Текст книги "Недосягаемый (ЛП)"
Автор книги: Джейн Генри
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
ГЛАВА 14
ГЛАВА 14
ЗОЯ
Вернувшись в свое кресло, я закрываю глаза и отворачиваюсь, потому что мне нужна минута. Все это слишком тяжело. Я до сих пор не привыкла к эмоциям, которые он во мне пробуждает, – таким острым и внезапным, требующим пространства, которого у меня просто нет.
Все это из-за меня или из-за его потребности побеждать?
Он посмел явиться в мой дом, в мое личное, священное пространство, и забрал меня у семьи. Забрал у людей, которых я люблю больше всего на свете… ничего со мной не обсудив.
И да, я знаю, что он сидел в тюрьме и никак не мог со мной связаться. Я понимаю. Это логично. Риск был слишком велик. Но понимание не избавляет от боли. Не притупляет острое чувство того, что меня бросили.
Я ничего не могу с собой поделать: мне кажется, что он оставил меня, когда я нуждалась в нем больше всего. После всего, что мне пришлось пережить… он исчез. Просто пропал. Мое сердце до сих пор не успело с этим смириться. Оставленные им следы уже давно изматывают меня. А теперь он сидит здесь и толкает речь о том, что он глава дома, о своих правилах и о том, как отныне все будет. В этом нет ничего особенно странного, ничего совершенно необычного или неприемлемого.
Но все равно больно.
Наконец он встречается со мной взглядом, а я отворачиваюсь, прикрывая грудь рукой, словно пытаюсь удержать внутри нечто жизненно важное, не дать ему выплеснуться наружу.
– Думаешь, если дашь мне все, чего я захочу, то я в тебя влюблюсь? Раста́ю? – спрашиваю я резким шепотом. – Я не просто еду в Ирландию. Меня туда увозят. После всего этого времени. После всего, что произошло.
Я шумно выдыхаю.
– И я согласилась, потому что… потому что ты говоришь, что я твоя.
Я замолкаю, подыскивая слова.
– Ты так говоришь, и все же…
Я качаю головой и замыкаюсь в себе, словно отступаю в бункер.
Мы летим на самолете в Ирландию.
Навстречу совершенно новой жизни.
А как же праздники? Увижу ли я их снова? А мой день рождения?
Я сердито смахиваю подступающие к глазам слезы, ненавидя их за то, что они меня выдают.
– Ты не можешь вот так держать чувства в себе и ничего мне не говорить, – произносит он мягко, но твердо. – Я не смогу помочь, если не буду знать.
А я не хочу, чтобы он знал. Не совсем. Не все. Поэтому продолжаю упрямиться, не сдаюсь. Словно, если буду притворяться достаточно убедительно, он не увидит меня насквозь. Но он видит.
– Иначе было нельзя, – снова тихо говорит он.
– Ты Гробовщик, Шеймус, – едва слышно шепчу я.
Его брови сходятся на переносице.
– И в чем проблема?
– Разве ты сам не понимаешь, что натворил? – Я отворачиваюсь. – И хочу ли я вообще знать?
Я слышала слухи. Видела тени правды. Была свидетельницей многого – собственными глазами, собственными руками.
Но знаю ли я на самом деле, что творили мои братья?
Это другое, упрямо убеждаю я себя. Они моя семья. У меня никогда не было над ними власти.
Но разве над этим у меня когда-нибудь была власть?
– Нам предстоит долгий перелет, любимая, – ласково говорит он. – Что тебе принести поесть?
– Я больше не голодна, – отвечаю я, и даже сама слышу капризные нотки в своем голосе.
– Тебе нужно что-нибудь съесть, дорогая, – произносит он так мягко, словно разговаривает с раненым существом.
И это разрывает меня изнутри. Как этот мужчина может быть тем самым человеком, о котором ходят все эти слухи?
– Что еще ты скрываешь, Шеймус? – спрашиваю я почти умоляюще. – Скажи мне правду. Пожалуйста. Теперь, когда мы женаты…
На последнем слове мой голос срывается.
– Теперь, когда мы женаты, я хочу знать все.
– Ага, – отвечает он. – Теперь между нами не будет никаких тайн. Я не утаю от тебя ни единой вещи, малышка. Ты понимаешь?
– Совсем ничего? – спрашиваю я, слегка потрясенная.
Даже Рафаил многого мне не рассказывал.
– Ничего, – повторяет он. – Спрашивай о чем угодно.
– Хорошо… Ты говорил, что у тебя четыре брата и сестры. Это правда?
– Ага, – без колебаний отвечает он.
Я моргаю и киваю. Ну конечно. Все сходится. Такие семьи, как его и моя, обычно бывают большими. В количестве – сила. Стабильность. Наследие.
– И ты самый старший?
– Ага, – отвечает он, кивая.
– Кто еще входит в твою семью?
– Ну, – начинает он, – мой отец, Кинан… Когда-нибудь ты с ним познакомишься.
Он говорит это небрежно, не настаивая.
– Но не сразу, – добавляет почти виновато. – Потому что мне не следовало привозить тебя домой.
– Хорошо, – тихо отвечаю я, стараясь не показать, как сильно меня это задело. – Он не захочет со мной познакомиться?
– Нет-нет, дело совсем не в этом, – быстро успокаивает он меня, качая головой. – Просто… пока рано.
Как мило. Я киваю, сглатывая ком в горле. Плотно сжимаю губы и подношу руку ко рту – старая привычка.
Он смотрит на меня уже мягче, и его глаза загораются, когда он меняет тему.
– Еще моя мама. Ее зовут Кейтлин. Ты ее полюбишь. Ее все любят.
– Да? – Мне удается слабо улыбнуться. – Что ты можешь о ней рассказать?
– До того как выйти замуж за моего отца, она вела довольно бурную жизнь, – отвечает он, задумчиво поглаживая подбородок. – Она была дочерью смотрителя маяка. Отец держал ее вдали от остального мира. Был тем еще затворником.
В такие моменты в Шеймусе появляется нечто притягательное. Теперь, когда мы снова рядом, даже при таких странных обстоятельствах, когда ставки невероятно высоки и все кажется почти невозможным, мне хочется лишь слушать его. Пусть говорит без умолку. Пусть заполняет словами и теплом пространство между нами.
Мне нравится, как пляшут его глаза, когда он погружается в воспоминания. Как двигаются руки во время рассказа. Этот мягкий, ритмичный ирландский выговор, наполненный чувствами, особенно когда он говорит о семье.
– Но, Шеймус… – тихо произношу я, глядя на него. – Ты ведь знаешь, что я… я тоже люблю свою семью.
– Знаю, малышка.
Он тянется ко мне, и его голос густеет от понимания.
– Я знаю, что любишь.
– И обещаю, – продолжает он, – так будет не всегда, хорошо? Просто… пока это самый безопасный вариант. Ты понимаешь?
Я киваю и снова отворачиваюсь к иллюминатору, не доверяя своему голосу.
– Кто еще? – спрашиваю я через несколько мгновений.
– Кузина моего отца Меган, она замужем за парнем по имени Карсон, – говорит он, мысленно перебирая имена. – Еще есть старший брат отца, Кормак. Немного суровый, но сердце у него золотое. И мой дядя Нолан, он женат на девушке по имени Шана.
Он ненадолго умолкает.
– Есть и другие, люди из клана. Кто-то старше, кто-то молод и необуздан, кто-то уже закален жизнью. Самые разные. Наш клан намного больше и влиятельнее вашего, знаешь ли.
– Я уже поняла, – отвечаю я, приподняв бровь.
Он что, издевается над моей семьей?
– Мы существуем уже очень давно, – беззлобно говорит он. – Когда мой отец, Кинан Маккарти, возглавил клан, он был вторым в очереди. Первым был Шеймус Маккарти. В его честь меня и назвали.
– Понятно, – бормочу я. – Значит, ваши связи уходят глубоко. Настоящие союзы. Настоящие враги.
Мы еще некоторое время разговариваем, и вскоре самолет идет на посадку. Снаружи медленно подъезжает автомобиль, и Шеймус бросает на него взгляд.
– Поедем домой, – говорит он, но слова звучат пусто. Безжизненно отдаются в моих ушах.
Он может увезти меня в Дублин. Может отвезти в дом, который нам предстоит делить.
Но домом от этого он не станет.
Нет. Это место мне не дом.
И никогда им не будет.
ГЛАВА 15
ГЛАВА 15
ШЕЙМУС
Господи иисусе, черт побери, я еще пожалею об этом.
Но если бы мне пришлось все повторить, я не изменил бы ни единой гребаной вещи, хотя последствия будут суровыми.
Я должен был это сделать. Должен был.
Зоя Маккарти – моя.
– Это твой дом? – спрашивает она мягко и неуверенно. Нежным, сладким голосом.
Я не заслуживаю такой женщины, как она.
Я всегда думал, что женюсь на той, кого лично выберет мой отец. Так принято у ирландцев. Черт, так принято у большинства из нас, выросших под гнетом власти и ожиданий.
Но я нарушил все чертовы правила, чтобы затащить ее в свою постель. И нарушил бы их снова.
Я киваю.
– Ага. Купил его несколько лет назад. Сюда никто не приходит без моего разрешения.
Она сглатывает, ее глаза расширяются. Начинает понимать: это не просто дом. Это убежище. Мой собственный выбор.
Я паркую машину и замечаю, что она пытается открыть дверь.
– Ай-ай, – мягко предупреждаю я.
Она замирает. Умная девочка: послушная, но не безвольная.
Я выхожу, обхожу машину и сам открываю ей дверь. Затем протягиваю руку, и она вкладывает свою ладонь в мою. Маленькую, нежную, озябшую на ночном воздухе.
Я слегка наклоняюсь к ней.
– Почему ты не сказала, что замерзла, малышка? – спрашиваю я, взяв обе ее руки в свои и растирая холодные пальцы.
Когда чувствую, что они согрелись, целую их и только потом отпускаю. Она смотрит на меня снизу вверх широко распахнутыми глазами.
– Здесь прохладно, – шепчет она, слегка вздрагивая.
– Ага, – отвечаю я. – Ночи в Заливе сырые, холод пробирает до костей даже в это время года. Я включу камин.
– У тебя есть камин? – спрашивает она, слегка улыбаясь, а ее глаза все еще широко распахнуты от изумления.
Я пожимаю плечами.
– Электрическая штуковина, не настоящий, зато никакой грязи. На заднем дворе есть костровая чаша, но…
Я умолкаю и смотрю на нее.
– Пока я не разрешу, ты будешь оставаться в доме.
Она кивает и с трудом сглатывает. Не спорит. Я тоже не давлю. Не сегодня.
– Идем, – мягко говорю я. – Пока что это мой дом. Мы пробудем здесь некоторое время.
Она не спрашивает, как долго.
Пусть я и не женился на женщине, выбранной отцом, зато выбрал правильно.
Зоя нежна, как лань, но внутри у нее стальной стержень. Она знает порядки таких мужчин, как я.
Она тихо ходит по дому, осторожно осматривая все широко распахнутыми глазами.
Ее внимание привлекают каменные полы. Она спрашивает о них. Я киваю, включаю камин и ставлю чайник.
Я бы открыл окна, чтобы она слышала море, но не хочу, чтобы она снова замерзла.
Мне нравится, что она здесь, со мной. Я представлял ее здесь, рядом со мной.
Это единственное место на свете, где я не ношу маску.
Незадолго до наступления темноты приезжает мой кузен Колм. Преданный, жестокий и знающий свое место.
Я выхожу на улицу и быстро с ним разговариваю. Он не задает вопросов. Знает, что не стоит.
Когда он пытается выведать лишнее, я его обрываю и краем глаза замечаю Зою, наблюдающую за нами из окна. В ее широко распахнутых глазах любопытство смешивается с настороженностью, и я невольно задаюсь вопросом: кого она видит, когда смотрит на меня? Безжалостного командира? Человека, чьи приказы сродни закону?
Но, вернувшись в дом, я смягчаюсь. Обращаюсь к ней самым ласковым голосом, на какой способен. Она словно пугливый олененок – повысишь голос, и убежит. Я тянусь к ее руке и провожу по ней пальцами легче воздуха.
– Ты голодна, любимая?
Она моргает и кивает.
– Хорошо, дорогая. Давай устроим тебя здесь поуютнее. Я что-нибудь приготовлю.
– Ты готовишь? – спрашивает она, и уголки ее губ чуть приподнимаются.
Первый намек на игривость с тех пор, как мы сели в машину. Тогда я ясно видел: она отгораживалась от меня, возводила стены. Я не был уверен, что она когда-нибудь простит меня за то, что я забрал ее у семьи.
И я понимаю, что натворил. Христос свидетель, понимаю. Я разрушил все будущее, которое представляли для нее братья. Сжег дотла все пути к примирению. Рано или поздно последует ответный удар. Но я должен нанести свой первым.
Однако сейчас, в тихом убежище моего дома, мне кажется, что, быть может, лишь быть может, мы начинаем понемногу все исправлять. Начинаем прокладывать дорогу обратно к тому, что когда-то казалось надеждой.
Помнит ли она, что чувствовала ко мне до моего исчезновения? Потому что я помню каждую чертову секунду, проведенную в той гребаной камере за мыслями о ней.
Я пожимаю плечами.
– Пытаюсь готовить. Кое-что умею. – Я чешу затылок. – Получается паршиво, но у тебя был долгий день. Ничего. Садись, а я соображу нам чего-нибудь пожрать.
– Шеймус, – мягко говорит она. – Я много лет готовила для всей семьи. Мне это нравится. И я хорошо готовлю. Просто покажи мне кухню.
Я резко, но не грубо качаю головой.
– Что я сказал в самолете, Зоя? – спокойно, но твердо напоминаю я.
Она вздыхает и снова опускается на диван. Поджимает губы, но не спорит. Я что-то ворчу себе под нос и решительно направляюсь на кухню.
Где тут же устраиваю чертов бардак. Я давно не покупал продукты, так что выбор невелик.
Сгоревшие яйца. Сухие тосты. Мне удается изувечить даже половину ягод, когда я пытаюсь нарезать их для гарнира.
– Да чтоб тебя, – бормочу я.
Нужно было просто заказать еду, как нормальный человек.
Она смеется. Наконец-то. И, Господи, этот звук бьет меня прямо в грудь, словно молотом. Ее смех. Я обожаю его. Но еще важнее то, что он означает. Она расслабляется. Понемногу опускает защиту.
Почему для меня это так важно?
– Шеймус, – говорит она, поднимаясь.
Камин уже горит, пальто она сняла, но все еще стоит передо мной в свадебном платье.
– Пожалуйста, позволь мне.
Она отодвигает меня в сторону, и я позволяю. Позволяю ей. Я никому не позволяю собой помыкать. Не позволял с тех пор, как был мальчишкой, да и тогда последнее слово оставалось только за мамой.
Я с улыбкой наблюдаю, как она ставит чайник. Ее движения уверенные. Непринужденные. Словно она здесь на своем месте.
Яйца получаются идеальными. Тосты – золотистыми, смазанными маслом. Из остатков, найденных в холодильнике, она каким-то волшебным образом превращает обычную еду в произведение искусства.
– Вот, – мягко говорит она. – Давай поедим.
Она садится на один из маленьких стульев, который я для нее отодвигаю, а я устраиваюсь напротив. Еда великолепна, но я почти к ней не притрагиваюсь, потому что слишком занят, наблюдая за Зоей. Мне кажется, стоит слишком надолго закрыть глаза или уснуть – и, проснувшись, я обнаружу, что она исчезла. Что мне лишь привиделось, будто она была здесь, со мной.
– Что-то не так? – спрашивает она.
Что-то не так? Господи. Да весь чертов мир идет наперекосяк. Но сейчас ничто из этого не имеет значения. Не теперь, когда она здесь, со мной.
Я тянусь к ее руке и провожу большим пальцем по костяшкам.
– Нет, я просто…
Я отвожу взгляд, горло сжимается.
– Я принял несколько ужасных решений. Но это… ты… ты не одно из них.
Мой голос срывается.
– Осторожнее, Шеймус, – говорит она, и ее голос тоже дрожит.
Я склоняю голову набок.
– Почему, малышка?
– Потому что из-за тебя мне становится очень трудно продолжать на тебя злиться, – шепчет она.
Она моргает, и по ее щеке скатывается одинокая слеза.
– Зоя, почему ты плачешь, любимая? – мягко спрашиваю я.
– Потому что я ненавижу тебя за то, что ты заставил меня выбирать между тобой и всеми, кого я люблю.
Она с трудом сглатывает и отворачивается. Я киваю, но ничего не говорю. Просто убираю посуду.
– Давай я…
– Нет, – твердо произношу я. – У нас есть правило. Вообще-то правил будет много. Но это вступает в силу прямо сейчас: один готовит, второй убирает.
Я оглядываюсь на нее.
– Я видел, как моя мама работала до кровавых мозолей. Мой отец был человеком старой закалки, понимаешь? Не тираном, ничего общего с тем ублюдком, в честь которого меня назвали, но на кухне он и пальцем не шевелил. Не хотел. Да и мама не хотела, чтобы он туда лез.
Я качаю головой.
– У нас с тобой все будет не так, Зоя. Может, главный здесь я, но помыть чертову тарелку способен. И точка.
Она тихо смеется.
– Хорошо.
– Почему бы тебе не снять это платье и не принять душ? Тебе станет лучше, да?
Она кивает.
– Думаю, да.
Я провожаю ее в ванную, и она осматривается широко распахнутыми глазами.
– Этот дом прекрасен, Шеймус. Совсем не такой, какого я от тебя ожидала.
Я не спрашиваю, чего именно она ожидала. Просто киваю и пожимаю плечами. От ее слов я чувствую себя… смущенным. Господи. Никому еще не удавалось меня смутить.
Рядом с Зоей я почти забываю, кто я такой. Почти забываю и о том, кто она.
А это опасно.
Пока она принимает душ, я оставляю одежду на маленьком столике у двери. Свою, разумеется. Она будет ей безнадежно велика, но, черт возьми, мне не терпится увидеть Зою в моих вещах. Я ждал этого даже сильнее, чем возможности увидеть ее в свадебном платье.
Когда она выходит, волосы у нее все еще мокрые, а кожа раскраснелась от горячей воды. Не говоря ни слова, она подходит к камину и опускается перед ним. Я сажусь рядом.
Долгое время мы сидим молча.
– Значит, – наконец произносит она, – ты купил этот дом на… даже не знаю, как это назвать. Кровавые деньги?
Я даже не вздрагиваю. Только пожимаю плечами.
– Ага. Мое первое по-настоящему важное дело.
Она смотрит на огонь.
– Я тебе верю.
В ее голосе нет обвинения, только принятие – тихое, как выдох.
В сущности, я делал не больше того, что делали ее братья. Я слышал истории.
– Твой брат стал опекуном для вас всех, когда сам был еще мальчишкой, да? – мягко спрашиваю я. – Не завидую ему.
– Да, – бормочет она. – Нам было тяжело. Я ведь была совсем ребенком.
Она умолкает, ее глаза тускнеют.
– Помню только отдельные обрывки.
– Ты помнишь ночь, когда погибли твои родители? – спрашиваю я тихо, почти беззвучно.
– Да, – отвечает она еще тише, едва слышным шепотом. – Одно из тех воспоминаний, которые иногда хочется забыть.
– Хочешь рассказать мне об этом? – спрашиваю я и, к собственному удивлению, действительно хочу услышать. Каждую жестокую, залитую кровью подробность. Не из-за самой крови, Господь свидетель, нет. Просто я хочу знать ее. Всю целиком. Даже те части, прикосновение к которым причиняет боль.
– Зачем? – спрашивает она, словно обращаясь к самой себе.
– Что произошло? – мягко настаиваю я. – Я хочу знать.
Она делает вдох.
– Через несколько лет мы узнали, что у моей матери был роман, – говорит она, глядя куда-то вдаль. – А мужчина, с которым она встречалась… пришел убить моего отца. Она отказалась уйти от отца к нему, поэтому он убил их обоих. Он был ненормальным. Безумно влюбленным или что-то в этом роде.
Она спотыкается о слова, словно о камни под ногами. Ее взгляд устремляется куда-то далеко.
– Я почти ничего не помню, – признается она. – Помню, как кто-то затолкнул меня в шкаф, наверное, Рафаил. А Семен рявкнул, чтобы мы сидели тихо. Он тоже был молод, но голос у него уже тогда был такой… Такой тон, будто, если мы не послушаемся, нам несдобровать. Поэтому мы слушались.
– Рафаилу было восемнадцать, Семену около шестнадцати. А мне всего шесть. – Она ненадолго замолкает. – В моих глазах они были великанами. Легендами. Я делала все, что они говорили.
Она тихо смеется, но этот смех не отражается в ее глазах.
– Родион. Он самый младший из моих братьев, помнишь? Он пытался помочь старшим, но они не позволили. Семен велел ему сидеть на месте и пригрозил, что сам его покалечит, если тот не послушается.
Она глубоко вдыхает.
– Они просто не знали, как еще поступить, и делали то, что умели. В нашем доме насилие было отдельным языком. Возможно, старомодным. Однозначно жестоким.
Она с трудом сглатывает.
– Мы все сидели там, в темноте, и все слышали. Крики. Выстрелы. – Ее голос дрогнул. – Я могла думать только о маме. Хотела увидеть ее лицо. Хотела знать, что она все еще там.
Ее руки слегка дрожат.
– Жаль, что у меня осталось так мало воспоминаний о ней.
Она говорит настолько тихо, что я едва различаю слова.
Зоя задумчиво кивает.
– Мои братья… слишком меня опекают. Родион позволяет мне думать, что я свободна. Рафаил – нет.
Вот мы и сидим здесь: наши семьи ведут войну, а нам досталось мгновение украденного покоя.
Она прислоняется ко мне, лишь едва заметно перенеся вес.
– Это ненадолго, – шепчет она.
– Знаю.
Но, Матерь Божья, как бы я хотел, чтобы это продолжалось вечно.
На мгновение война остается где-то далеко. На мгновение мы не враги. Мы просто две заблудшие души, собирающие себя по кусочкам.
Я замечаю, как ее взгляд быстро скользит к спальне, а затем обратно. Такое короткое движение, будто она и сама его не осознает.
Она боится меня. Боится того, что я сделаю с ней, когда мы останемся наедине.
И винить ее я не могу.
Я забрал ее из дома, отнял у семьи. А моя репутация? Уверен, она слышала каждое гребаное слово.
Наверное, думает, что я причиню ей боль.
Но я не причиню.
Никогда.
Я буду обращаться с ней так, словно она хрупкая, словно сделана из стекла.
И сегодня я ее не трахну. Нет, пока рано. Ей и без того пришлось слишком многое пережить. Видит Бог, я хочу ее. Все мое тело изнывает по ней.
Но не сегодня.
Сегодня я осторожно погружу ее в тот хаос, который сам создал, прежде чем моя семья отвернется от меня, прежде чем отец узнает, что я натворил.
– Расскажи мне еще о своей семье, – просит она с надеждой, вглядываясь в мои глаза.
И я рассказываю.
Рассказываю ей о сестре Кайле. И о самой младшей, Бронвин.
– Кайла всего на несколько лет младше меня, но по тому, как она держится, никогда не догадаешься. От нашей бабушки ей достались рыжие волосы, но не мягкость. Кайла как железо: раскаляется докрасна, но никогда не гнется. Она превратила жизнь наших родителей в ад. И до сих пор превращает. А еще есть Бронвин.
Когда я говорю о ней, мой голос смягчается.
– Она тебе понравится. А вот Кайла – не уверен.
– Похоже, к ней просто нужно найти подход, – отвечает Зоя с легкой улыбкой и подмигивает. – Я знаю таких людей. Или ты забыл, кто мой брат?
– Расскажи мне о них еще раз, – прошу я. – Я знаю их только как своих врагов.
Она вздрагивает, едва заметно, но быстро берет себя в руки и с трудом сглатывает.
– Есть Рафаил, ты его знаешь. Думаю, он примерно твоего возраста, – тихо говорит она, опустив взгляд на свои руки.
Между нами ощутимая разница в возрасте, но мне это нравится. Мне нравится знать, что она моложе, что мир еще не успел до конца ее испортить. Некоторые назовут меня ублюдком за то, что я собираюсь с ней сделать, но они и половины не знают. Я совершал вещи и похуже. Намного хуже.
А о своей маленькой Зое я буду хорошо заботиться.
– Рафаил… м-м-м. – Она на мгновение задумывается. – Наверное, он самый преданный человек, которого ты когда-либо встретишь.
Прекрасно. Для меня это просто великолепное предзнаменование.
– Он хорошо относится к жене, детям. К своей семье. Отказался от всей своей жизни, чтобы вырастить нас после… ну, после всего. И справился, несмотря на серьезные трудности.
Мне не хочется восхищаться этим ублюдком, но я восхищаюсь. Неохотно.
– Тебе восемнадцать, вся жизнь впереди – и вдруг за одну ночь ты становишься отцом для младших? Нет уж, спасибо.
Я качаю головой.
– А еще есть Семен, – продолжает она, нахмурив брови. – Его… сложнее объяснить. С Рафаилом все просто: что видишь, то и получаешь. А Семен другой. Он не показывает эмоции, как остальные. Некоторые говорят, что он вообще ничего не чувствует.
Она умолкает, ее голос становится тише.
– Но это неправда. Неправда.
В том, как она это произносит, есть что-то такое, словно она пытается убедить и саму себя.
– Он женился на девушке, в которую был влюблен с детства. Ее зовут Аня. Это она владеет пекарней. И у нее есть младший брат Стефан. Они вдвоем стали его опекунами.
Я киваю. Разумеется, из досье я все это знаю, но из ее уст история звучит совсем иначе.
– Потом Родион, – продолжает она с улыбкой, и ее голос теплеет. – Он всегда был нашим главным шутником, понимаешь? И постоянно, я серьезно, постоянно попадал в неприятности с Рафаилом.
Она тихо смеется, качая головой.
– Дети Рафаила не смогут выкинуть ничего такого, чего он уже не видел и с чем не справлялся благодаря Родиону.
Я ухмыляюсь. Да, это я прекрасно понимаю.
– Самый младший, наверное, считает себя неуязвимым, да? – спрашиваю я.
Она кивает с понимающей улыбкой. Но всего на мгновение ее лицо меняется. Становится немного печальным.
Она скучает по ним. Я это вижу. Они – почти все, что она когда-либо знала. Весь ее мир.
– И Родион тоже женат, да? – спрашиваю я, смягчив голос.
– Да, – отвечает она, кивая. – Он женился на девушке по имени Эмбер. Это она подсадила меня на любовные романы.
– Любовные романы? – Я приподнимаю бровь. – Тебе нравится их читать?
– Нравится? – Она смеется. – В прошлом году я прочитала двести пятьдесят книг.
– Иисус, Мария и Иосиф. Не думаю, что за всю свою жизнь прочел двести пятьдесят книг, – признаюсь я.
Она снова смеется, и это чертовски очаровательно. Прикрывает рот ладонью, словно пытается сдержаться, ее плечи слегка приподнимаются. Застенчивая. Милая. Мне хочется прижать ее к себе, спрятать под подбородком и поцеловать в нежный висок.
– Что тебе нравится в любовных романах? – спрашиваю я с искренним любопытством.
– Ох… все, – отвечает она, и в ее глазах появляется мечтательное выражение. – Я всегда была неисправимым романтиком.
Полезно знать. Моя малышка любит нежность. А я – дьявол, который вырвал ее из родной страны и увез за море.
– А потом появился я, выхватил тебя из дома и увез из страны, – говорю я с кривой улыбкой. – Но я не жалею. Нет. Я повторил бы это тысячу раз.
Она печально улыбается. Я беру ее за руку.
– В этом есть хоть что-нибудь романтичное? – спрашиваю я, вглядываясь в ее глаза.
Она задумывается. На мгновение опускает взгляд.
– Зависит от того, зачем ты это сделал, – тихо отвечает она, и ее голос слегка дрожит. – Если из гордости, чтобы что-то доказать или просто утереть нос моим братьям… тогда нет. Я бы не назвала это романтичным.
И я знаю ее. Знаю достаточно хорошо, чтобы услышать надежду в ее голосе: надежду на то, что причина была не в этом. После всех ночей в полутемном пабе, после всех наших разговоров… я знаю ее.
Я скажу ей правду.
Господи, я скажу ей правду.
Я откидываюсь на спинку большого дивана, широко расставив ноги, и хлопаю ладонью по правому бедру.
– Иди ко мне, Зоя.
Я произношу это мягко, но это все равно приказ. И я знаю, что она подчинится.
Она медленно поднимается. На ней нет ничего, кроме моей огромной футболки. Волосы растрепаны, местами еще влажные, местами уже высохшие. На прекрасном лице ни капли косметики, кожа слегка порозовела. В широко распахнутых глазах застыл вопрос.
Она нерешительно подходит ко мне.
– Сюда, – говорю я, и она осторожно опускается на краешек моих коленей.
Так не пойдет.
Я обнимаю ее и притягиваю вплотную к себе, пока она не устраивается как следует там, где ей самое место. Пахнет она просто божественно. А на ощупь еще лучше. Я закрываю глаза и вдыхаю ее аромат.
За то, что я сделал, мне гореть в аду. И если отец добьется своего, это случится раньше, чем позже.
Но я не жалею ни об одной гребаной секунде.
– Посмотри на меня, малышка, – шепчу я ей на ухо.
Она поворачивается ко мне. Я обхватываю ее лицо обеими ладонями, мягко, но твердо, и не позволяю отвести взгляд.
– Моя милая, прекрасная девочка, – произношу я едва слышно. – Я был в тюрьме, когда узнал, что ты обручена.
Ее глаза расширяются, губы приоткрываются.
– Я сбежал, Зоя. Сбежал, чтобы найти тебя. Потому что одна мысль о том, что ты будешь принадлежать другому мужчине, что он вообще посмеет считать, будто имеет на тебя право, сводила меня с гребаного ума.
Она сглатывает. Ее глаза блестят.
– Я мог придумать множество способов насолить твоим братьям. Поверь, я перебрал их все. Но я забрал тебя не из-за них.
Я медленно качаю головой.
– Я забрал тебя, потому что ты была моей. Всегда была. И всегда будешь. Я забрал тебя, потому что одна мысль о том, что к тебе прикоснется кто-то другой, заставляла меня хотеть пустить себе пулю в лоб.
Она с трудом сглатывает и едва слышно шепчет: – Я боюсь, Шеймус.
Она дрожит под моими ладонями, пока я держу ее за плечи. Мне ничего не стоит причинить ей боль. Это было бы слишком легко.
Но я не стану. Никогда.
Такие мужчины, как я… мы рано учимся соизмерять свою силу. Я был еще мальчишкой, когда случайно причинил боль одной из сестер, и отец позаботился о том, чтобы подобное больше не повторилось.
Тогда я просто не понимал, насколько силен.
Теперь понимаю.
И чаще всего пользуюсь этой силой. Подчиняю ее своей воле. Защищаю с ее помощью, запугиваю, когда приходится. Но рядом с Зоей… я себя сдерживаю. Она хрупкая – во всех самых прекрасных смыслах.
Отчасти именно это и притянуло меня к ней. Она заставила меня усомниться во всем. Заставила испытать чувства, на которые, как я думал, был неспособен.
Я вообще не думал, что умею чувствовать. Не так. И уж точно не к русской.
Нас растили во взаимной ненависти. И ради блага семьи я соблюдал это правило, как и все остальные. Всегда ради семьи.
Пока не появилась она.
– Я все исправлю, – обещаю я. – Все будет как надо.
Она смотрит на меня снизу вверх и моргает.
Я стискиваю зубы.
– Я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещала, Зоя. Прямо сейчас.
Она серьезно кивает. Больше мы друг другу не лжем. Никогда.
– Теперь ты моя жена. Я твой муж. Если я о чем-то спрошу, то хочу услышать правду. И если спросишь ты, я тоже скажу тебе правду. Ты мне это обещаешь?
Она кивает.
– Я честный человек, Шеймус.
Затем отводит взгляд.
– Была, пока не встретила тебя, – тихо добавляет она. – Ты первый человек, ради которого я лгала.
Я приподнимаю пальцем ее подбородок и заставляю встретиться со мной глазами.
– Почему ты это делала, любимая? – мягко спрашиваю я.
– Иногда я чувствовала себя… в ловушке, – отвечает она. – По крайней мере, мне так казалось. Словно птица в клетке. Мне хотелось хотя бы на мгновение оказаться за пределами семьи. Просто вдохнуть свободно.
Она ненадолго умолкает.
– Я видела, как мои братья женятся, путешествуют, живут. А себя представляла навечно запертой там: маленькая Зоя на кухне, у которой всего несколько друзей и почти ничего нет за пределами семьи.
Она часто моргает, по щекам скользят слезы.
– Но я люблю их, Шеймус.
– Я знаю, – говорю я, притягивая ее к себе.
Целую в лоб, затем во влажные ресницы, ощущая вкус ее слез.
– Я знаю, что ты честная. И знаю, что иногда давление толкает людей на отчаянные поступки. На то, чем они не гордятся. Но эти поступки не определяют тебя.
Возможно, я говорю это ради нас обоих.
– Ты дашь мне это обещание, любимая? Пожалуйста.
Она кивает.
– И я тоже обещаю. Ты спрашиваешь – я отвечаю. Правда за правду.
Я киваю.
– Тогда позволь мне кое о чем спросить.
Я понижаю голос.
– Чего ты боишься?
– Тебя, – шепчет она.
И в этот момент я понимаю: она говорит правду.
– Когда я была с тобой… до того как узнала, кто ты на самом деле… я думала, что ты работаешь на Гробовщика, и уже это было ужасно. Господи, какой же дурой я была.
Я тихо рычу и качаю головой.
– Ай-ай. Больше никогда не говори о себе ничего подобного, слышишь?
Она с трудом сглатывает, кивает и продолжает: – Я никогда… даже за миллион лет… не могла представить, что ты и есть тот самый человек. Тот, кого все боятся.
Теперь слезы свободно текут по ее щекам. Когда она говорит, ее голос срывается, обнажая настоящую, неприкрытую боль.
