались ли выжившие. Принц знал: если он скажет правду, если признается, что одна женщина осталась жива, на его возлюбленную начнут охоту. Поэтому он солгал. Сказал боссу, что погибли все. Но она выжила, – тихо произносит он.
– Женщина, которую любил принц, осталась жива. Он держался от нее подальше. Позволил ей поверить, что не любит. Принял удар на себя и оказался в тюрьме. Он это заслужил. Не был невиновен. Но, сидя за решеткой, узнал, что она обручена. Что продолжает жить дальше.
Он выдыхает.
– Поэтому принц сбежал. Пришел за ней. Но лишь для того, чтобы удержать. Чтобы сделать своей. И у него был план, – шепчет Шеймус. – Захватить трон. Править, посадив ее рядом с собой. А получив власть… он заключил бы мир с русскими. Поступил бы по справедливости с ее семьей. И положил конец войне.
– И они действительно закончили войну, – завершает он. – Потому что принц сдержал клятву. Любил ее как королеву. И в конце концов они правили вместе. Она стала светом в его тьме. Там, где он был жесток, она оставалась доброй и справедливой. И король с королевой жили долго и счастливо.
Под эти слова я засыпаю.
Сказка о крови и коронах.
Престолах.
Предательстве.
Власти.
На следующее утро я просыпаюсь на удивление отдохнувшей, хотя всю ночь видела яркие, жестокие сны о королевствах и разрушенной верности, окровавленных руках и золотых коронах.
Я переворачиваюсь.
Шеймуса в постели нет.
Я оглядываю комнату, инстинкты обостряются… и тут замечаю его.
Снаружи.
Ох. Мой. Бог.
Конечно, я видела его вчера вечером. Но была слишком застенчива, слишком измучена, чтобы по-настоящему рассмотреть. А сейчас?
Черт возьми.
Он весь покрыт потом, без рубашки, блестит в лучах раннего солнца. На нем лишь черные спортивные шорты и кроссовки. Его тело словно высечено из камня, каждый мускул напряжен, каждый сантиметр переполнен энергией. Он двигается как хищник, которого только что выпустили из клетки.
Я смотрю, как он бежит. Затем останавливается, хватается за перекладину, которой я вчера даже не заметила, и подтягивается, напрягая все тело, играя рельефными мышцами. Снова. И снова. Руки дрожат, вены вздуваются, грудь тяжело вздымается.
Невозможно оторваться.
Это мой муж.
Этот живой, дышащий, покрытый потом бог принадлежит мне.
Моя грудь наливается тяжестью. Между бедер тянет. Я ощущаю низко в животе пульсацию – требовательную, горячую, отчаянную. Снова сглатываю и просто смотрю, не в силах сопротивляться.
Он отпускает перекладину и опускается на землю. Делает скручивания: локоть к колену, локоть к колену. Контролируемо. Жестоко. Идеально. Затем вскакивает и принимается за обратные отжимания от массивной скамьи – снова и снова, с легкостью опуская и поднимая тело. А потом срывается с места и носится вокруг участка быстрыми, стремительными кругами.
Некоторые мужчины ходят в спортзал.
А Шеймус? Шеймус строит свое королевство голыми руками под открытым небом.
Под ним утрамбованная земля, смесь выжженного солнцем гравия и островков травы. На краю участка оборудована самодельная площадка для тренировок: с дерева свисают канаты, рядом стоят гири и лежат перевернутые на бок шины. Ему не нужны тренажеры.
Он сам – машина.
Этот мужчина выкован для войны. Для выживания.
Не знаю, замечает ли он, как я наблюдаю за ним из окна, но, Господи, я вижу его.
И не могу отвести взгляд.
Мне следует заставить себя отойти, приготовить завтрак, изучить кухню, заняться чем-нибудь полезным. В этом доме наверняка найдутся еще продукты, а я хочу его накормить.
Но… я не могу пошевелиться.
Потому что этот мужчина – воплощение мужского совершенства.
Мой король.
Мое чудовище.
Мой муж.
Я вспоминаю рассказанную им сказку о принце, узурпаторах, женщине и ее семье.
О войне.
О мире.
Он заключил мир.
Могу ли я ему доверять?
Господи, как же я хочу. Хочу так сильно, что сердце болит. Моя душа тянется к нему, словно один полюс магнита к другому.
Но я не знаю, смогу ли.
Пока нет.
А он снова срывается с места и несется быстрее ветра – сплошные мышцы, пот и огонь. Недосягаемый. Неукротимый.
В том, как он тренируется, есть нечто одновременно дикое и нежное. Это не просто сила – это выживание. И пока я смотрю, все мое тело отзывается.
Я наблюдаю, как мужчина становится моим. И с каждым движением, каждым напряжением мышц, каждым вдохом мое тело разгорается все жарче.
И жарче.
Я так возбуждена. Так глубоко во всем этом увязла. Соски затвердели, превратившись в тугие бусинки, во рту сухо, как в пустыне. Я больше ни секунды не выдержу этой неизвестности.
Я вспоминаю, как он прикоснулся ко мне в первый раз. Каким осторожным был. Нежным. И напоминаю себе: со мной он может быть именно таким. Какая разница, как он обращается с остальными?
Меня вырастили жестокие мужчины. Свирепые, дикие, безжалостные. Но со мной? Со мной они всегда были нежными. Это противоречие высечено в моих костях. Я смотрю на Шеймуса, и дыхание застревает в горле.
Жар распускается внизу живота, разрастается, охватывает меня, пожирает словно лесной пожар. Я горю изнутри.
Ничего подобного я еще не чувствовала. Это не просто похоть, а нечто электрическое, острое и сладкое. Каждое нервное окончание поет. Во рту пересохло, а мысли кружатся вокруг желания, потребности, глубины, вкуса которой я еще не познала.
Мне страшно? Возможно. А может быть, я просто привыкла к страху и всегда принимала его за предвкушение. Но он… со мной он был нежен. Он меня слушал.
Когда я дрожала, он не насмехался. Он помогал мне обрести равновесие. Его руки – сильные, как железо, но непреклонно бережные – удерживали меня, а глаза… Господи, эти глаза смотрели насквозь. За страх. За притворство. Он видел меня.
А теперь? Теперь я изнываю.
Я хочу, чтобы Шеймус Маккарти сделал меня своей.
Мне это необходимо.
Я заставляю себя отойти от окна, все еще обнаженная изнутри, дрожащая после увиденного.
Беру телефон. Он всю ночь был выключен и заряжался на столике. Я боялась его включать, страшилась сообщений, которые могли меня ждать. Эмбер. Анисса. Рут, жена Вадьки. Люди, которых я любила. Люди, которых оставила. Люди, которые все видели.
Рут всегда была со мной ласкова, словно сестра. У нее своя история, своя боль. А теперь она беременна. Конечно, она напишет. Они все видели, как меня увезли, но я сказала им, сказала, что люблю его.
Поверят ли они мне?
Руки дрожат, когда я включаю телефон. Я готовлюсь к потоку сообщений, но их всего четыре.
Одно от Рафаила.
Рафаил:Несмотря на то что ты вышла замуж за Шеймуса Маккарти, я буду тебя защищать, Зоя. Тебе достаточно одного звонка. Я знаю, ты сказала все это, чтобы не допустить кровопролития. Но если он не отобрал у тебя телефон и ты по-прежнему можешь со мной связаться, пожалуйста, воспользуйся этим. Напиши мне. Мне следовало сделать это раньше.
Мое сердце сбивается с ритма. Он думает, что Шеймус отобрал мой телефон. Почему? Шеймус способен на такое? Или так поступил бы сам Рафаил?
Еще одно сообщение.
Родион:Привет, родная. Просто скажи, что с тобой все хорошо. Если он причинит тебе боль, если хотя бы пальцем тебя тронет, Зоя, клянусь Богом, я все брошу и приеду.
Затем Семен. Всегда особенный. Всегда отстраненный. Его разум движется по прямым линиям и совершает резкие повороты, а сообщения звучат так, словно составлены для военного рапорта.
Семен:Зоя. Ты в порядке? Тебе нужна помощь? Я могу что-нибудь сделать?
И наконец Рут.
Рут:Милая, твои братья сходят с ума. Не думаю, что когда-нибудь видела, как Рафаил плачет. Но он плакал. Он до смерти боится, что ты там лишь потому, что у тебя не было выбора. Что ты сказала нам о своей любви к Шеймусу, только чтобы остановить кровопролитие. Ты в порядке? Я не думаю, что ты это выдумала. Ведь не выдумала?
Теперь мои руки дрожат, когда я начинаю отвечать.
Рафаилу.
Зоя: Я не лгала. Я действительно его люблю. Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня.
Родиону.
Зоя: Я так сильно тебя люблю. Если что-нибудь случится, я скажу, но поверь: он заботится обо мне.
Семену.
Зоя: Я здесь по собственной воле. Пожалуйста, поверь мне.
Рут.
Зоя: Мне так жаль. Такое чувство, будто я предала вас всех. Но это правда. Я действительно его люблю.
Я кладу телефон и отступаю, словно он меня обжег. Начинают приходить новые сообщения – телефон звякает и вибрирует на столешнице, но я не могу заставить себя посмотреть.
Не сейчас.
Мне нужно отстраниться от чувства вины, от любви, от войны между преданностью семье и клятвами, принесенными ему.
Теперь Шеймус мой муж. Это ведь должно что-то значить. Правда?
Мне нужно остыть. Перестать думать об окне и о том, как мое тело отреагировало на вид его обнаженного торса, как до сих пор горит грудь от охватившего меня жара. Я выхожу в коридор. Для дома такого размера он на удивление узкий. Под босыми ступнями скрипят половицы, пока я прохожу мимо закрытых дверей.
И тут я останавливаюсь.
Одна дверь отличается от остальных. Она не просто закрыта, а заперта. Массивная. Старая. Такая старая, что наверняка хранит тайны.
Во мне вспыхивает любопытство. Почему именно эта дверь? Почему она заперта? Почему кажется… священной? Или тайной?
Я дергаю ручку – та не поддается. Дверь заперта накрепко.
Что там?
Личный кабинет? Что-то личное? Секретные документы?
Или нечто более мрачное?
Возможно, я пересмотрела документальных фильмов о реальных преступлениях, но по позвоночнику пробегает холодок. Там могут быть тела. Тайны. Красная комната боли.
Господи.
Я отбрасываю эти мысли и направляюсь на кухню. Мне нужно прийти в себя. Чем-нибудь заняться.
Накормить его. Вот что я умею. Заботиться о людях, которых люблю.
На кухне я нахожу еще яйца. Овсянку. Хлеб, но больше ничего, из чего можно было бы что-нибудь испечь. Неважно, я все равно что-нибудь приготовлю.
Над раковиной два широких окна. Вид захватывает дух: залитое утренним светом побережье Ирландии. Словно из сна. Все, что Шеймус рассказывал, не способно передать его красоту.
И тут я замечаю движение.
Мой взгляд цепляется за него. Он бежит с обнаженным торсом, на коже блестит пот. Наверное, только что закончил силовую тренировку, а теперь мчится к дому, словно за чем-то гонится.
Словно гонится за мной.
Господи, какой же он красивый. Он красив всегда, но когда бежит – дикий, свободный, открытый, – смотреть на него почти невыносимо. Сердце грохочет. Пульс трепещет.
На мгновение я позволяю себе поверить.
Может быть, все это реально. Может быть, он действительно мой муж.
А вот он уже внутри – растрепанный ветром, раскрасневшийся, тяжело дышит и вытирает пот со лба. Удлиненные темные волосы влажные и растрепанные.
– Доброе утро, красавица, – говорит он низким голосом, хриплым после нагрузки.
Я уже иду к нему с чашкой чая в руке. Готовая позаботиться о нем. Готовая любить его. Готовая бороться с каждой частицей себя, которая до сих пор не знает, мое ли место здесь.
Но, может быть… может быть, мое.
– Ты говорил, что пьешь чай со сливками, без сахара, верно?
– Ага, – отвечает он. – Спасибо, малышка.
Он берет чашку, подносит ко рту и делает долгий глоток. Выдыхает так, словно вместе с воздухом из его легких выходит тяжесть всего мира.
Его дыхание постепенно успокаивается.
– Ты не представляешь, каково это – проснуться здесь и впервые понять, что я больше не один, – тихо произносит он.
В его словах столько обнаженной искренности, будто он боится дать этому чувство имя, будто, произнеся вслух, сделает его слишком реальным.
Я ничего не отвечаю. Просто тянусь к его руке.
Пожалуй, впервые с тех пор, как мы приехали, я сама прикасаюсь к нему. Мои пальцы осторожно обхватывают его ладонь, и под моим прикосновением он замирает. Время словно останавливается, зависает в воздухе, как пылинки в солнечном свете.
Два удара сердца.
– Есть новости от твоей семьи? – мягко спрашиваю я, когда мы усаживаемся на каменных ступенях перед домом.
На далекий берег накатывают волны, воздух густо пропитан солью. Вокруг лишь ветер, море и соленая свежесть.
– Ага, – отвечает он, но никаких подробностей не добавляет. Только одно слово, словно его достаточно. – А от твоей?
– Да. – Я киваю. – Они просто хотят убедиться, что со мной все хорошо. Что меня не удерживают здесь против воли.
Он ставит чашку рядом, поворачивается ко мне и снова берет меня за руку.
– А ты здесь против своей воли, Зоя?
Я долго и прерывисто выдыхаю, словно собираюсь отдать ему частичку себя, которую прятала глубоко внутри.
– Ты единственный мужчина, которого я когда-либо хотела, Шеймус. Все произошло не так, как я бы выбрала… но, возможно, мне все равно стоит немного надеяться.
Потому что это правда.
Все до последнего слова.
– Я здесь потому, что сама этого хочу, – говорю я. – С тобой.
