Текст книги "Недосягаемый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Он отвечает без колебаний. Его пальцы крепче сжимают мою руку.

– И я добьюсь, чтобы ты полюбила меня, Зоя.

Я кладу голову ему на плечо. Он обнимает меня за талию, притягивая ближе, словно тайну, которую хочет хранить возле самого сердца.

– Знаешь, раньше я мечтала о собственной пекарне, – говорю я, устроившись в его тепле. Одну ногу поджимаю под себя, а второй как бы случайно касаюсь его ноги.

Но это не случайность.

Он смотрит на меня так, словно ждет развязки шутки.

– Ты? Пекарню?

Я улыбаюсь и киваю.

– Мне нравился запах выпечки. Хлеба. Корицы. Сахара. Вещей, которые доказывают, что нечто нежное способно пережить жар.

Его взгляд становится острее. Мои слова задевают в нем какую-то струну.

– Ага. Если захочешь, она у тебя будет.

– А здесь, в Заливе, есть пекарня?

– Нет.

Он начинает перечислять заведения, которые здесь есть. Его голос смягчается от близкого знакомства с этим местом: он знает каждый уголок, каждого человека за каждой стойкой. И это пробуждает что-то во мне.

– Ну, есть заведение под названием «Магазинчик мороженого», – начинает он. – Тут все понятно. Еще есть кофе… дай подумать. Позволь рассказать тебе о Заливе.

И время снова ненадолго замирает.

– Мне не терпится выбраться в сам город, – говорю я.

– У нас есть заведение под названием «Коттедж Брю», да? Уютная кофейня. Содовый хлеб. Потом паб «Вот те на» – название говорит само за себя. Ты любишь «Гиннесс»? – спрашивает он.

– Не знаю. Я никогда его не пробовала.

– Постой, что? Ты никогда не пробовала гребаный «Гиннесс»? – Он смотрит на меня в полном недоумении, словно я только что призналась в смертном грехе.

Я тихо смеюсь.

– Мы это исправим, любимая. Обязательно.

– Мои братья не очень-то одобряли, когда я пила, – признаюсь я.

Он смеется и качает головой, словно не может в это поверить.

– А нас чуть ли не с младенчества «Гиннессом» из бутылочки выпаивают.

Я смеюсь, а он продолжает: – Теперь там продают мороженое. Джелато. Становимся изысканными благодаря итальянцам. Д’Агостино владеет итальянской лавкой. Еще есть прибрежное кафе «Нахальная скумбрия». А пекарни нет. Пока нет.

Он умолкает.

– Хочешь открыть свою? Как Аня.

Упоминание о ней отзывается странным чувством… словно столкнулись два мира.

Я вспоминаю пекарню Ани, из-за которой едва не разгорелась война между враждующими группировками, потому что местоположение решает все.

– Ты хочешь открыть пекарню? – повторяет он.

Я колеблюсь.

– Не знаю. Дай мне время, пожалуйста.

Потому что это кажется предательством. Оставить семью. Выйти замуж за Шеймуса. Начать все заново с мечтами, припорошенными мукой, и витриной собственной пекарни.

Я ничего этого не произношу, лишь прячу глубоко внутри.

– Ты хочешь, чтобы я открыла пекарню прямо в разгар вражды?

Он медленно, обдуманно пожимает плечами.

– Я и не такое видел.

Затем откидывается назад.

Свет падает на его подбородок, на едва заметную щетину. Он не улыбается – не совсем, – но его лицо мягче, чем я когда-либо видела. Кажется, если я сейчас протяну руку, он с радостью примет мое прикосновение.

– Ты когда-нибудь хотел чего-нибудь глупого? – спрашиваю я.

Он отводит взгляд, его челюсть напрягается.

– Да, – отвечает он. – Мира.

Я замолкаю. Не потому, что это звучит драматично, а потому, что это правда.

Настолько настоящая.

– Допустим, у нас появились дети, – продолжаю я, переводя взгляд к окну. – Ты любишь детей, Шеймус?

– Своих бы любил.

И снова эта честность, с которой невозможно спорить.

– Что-то планируешь, любимая?

– Планирую.

Но не говорю ему что.

– Если бы у нас были дети, это объединило бы две семьи, разве нет? – поддразниваю я, закатывая глаза. – Это всего лишь предположение. Подыграй мне. Как бы ты назвал мальчика?

– Ох, не знаю. Никогда об этом особо не думал. Но имя для девочки я знаю.

– Да?

– Кейтлин. В честь мамы. Когда познакомишься с ней, поймешь.

– Красивое имя, – выдыхаю я. – Кейтлин. Ты ее любишь?

– Разумеется. Ее любит каждый, кто с ней знаком.

Я отворачиваюсь, внезапно занервничав, словно раскрываюсь перед ним изнутри.

– Что случилось, Зоя?

Я не отвечаю, пока он не сжимает мои колени – вовсе не нежно.

– Помни о правилах, – мягко говорит он. – Скажи мне правду. О чем ты думаешь, любимая?

И я говорю.

– А если твоя семья меня не полюбит? Если я им не понравлюсь? Если не смогу стать одной из вас? Я ведь другая, понимаешь?

Он полностью разворачивается ко мне. Его глаза неотрывно смотрят в мои.

– Тот, кто тебя не полюбит, – говорит он, – гребаный дурак.

И я ему верю.

Потому что это Шеймус. Потому что он произносит эти слова так, словно это самая очевидная истина на свете.

Между нами повисает долгое молчание. Не неловкое, а уютное. Естественное.

– Мне нравится это, – шепчу я, когда он проводит большим пальцем по тыльной стороне моей ладони.

Его взгляд скользит ко мне, затем к морю. Он склоняет голову набок.

– Что именно? – бормочет он. – Тишина? Разговоры? Уединение?

Я не отвечаю. Просто смотрю вместе с ним на море.

Бескрайнее и неизменное.

– Мне тоже это нравится, – произносит он тише, задумчивее. – Не хочу нагнетать, дорогая, но должен предупредить. Эта тишина – затишье перед бурей.

Его челюсть напрягается, дыхание на мгновение прерывается, словно он уже знает, что нас ждет.

Я киваю.

– Знаешь, у меня тоже есть страхи, – говорит он после долгой паузы.

– Расскажи.

Чай в моей кружке уже остыл, а живот урчит от голода.

– Я хочу тебя удержать.

Он отводит взгляд, потом снова смотрит на меня.

– Я знаю, – говорю я, пожимая плечами. – Но что в этом плохого?

– Я не умею защищать что-то иначе, кроме как сжимая настолько крепко, что оно едва не задыхается.

Я протягиваю руку и прикасаюсь к его ладони.

– Тебе не нужно сжимать меня так крепко, – шепчу я. – Выбери меня, Шеймус, если должен. А затем позволь мне выбрать тебя в ответ.

Его пальцы крепче обхватывают мои, но это не тюрьма. И впервые он не пытается ответить словами.

Он просто держит меня.

– Мне нужно в душ, – наконец говорит он. – Присоединишься?

ГЛАВА 17

ГЛАВА 17

ШЕЙМУС

Я знаю, что наше с Зоей время наедине подходит к концу. Сегодня может оказаться последним днем, когда она принадлежит лишь мне, прежде чем за мной явится семья. Мы живем в долг.

Целый гребаный клан ублюдков пытается столкнуть меня с трона. Но у меня все еще остались верные люди. Настоящие. А ее я даже не пытался спрятать. Мог бы, если бы захотел. Черт, какая-то часть меня до сих пор этого хочет.

Но я хочу заявить права на свою жену. Мне это необходимо.

Я хочу Зою так, как никогда и никого не хотел.

Пора.

Она идет за мной в спальню. На ней почти ничего нет – только футболка и тонкие трусики, – и то, как она без колебаний стягивает их с себя, говорит мне все, что нужно знать.

Не могу поверить, что она моя.

Ее потемневшие глаза полуприкрыты, она смотрит на меня с порога так, словно уже ждет, когда я ее поглощу.

– Иди сюда, – говорю я, подзывая ее пальцем.

Она медленно приближается, опустив ресницы. Идеальная гребаная покорность. Она все, в чем я даже не подозревал, что нуждаюсь. Когда Зоя подходит, я подхватываю ее, и ноги обхватывают мою талию так естественно, словно мы делали это тысячу раз.

– Я так много хочу у тебя спросить, Шеймус, – шепчет она срывающимся голосом.

– Спрашивай о чем угодно, куколка.

Я целую ее в лоб. В висок. В щеку. В подбородок. В плечо.

– Я же сказал, что отвечу на любой вопрос. Что такое, любимая? – бормочу я.

– Те сообщения от моей семьи…

Я замираю.

– Ты будешь перехватывать мои сообщения?

– Ни единого чертова шанса, – рычу я и крепко целую ее прямо в губы. – Я пришел за тобой и забрал с собой, потому что твое место рядом со мной, Зоя. Ты знаешь это не хуже меня, верно?

Она пристально смотрит, словно ждет подвоха.

Но подвоха нет.

– Ты собиралась выйти замуж за какого-то дерьмоголового придурка, который не понял бы, чего ты стоишь, даже если бы твоя ценность со всего размаху врезала ему по яйцам. Ни моя семья, ни твоя никогда бы на это не согласились. Поэтому я все устроил сам.

– Очень яркий образ… – бормочет она, и ее глаза весело блестят.

Я понижаю голос.

– Я это устроил, потому что именно так и поступаю, черт возьми, Зоя. Некоторые меня за это ненавидят. А я, блядь, этим живу.

Я снова наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее рту.

– Я хотел тебя. Поэтому забрал. И теперь, когда ты у меня есть, клянусь, что буду заботиться о тебе лучше всех. Отобрать телефон? Нет. Но кое-что другое, любимая…

Я снова целую ее, на краткое мгновение дразню языком, а затем отстраняюсь.

– Возможно, у тебя не будет желаемого личного пространства. Потому что я не выпущу тебя из своего чертова поля зрения.

Она смеется.

– Почему?

Я качаю головой и несу ее с собой в ванную. Все тело ломит, мышцы болят, кожа покрыта потом. Но это не имеет значения.

Не тогда, когда я так ее хочу.

Я включаю душ, разворачиваю Зою и резко шлепаю по ее идеальной, упругой заднице.

– Ты прямо-таки напрашиваешься, чтобы тебе как следует указали твое место, да? – спрашиваю я.

– Укажи мне мое место, – шепчет она в ответ, и ее глаза полуприкрываются в предвкушении. Ей это нравится. Она это обожает. – Да.

Моя милая, порочная девочка.

Я завожу ее под воду, позволяя намокнуть волосам, и начинаю медленно, почти благоговейно ее мыть.

Намыливаю волосы и наблюдаю, как пена стекает по шее, по груди. По ее идеальной, приподнятой груди. Смываю пену, затем беру сосок в рот и провожу по нему зубами. Потом по второму. Она стонет, запрокидывая голову, и я пользуюсь этим, прокладывая поцелуями путь вслед за мыльной водой, стекающей по ее шее.

– Можно мне тоже тебя помыть? Пожалуйста, – просит она, уже касаясь меня руками – жадно и собственнически.

– Расскажи, – бормочет она, проводя пальцами по моей груди, – как именно ты не будешь выпускать меня из виду, Шеймус.

– У тебя не будет телохранителя, Зоя, – отвечаю я. – Я стану твоей тенью, твоим чертовым щитом, твоим мужчиной для всего на свете.

– И что, ты будешь постоянно рядом? – поддразнивает она.

– Теперь это возможно, – произношу я, и мой голос полон мрачного обещания.

Мои руки скользят по изгибу ее задницы, а я могу думать лишь о том, насколько она заслуживает хорошей порки. Я хочу показать ей, каково это – распадаться для меня на части, одну за другой. Ее растили в жесткости. В строгости. Она знает мир Братвы.

Теперь ей предстоит узнать мой.

– А когда ты работаешь? – спрашивает она.

– Возьму тебя с собой.

– А когда путешествуешь?

– Возьму тебя с собой.

Она улыбается.

– А когда мне захочется спокойно пописать?

– Теперь ты просто напрашиваешься на неприятности, – говорю я, хватая ее за задницу и закидывая ее ногу себе на бедро.

Ее руки – эти порочные, прекрасные руки – хватают меня за плечи, грудь, бицепсы, словно она пытается запомнить каждый сантиметр.

Она хватает меня за задницу.

Я стону.

Мне хочется взять ее прямо здесь и сейчас. Но я не стану лишать ее девственности в чертовом душе.

Нет.

Это всего лишь прелюдия. Предварительные ласки. Я хочу растянуть удовольствие.

Поэтому обхватываю ладонями ее прекрасную грудь.

– А теперь тихо, любимая. Помнишь, что я говорил о послушании? Для вопросов еще будет время.

Она стонет, когда я перекатываю ее соски между пальцами.

– Что нужно сказать, Зоя? – бормочу я; угроза и обещание в моем голосе обернуты бархатом.

– Да, сэр, – выдыхает она. – Да, сэр.

Она тает в моих руках, словно мед.

– Запрокинь голову, – приказываю я.

Она подчиняется. Я заканчиваю мыть ей волосы, затем смываю пену. Она делает то же самое для меня, пока мои руки снова исследуют каждый сантиметр ее тела.

И это только начало.

Между бедер она скользкая и такая чертовски тесная, что я едва могу дышать. Я медленно ввожу в нее три пальца и начинаю двигать ими внутрь и наружу, пока ее бедра вздрагивают и содрогаются. С ее губ срывается тихий, отчаянный стон, а я нежно, почти благоговейно прижимаю большой палец к ее клитору. Она снова вскрикивает, и в этом звуке нечто большее, чем просто удовольствие.

Это капитуляция.

Я заставлю ее тело петь для меня. Приучу ее жаждать моего члена, моего рта, моих зубов – каждой темной и опасной части меня.

– Именно этого ты хочешь, Шеймус? Меня? – дрожа, спрашивает она. – Ты уверен?

Ни в чем за всю свою гребаную жизнь я не был уверен сильнее.

Я выключаю воду и выхожу из душа, весь мокрый, пока от нашей кожи клубится пар. Вытираю нас обоих. Заворачиваю ее в толстое полотенце, поднимаю на руки и несу прямо в свою постель, где ей, черт возьми, самое место.

Теперь мы оба чистые. Обнаженные. Открытые. Уязвимые.

Несколько мгновений я просто держу ее в объятиях, а затем укладываю на кровать, словно она самое драгоценное на свете.

– Руки над головой, – приказываю я. – Держи их там, пока я не разрешу пошевелиться. Ага?

– Да, сэр, – шепчет она, не сводя с меня глаз, словно доверяет мне все, чем является.

Она все еще влажная, на кончиках ресниц поблескивают капли воды, как роса на лепестках. Я снова вытираю ее – осторожно, нежно.

Целую каждую каплю одну за другой. Наблюдаю, как под моими прикосновениями опускаются ее ресницы. Она выглядит так, словно видит сон, и я хочу подарить ей именно это ощущение. Будто это лучший сон, от которого она будет молить не пробуждать ее.

Я защищу ее всем, что у меня есть, даже когда все станет жестоко. Даже когда мир за этими стенами обрушится на нас и попытается отнять ее у меня.

Я не позволю причинить ей вред.

– Разведи ноги, жена, – рычу я ей на ухо.

Одно это слово – жена – возвращает мне опору. Питает нечто первобытное внутри.

– Я хочу попробовать тебя на вкус. Я, блядь, умирал от желания узнать твой вкус. Но слушай внимательно: если кончишь без моего разрешения, я положу тебя к себе на колени и накажу.

Она прерывисто выдыхает. Руки остаются на месте, но она слегка выгибается. Совсем немного.

Ровно настолько, чтобы испытать меня.

– Если сдвинешь руки, я буду снова и снова подводить тебя к грани, не позволяя кончить, пока ты не начнешь кричать и умолять о разрядке. Ты меня поняла?

Она отвечает дразнящим, непокорным шепотом: – Расскажи, как ты меня накажешь.

Я с силой ударяю ладонью по ее заднице – достаточно жестко, чтобы она ахнула, но достаточно мягко, чтобы между ног стало еще влажнее.

– Тише, любимая, иначе мне придется заткнуть твой хорошенький ротик.

Ее глаза расширяются, но на губах появляется лукавая улыбка. Моя маленькая дерзкая девочка. Вечно провоцирует. Вечно испытывает границы. Я цокаю языком и качаю головой, потому что она прекрасно понимает, что со мной делает.

Она этого хочет.

Я протягиваю руку, хватаю подушку и сдергиваю с нее наволочку, скручивая ткань в импровизированный кляп. Завязываю его у нее на голове.

– Кусай, если захочется кричать, – бормочу я, проводя губами по ее щеке, а затем опускаясь к горлу. – Разрешаю.

Ее глаза расширяются, и, клянусь, она стонет.

После этого я не тороплюсь. Покрываю поцелуями ее тело, пробуя на вкус каждый сантиметр. От нежного изгиба плеча до округлости груди и сладостной впадинки под ней. Под моим языком ее кожа словно шелк. Я спускаюсь поцелуями по животу, обвожу языком углубление пупка и двигаюсь ниже, пока снова не оказываюсь между ее бедер.

Раскрываю ее перед собой и вдыхаю аромат, словно это единственный воздух, которым хочу наполнить легкие.

Она пахнет грехом и спасением, пороком и невинностью, заключенными в одном идеальном гребаном противоречии. Я стону, когда медленно и глубоко провожу языком между ее складок, пробуя ее на вкус.

Блядь.

Она – все.

Я дразню ее, обвожу языком клитор, затем нежно втягиваю его в рот. Ее бедра резко поднимаются, но из-за кляпа она не может издать ни звука. Она извивается и дрожит.

Я удерживаю ее ладонями за бедра и снова начинаю ласкать языком. Я зависим от ее вкуса. Мой член пульсирует и болит, с головки стекает смазка.

Она кричит в кляп, когда я подвожу ее к краю. А когда начинает кончать, я не останавливаюсь. Провожу ее через каждую волну, нежно ласкаю языком во время последних судорог, целую бедра.

Она пытается оттолкнуть меня, словно стала слишком чувствительной, словно все это уже невыносимо.

Но я не закончил.

Я еще даже близко, блядь, не закончил.

Она кончит снова.

Поэтому я поклоняюсь ее телу… снова и снова, пока она вновь не начинает извиваться. Пока не принимается умолять без слов и не кончает на моем языке во второй раз.

Наконец я отстраняюсь ровно настолько, чтобы снять кляп.

Она жадно хватает ртом воздух, дышит хрипло и прерывисто.

– О боже, Шеймус… О милостивый боже… – стонет она как молитву, словно наконец увидела рай.

Я обхватываю ладонями ее лицо и нежно целую.

– Я хочу, чтобы ты это запомнила, – шепчу я. – Мне нужно, чтобы ты это запомнила. Я собирался не торопиться. Хотел заставить тебя кончить еще раз, но теперь… теперь ты мне, черт возьми, необходима.

Мой член настолько твердый, что это причиняет боль. Я дрожу от силы желания.

– Можно мне прикоснуться к тебе? – шепчет она.

Ее голос мягкий, неуверенный и такой сладкий, что разрывает меня на части.

– Скажи еще раз, – бормочу я, дрожа. – Произнеси мое имя, сердце мое. Больше никому нельзя. Только тебе.

– Пожалуйста, Шеймус, – говорит она. – Я хочу ощутить тебя внутри. Хочу, чтобы ты сделал меня целой. Я мечтала об этом.

– Мечтала об этом, – повторяю я, и сердце подступает к горлу.

Мой милый, идеальный ангел. Помоги мне Бог, я не хочу причинить ей боль. Она тесная. Нетронутая.

И моя.

Я сожгу весь гребаный мир, прежде чем позволю ей уйти.

Я хочу сделать ее своей.

Хочу вколачиваться в нее. Хочу стереть из ее сознания существование всего, кроме меня. Хочу отметить своим весом каждую мысль, каждое нервное окончание. Заклеймить ее изнутри.

Но я не могу… не стану.

Ей нужны время и терпение.

Поэтому я не тороплюсь. Она такая влажная, раскрытая, ждет меня. Мой самоконтроль держится на одной гребаной нитке.

Я вижу желание в ее глазах, ощущаю, как влага стекает по изгибу задницы.

Прекрасная, прекрасная девочка.

– Я люблю тебя, Зоя, – шепчу я.

Когда подвожу головку члена ко входу в нее, эмоции перехватывают горло.

– Я так чертовски сильно тебя люблю.

Я не могу дышать. За всю жизнь я не плакал ни разу, но сейчас? Чувствую, как за глазами нарастает давление, сворачивается тугой пружиной. Но не позволяю слезам пролиться.

Не могу.

Пока нет.

Я прочищаю горло и осторожно ввожу в ее влажный жар одну лишь головку. Сдерживаться, не войти сразу до конца – это, блядь, убивает меня. Моя выдержка сама превратилась в пытку.

Я медленно двигаюсь внутри нее вперед и назад, дразня нас обоих.

– Ох, дорогая моя, – шепчу я, постепенно погружаясь глубже. – Ох, мой милый ангел…

– О боже, Шеймус. Пожалуйста… – стонет она дрожащим, срывающимся голосом.

Ее ноги крепко обхватывают меня, словно она не может вынести даже крошечного расстояния между нами.

– Да… да, – шепчет она.

Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, мягкие губы встречаются с моими. Я целую ее глубоко, поглощая целиком, и продолжаю двигаться внутри.

Медленно.

Ритмично.

Вхожу в нее с полной, сосредоточенной точностью. Это ощущается так чертовски правильно. Словно именно так все всегда и должно было быть.

Я осторожно двигаюсь в ней, дрожа от усилий, которых стоит себя сдерживать.

– Тебе больно, любимая? – спрашиваю я, убирая волосы с ее лица. – Скажи, если я причиняю тебе боль.

Я повторяю еще раз, тише: – Мне нужно, чтобы ты сказала. Последнее, чего я хочу, – причинить боль своему ангелу.

– Совсем немного, – отвечает она, прикусывая губу. – Просто очень тесно… но я мокрая и…

Она умолкает.

– Шеймус?

– Да, любимая?

Я замираю и жду.

– Мне все равно, если будет больно, – шепчет она, глядя на меня широко распахнутыми, решительными глазами. – Я хочу испытать это только с тобой. Пожалуйста, возьми меня. Всю, без остатка.

Мои плечи дрожат от напряжения, от попыток не вколотиться в нее так, как требует тело. Но я снова плавно вхожу – медленно, осторожно. Ее тесная, горячая, идеальная киска обхватывает мой член так, словно создана специально для меня.

Внутрь и наружу. Внутрь и наружу. Я двигаюсь ритмично, отвечая на каждый ее стон новым толчком. Продолжаю входить в нее, теряя себя.

– О да, пожалуйста, – задыхаясь, произносит она. – Да, это так приятно.

Я двигаюсь все быстрее, все глубже. Чувствую себя гребаным мальчишкой. Долго я больше не продержусь. Сейчас кончу и не смогу этого остановить.

У меня не осталось контроля.

Она владеет мной.

Она все, чего я когда-либо, блядь, хотел.

Я дрожу, снова и снова погружаясь в нее.

Раз за разом. Я завоевывал города, сокрушал империи, подчинил себе целый клан, но здесь, рядом с ней? Не могу даже удержать себя целым.

Я распадаюсь.

Я всегда гордился своим самоконтролем. Но теперь? Теперь он ускользает. Мне приходится напрягать всю волю, чтобы не наброситься на нее как животное.

– Сильнее, Шеймус, – шепчет она. – Я выдержу.

– Любимая… – выдыхаю я и вхожу до конца.

Она резко, беззвучно ахает.

Я тянусь к ее груди, ласкаю, держу с благоговением. Мои большие ладони скользят к плечам, удерживая ее возле меня, пока я начинаю двигаться глубже и ритмичнее.

Внутрь и наружу. Внутрь и наружу. Ее тело дрожит подо мной, отдаваясь мне без остатка.

Она хрипло выдыхает: – Кажется, я снова сейчас кончу.

– Ты сама это сказала, любимая. Просто отпусти себя. Теперь все принадлежит тебе. До последней капли.

Теперь это ее.

Я чувствую, как она кончает вокруг меня – сначала тесно сжимается, а затем расслабляется со стоном, закрывая глаза.

Я больше не могу сдерживаться.

Изливаюсь в нее.

Делаю своей.

Мое горячее семя выплескивается внутри нее, а я стону, тело содрогается от силы разрядки. Даже сейчас я продолжаю сдерживаться. Все еще нежен. Все еще осторожен.

Медленно снова вхожу в нее, выскальзываю и возвращаюсь. Мягко. Ритмично. Меня затапливает экстаз, пока она держит меня.

В теле не осталось ни одной кости. Я обездвижен. Полностью опустошен.

Я прижимаюсь лбом к ее лбу и с трудом ловлю дыхание.

– О боже, Зоя… Это было идеально, – шепчу я.

Мое тело все еще влажное, покрыто тонким слоем пота, но мне плевать. Она целует меня в плечо и шепчет в ответ: – Идеально.

Затем тихо просит: – Обними меня, Шеймус.

Все еще оставаясь внутри нее, я обхватываю ее руками и крепко прижимаю к себе.

И тут замечаю слезы, бегущие по ее щекам.

– Зоя? – Мой голос понижается. – О боже. Я гребаный мудак. Что случилось? Ты в порядке? Я сделал тебе больно.

Она качает головой.

– Нет… нет… – выдавливает она.

Ее глаза полны слез, а когда она моргает, по щекам скатываются новые.

– Я не знаю, почему плачу. Но не потому, что мне было больно, обещаю.

Она еще крепче цепляется за меня.

– Я повторила бы это сотню раз. Просто…

Она шмыгает носом.

– Когда ты ушел… Когда не вернулся, Шеймус…

Теперь она плачет не сдерживаясь, пряча лицо на сгибе моей руки. Мое горло тоже сжимается, в носу начинает щипать. Я изо всех сил пытаюсь сохранить самообладание.

Моя милая, милая девочка.

– Когда ты ушел… я подумала, что ты меня использовал. Что просто… просто пытался подобраться к моей семье. Думала, что была пешкой. Что на самом деле ты меня не хотел.

Я молчу, хотя мне хочется умолять ее о прощении. Но ей нужно высказаться. Она нуждается в этом, а я обязан выслушать каждое слово.

Конечно, она так себя чувствовала.

Конечно, сомневалась.

– Даже в день свадьбы… когда я согласилась на брак по договоренности, – продолжает она, – я убеждала себя, что влюбилась лишь в придуманный образ. Что все было ненастоящим. Что я просто глупая девчонка…

Ох, Зоя. Она проворачивает нож и даже не понимает этого.

Я медленно киваю и крепче прижимаю ее к себе.

– Да, ангел мой. Продолжай.

– В ту ночь ты пришел ко мне, – говорит она. – Накануне свадьбы. А я… я все еще думала, что это игра. Что ты мной манипулируешь. Расчищаешь доску для своей семьи.

Она с трудом сглатывает.

– А потом ты забрал меня. И женился на мне.

Она поднимает на меня взгляд. Ее голос звучит едва слышно, а лицо разбито горем.

– Даже тогда, Шеймус… даже тогда я не была уверена. Все еще сомневалась. Все еще думала…

Слова срываются с ее губ как признание – обнаженные, рваные, наполненные болью.

Под моей ладонью ее сердцебиение замедляется. Рука лежит точно между ее грудей, и я чувствую каждый удар. Большой и указательный пальцы огибают ее бок – инстинктивно, защищая. Я хочу ощущать под рукой этот ровный, утешительный ритм.

– Теперь у меня не осталось сомнений, – уверенно говорит она. – Ни одного сомнения в том, что ты любил меня. Ни одного сомнения в том, что ты всегда меня хотел. Теперь я знаю. Знаю, что ты хотел меня. Что ждал меня. Что сбежал ради меня из гребаной тюрьмы.

Она шмыгает носом.

– И я знаю, Шеймус.

Она произносит это мягко. Уверенно.

– Я знаю, что ты любишь меня так же сильно, как я люблю тебя.

Я хочу выжечь этот миг в памяти.

Я рядом с ней.

Держу ее.

Прижимаю к груди, словно именно здесь ее место.

Это… это похоже на самый край рая.

Но я уже чувствую тянущий страх – страх потерять ее. Потерять все это.

Обнаженная уязвимость.

Уверенность.

Еще мгновение – и что-то утащит меня на дно.

– Я люблю тебя, Шеймус.

Но прежде чем я успеваю ответить, прежде чем могу вдохнуть, воздух рассекает резкий звук.