Текст книги "Недосягаемый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глаз Маккарти.

Только не таких, как у Шеймуса.

– А ты кто такая? – спрашивает одна из них, оценивающе меня оглядывая.

Она высокая, хотя и не настолько, как Шеймус, но по-своему властная. Я вспоминаю, что он рассказывал о сестрах. Бронвин и Кайла.

Одна милая.

Другая дикая.

– Приятно познакомиться, – говорит высокая, но ее улыбка источает чистый яд. – Как тебе удалось обманом заставить моего брата на тебе жениться?

Что ж, теперь понятно, кто из них милая, а кто дикая.

Бронвин – младшая, с более округлым лицом – вспыхивает румянцем, а Кайла продолжает: – Ты его трахнула, да? Умная девочка. Использовала свое тело, чтобы получить желаемое, верно?

Я вздрагиваю от потрясения. Открываю рот, но не могу произнести ни слова.

– Достаточно, – тихо говорит Бронвин, чьи щеки пылают от смущения.

Но Кайла продолжает кружить вокруг меня.

Наконец я улыбаюсь и обретаю голос.

– А-а. Ты, должно быть, Кайла. Шеймус так хорошо о тебе отзывался.

Она плотно сжимает губы, но пока ничего не отвечает.

Ее одежда кричит о деньгах, власти, безупречности.

Она худая, с головы до ног одетая в сшитые по фигуре дизайнерские вещи. Каждый сантиметр ее тела говорит:Тебе здесь не место.

Ну и пусть.

Пока не место.

Но, блядь, обязательно будет.

– Ты вообще понимаешь, что натворила?

– Что натворила я? – Я медленно моргаю и делаю вдох. – Похоже, мы с тобой совершенно по-разному воспринимаем то, что произошло между мной и Шеймусом.

– Шеймусом? – Она выплевывает его имя, словно яд.

Затем поворачивается к младшей сестре, Бронвин.

– Ты называешь его Шеймусом? Никто за пределами нашей семьи, блядь, не называет его Шеймусом.

– Очевидно, его жена называет, – спокойно отвечаю я, не уступая ей ни шага и расправляя плечи, словно всю жизнь готовилась к этому мгновению.

Не вздрагиваю.

Бронвин лишь улыбается, словно уже решила, чем все это закончится.

– О-о-о, – шепчет она.

– Если бы ты соблаговолила отнестись ко мне немного добрее, – говорю я, не вздрагивая и не сдаваясь, – то могла бы кое-что узнать. Не обязательно устраивать в мою честь семейный праздник, но почему бы для начала не выслушать настоящую историю?

Кайла свирепо смотрит на меня.

– Я знаю, что он нас предал, – с горечью говорит она. – Что забрал женщину из семьи Копыловых. Что отсиживался в своем гребаном доме, а потом вернулся и поставил под угрозу все.

– Правда? – мягко и ровно спрашиваю я, намеренно не отвечая ни на одно обвинение.

Не даю ей ни единого оружия против меня.

Сейчас я не могу рисковать.

Она продолжает медленно кружить, словно хищник.

– Здесь мы проливаем кровь ради семьи. Вступаем в брак ради нее. Убиваем ради нее, – веско произносит она. – Думаешь, теплая киска и твои огромные глаза обеспечили тебе место за этим столом?

Я качаю головой и коротко, сухо смеюсь.

– Я тоже безумно рада знакомству, – говорю ей. – Что касается теплоты моей киски и размера глаз, думаю, это тебе лучше обсудить со своим братом.

Я улыбаюсь – если не присматриваться, выражение можно принять за улыбку. Натянутую и вежливую.

– Интересно, – добавляю я, качая головой. – Шеймус так хорошо о тебе отзывается.

И на краткий миг ее лицо меняется. В глазах что-то вспыхивает.

Возможно, сожаление, печаль.

Она выпрямляется и скрещивает руки на груди.

– Тогда почему бы тебе не рассказать свою версию? – спрашивает она уже тише.

– Конечно, – отвечаю я, пожимая плечами. – Остается надеяться на лучшее.

Я рассказываю все – без лишних подробностей, но честно.

– Мы встретились в пабе. Я влюбилась. Он тоже. Затем Шеймус попал в тюрьму, а я решила, что он исчез навсегда.

Я ненадолго замолкаю, позволяя словам повиснуть в воздухе.

– Пока он был в заключении, мой старший брат договорился о моем браке с другим мужчиной. Похоже, Шеймус не собирался с этим мириться.

Я пожимаю плечами.

– Он сбежал из тюрьмы и пришел за мной, потому что, очевидно, я что-то для него значила.

Их глаза расширяются.

А затем я тихо добавляю: – Вообще-то именно в день моей свадьбы Шеймус убил жениха и занял его место.

Мгновение тишины.

– А теперь мы женаты.

Я одариваю ее милой улыбкой, которая не отражается в глазах.

У нее отвисает челюсть.

– Он сделал что?

– Как это сочетается с твоей версией событий?

Но прежде чем она успевает ответить, воздух в кухне меняется – входит кто-то еще.

У женщины длинные темные волосы с серебряными прядями. Она уже в возрасте, но по-прежнему красива той вечной, материнской красотой. Ее присутствие спокойное, но непреклонное. Она останавливает взгляд на мне и говорит мягким голосом, обернутым бархатом, под которым скрывается сталь: – Кайла, – резко произносит она, и одного ее тона достаточно, чтобы потребовать тишины. – Ты злишься не на Зою. Оставь ее в покое. Пожалуйста, прояви доброту. Если ты озлоблена на собственную жизнь, это не значит, что можно срываться на новой невестке.

Кайла заметно ощетинивается.

Но подчиняется.

Едва-едва.

– Милая девочка, – ласково обращается ко мне женщина, подходя и протягивая руку. – Идем. Ты потрясена. Я приготовлю тебе чай. Прости за такой прием, – добавляет она почти шепотом. – Думаю, если бы ты понимала… Последние несколько дней выдались тяжелыми.

Она умолкает и отводит взгляд, словно сама не знает, как закончить мысль.

– Возможно, когда-нибудь поймешь. А может, и нет. Но давай выпьем чаю, хорошо?

Я медленно киваю, чувствуя, как сжимается горло.

– А вы…?

– Ох, малышка, – тихо смеется она, – я совсем забыла представиться. Жаль, что все произошло именно так. При других обстоятельствах ты бы уже знала, кто я.

Она одаривает меня улыбкой, полной тепла.

– Меня зовут Кейтлин Маккарти, – говорит она так, словно это самая простая вещь на свете. – Я мать Шеймуса. Твоя свекровь. Добро пожаловать.

Она целует меня в обе щеки – мягко, нежно, искренне. Это самый добрый поступок по отношению ко мне с момента приезда в Ирландию, и от одной только нежности я едва не плачу.

Почти.

– А мне она нравится, – подает голос Бронвин, снова заходя на кухню, словно никуда и не исчезала.

Она моложе, в ее ярких глазах пляшет озорство. Лицо округлое, фигура такая же пышная, как у матери, а густые волосы спускаются до самой талии. Она молода, но в глазах читается мудрость.

– Мы все до сих пор не пришли в себя, Зоя, – мягко говорит она, протягивая руку. – Меня зовут Бронвин.

Я пожимаю ее ладонь, и она слегка сжимает мою.

– Мы ожидали совсем не этого. А мой отец… ох. – Она морщится. – Он уже несколько дней в ярости. Только благодаря маме он не взял дом Шеймуса штурмом.

– М-м-м, – со вздохом произносит Кейтлин. – У моего мужа непростой характер.

Она смотрит на меня мягко и с сожалением.

– Но ты сама увидишь. Просто он очень… Как там говорят американцы?Вместе до конца ? – Она улыбается. – Преданный, понимаешь? Всегда защищает своих. Полагаю, у вас с Шеймусом было время… наверстать упущенное?

Она отводит глаза, словно только теперь осознала, что именно сделал ее сын.

Забрал меня.

Привез сюда.

Удерживал у себя.

Словно Чудовище и его Красавица, запертые вдали от мира уже третий день.

Я прочищаю горло.

– Очевидно, у нас было немного времени… наверстать упущенное.

Я оглядываю кухню, нуждаясь в чем-нибудь, что поможет обрести равновесие. Она старая, но, похоже, недавно отремонтированная: хромированные детали сияют, красивая плитка светится в солнечных лучах. Здесь уютно. Пахнет кофе и печеньем.

Прямо сейчас мне хочется и того и другого.

Но взгляд постоянно возвращается к двери.

Я жду его.

Гадаю, как проходит разговор Шеймуса с отцом. Столкнулся ли огонь в его глазах со сталью? Он говорил, что отец – хороший человек, преданный и беспощадный, как Рафаил. Что он неистово любит и без раздумий защищает близких.

Но причинит ли он Шеймусу боль?

Унизит ли его?

О боже.

Дверь открывается, я поднимаю глаза и затаиваю дыхание, надеясь увидеть мужа.

Но это не он.

В комнату входит мужчина. Высокий, широкоплечий, с перекрученными шрамами на костяшках. По шее змеятся татуировки. Голова гладко выбрита, тонкий серебристый шрам с неровными краями пересекает скулу. Чернила спускаются по обеим рукам, словно лозы, а глаза у него цвета оружейной стали.

Увидев меня, он резко останавливается.

Две долгие секунды растягиваются между нами.

– А это еще кто?

– Эш, – напряженно говорит Кейтлин. – Познакомься с Зоей, женой Шеймуса. Зоя, это кузен Шеймуса, Эшленд.

Его челюсть едва заметно дергается, а затем лицо становится непроницаемым.

– Значит, предатель привез домой свою чертову ручную зверушку, – говорит он.

Кайла ухмыляется, явно наслаждаясь происходящим.

Бронвин ахает.

– Нельзя такое говорить. Серьезно, Эш!

Но я уже двигаюсь.

Медленно поднимаюсь, распрямляя позвоночник – позвонок за позвонком.

Осторожно ставлю чашку на стол и упираюсь обеими ладонями в столешницу.

– Следи за своим языком, – произношу я голосом, спокойным, как зимний лед. – Сестры уже оказали мне чудесный прием, знаешь ли.

Я улыбаюсь ему мертвой улыбкой.

Он отвечает короткой, жестокой усмешкой. Наблюдает за мной. Оценивает.

Я ему не доверяю.

Ни капли.

Шеймус женился на мне. Мы принесли клятвы.

Я люблю этого мужчину.

С меня уже достаточно этого холодного приема.

Я киваю Кейтлин.

– Спасибо.

Затем Бронвин.

– Спасибо.

– Но следующий, кто захочет сказать мне какую-нибудь гадость… – Я снова улыбаюсь. – Пусть прикусит язык, пока не наберется смелости повторить ее в присутствии моего мужа.

Кейтлин моргает и медленно откидывается назад.

– Хорошая девочка, – говорит она. – М-м-м. Он сделал достойный выбор, правда? Теперь я понимаю, почему он тебя любит.

И я едва не таю от этих слов.

Потому что никто из них не посмел бы говорить подобное перед Шеймусом.

– Эш, – рявкает Бронвин. – Хватит быть гребаным мудаком.

– Бронвин, – предупреждающе произносит Кейтлин.

Но, судя по всему, она уже проиграла битву со сквернословием в этом доме.

– Это семейный ужин, – пожимает плечами Кайла. – Чего ты ожидала?

– Не гребаного допроса. Дайте ей уже вздохнуть. И она права. Повтори все это перед Шеймусом – и я съем свою чертову шляпу.

Эшленд не двигается. Не моргает. Просто отступает в сторону, качает головой, словно все это не стоит его усилий, и поворачивается, чтобы уйти.

– Прошу прощения, – произношу я тихо, но твердо.

Он останавливается, оглядывается и полностью разворачивается ко мне. Теперь все смотрят на меня, но я не вздрагиваю. Не краснею. Не запинаюсь.

Стою, словно вросла в пол.

– Вы в последний раз назвали своего Шеймуса Маккарти предателем, – говорю я. – Он предан этой семье больше кого бы то ни было. Скоро вы сами увидите, что ему предназначено сделать. К чему он призван.

Больше я ничего не добавляю.

Не могу.

Я и так уже хожу по самому краю. Но никому не позволю проявлять неуважение к моему мужу.

– Вот как? – спокойно бормочет он, словно бросая мне вызов.

Я оскаливаюсь, с шипением втягивая воздух сквозь зубы.

– О моем муже и своем Боссе ты будешь говорить с уважением.

Бронвин и Кейтлин обмениваются многозначительным взглядом.

Я его замечаю.

Чувствую.

Бронвин широко улыбается. Кейтлин, как всегда невозмутимая, доливает себе чай. Эшленд выдыхает, словно тяжесть, повисшая в комнате, стала для него невыносимой, и уходит. Кайла следует за ним по пятам.

Хорошо.

Пусть уходят.

Я выпускаю задержанный воздух.

– Садись, дорогая, – ласково говорит Кейтлин, постукивая по столу, словно подзывает кошку к себе на колени. – Ты хорошо справилась. Как и мой сын, – продолжает она с улыбкой. – Давай решим, что приготовить на ужин.

В комнате густо и сладко пахнет гвоздикой и сахаром. Этот уютный аромат заставляет меня болезненно вспомнить о доме. Чайник снова выпускает пар, а Кейтлин двигается так, словно проделывала все это тысячу раз… потому что так и есть. Она наливает две чашки, будто мы всего лишь две женщины, встретившиеся поболтать после позднего завтрака.

– Тебе с сахаром, Зоя? Или ты из тех пуристов, которым нравится горечь в чашке?

Я моргаю, а затем улыбаюсь.

Не улыбнуться невозможно.

– Две ложки сахара, пожалуйста. Я не пурист. И без молока.

– Хорошая девочка, – говорит она с гордостью. – Я и сыновей такими воспитала, знаешь ли: достаточно сладкими, чтобы убить, и достаточно крепкими, чтобы обжечь.

Она ставит передо мной чашку, а затем пододвигает жестяную коробку с печеньем, словно преподносит дар.

– Давай, попробуй песочное. Оно покупное, но притворимся, будто я изнемогала над ним в этой адской жаре. Я люблю эту кухню, но иногда здесь все, черт возьми, превращается в духовку.

Кухня потрясающая, но жаркая: дерево теплых оттенков, столешницы из черного мрамора и подвешенные медные кастрюли.

Я беру песочное печенье. Вкусное, хотя и не настолько, как пропитанные медом печенья, которые мы с Родионом готовили дома, или воздушные слоеные шедевры Ани.

– Ты готовишь? – спрашивает она, склонив голову набок.

Бриллиант на ее кольце ловит свет. Я опускаю взгляд на свою руку, украшенную лишь тонким золотым обручальным кольцом.

Я еще не привыкла к его присутствию.

– Да, – отвечаю я тише. – И пеку тоже. Мой брат больше всего любит медовик. Дома он стал чем-то вроде моего фирменного блюда.

– Правда? – Ее глаза загораются привычной заинтересованностью. – Боже, я бы с удовольствием попробовала медовик. Не могу сказать, что когда-либо его ела, но очень хочется. Обязательно пустим тебя на кухню.

Она слегка откидывается назад и понижает голос.

– У нас была повариха. Но она ушла. Ее мужу предложили работу слишком далеко отсюда. Им пришло время уехать.

Она ненадолго умолкает.

– Она проработала у нас тридцать лет.

Тридцать лет.

Дольше, чем я живу.

Грудь сжимается.

– Наверное, она знала Шеймуса почти всю его жизнь. Когда я его увижу? – спрашиваю я, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Во взгляде Кейтлин что-то мелькает. Она помешивает почти пустую чашку, словно пытается выиграть время.

– Скоро, милая. Нам пришлось через многое пройти.

– Я понимаю, – отвечаю я, кивая, хотя ее слова выбивают воздух из моих легких. – Но сколько может длиться один разговор?

Она медленно выдыхает.

– Ох, ты бы удивилась. Твой брак с моим сыном поднял огромный переполох.

Она встречается со мной глазами.

И в этот миг я впервые вижу ее по-настоящему.

Силу, скрывающуюся за мягкостью.

Бурю, которую она удерживает.

– Позволь всему немного улечься, Зоя, – ласково говорит она. – Мы еще узнаем тебя получше.

Она наклоняется вперед.

– Обещаю, рядом со мной ты в безопасности. Но держись поближе к моему сыну, хорошо, любимая?

И все же я невольно задаюсь вопросом: А рядом с кем-нибудь еще я в безопасности?

ГЛАВА 21

ГЛАВА 21

ШЕЙМУС

Я стою во внутреннем дворе. Полуденное солнце пробивается между древними камнями, золотые лучи рассекают тишину. Отец привел меня не в кабинет. Он вывел меня наружу, словно я какое-то подношение.

Мои кулаки сжимаются, потому что все это слишком напоминает другое время. Другую версию меня много лет назад, стоящую перед отцом после какого-нибудь идиотского поступка.

Чертовски идиотского.

Я угнал его гоночную машину. Отправился покататься, как самоуверенный маленький ублюдок. Возможно, мне бы все сошло с рук, если бы я не забыл смыть грязь с колес.

А потом стало еще хуже: разъяренный из-за враждующей банды и опьяненный собственным безрассудством, я угнал и одну из их машин.

Одна ошибка легла поверх другой.

Но это? То, что я сделал сейчас?

Не подростковый порыв.

Нет.

Это было хладнокровно.

Преднамеренно.

Это была война.

Я забрал Зою Копылову и убил ее жениха.

Протащил хаос через наши ворота и высадил посреди сада.

Голос отца рассекает тишину.

– Ты нарушил гребаный кодекс, Шеймус. О чем ты, блядь, думал?

Он дрожит от ярости, горя и тяжести предательства.

– Ты забрал ее. Прикоснулся к ней. Выбрал ее.

Пауза.

Вдох.

– Копылову.

Я сохраняю лицо неподвижным, непроницаемым, хотя грудь раскалывается надвое.

– Она не враг.

Его глаза вспыхивают.

– Вот как? Тогда враг – ты.

Слова ударяют, словно молоток судьи.

Окончательный приговор.

– Из-за тебя этот синдикат разваливается на части. Из-за всего этого. Ты спишь – в буквальном смысле спишь – с врагом.

Он вскидывает руку и начинает расхаживать, как всегда, когда балансирует на грани потери контроля. Голос становится громче.

– Наша семья вот-вот рухнет. Из-за этого меня могут изгнать. Убить.

– Мне нужно, чтобы ты мне доверился, – говорю я.

Слова не дрожат.

Они вибрируют от угрозы.

От убежденности и правды.

Перед глазами вспыхивает кабинет: пыльные книги, потрескавшаяся кожа, запах застоявшегося сигарного дыма. Я вспоминаю, каково это – когда тебя называют безрассудным.

Когда наказывают.

Но я больше не тот мальчишка.

– Я уже говорил и повторю снова. Твой друг, твой любимчик Брэнсон? Он гребаный предатель.

Мои слова – заряженный пистолет.

Его челюсть напрягается, взгляд впивается в мой.

– Ты уже это говорил, – выплевывает он. – Ты не знаешь, насколько он предан. Не знаешь, что он сделал для этой семьи.

– Тогда почему я не знаю? – спрашиваю я, пожав одним плечом. – Почему меня, человека, который должен унаследовать этот трон, держали в неведении?

Он презрительно фыркает.

– Ревность, – говорит он, указывая на меня пальцем, словно накладывает проклятие. – Вот что тобой движет.

Но это неправда.

Я медленно качаю головой.

– Нет. Ирландский синдикат раскалывается не потому, что я женился на Копыловой. Он раскалывается из-за Брэнсона.

Но отец этого не видит.

Пока нет.

Возможно, не увидит никогда.

Потому что Брэнсон появился, когда я был слишком молод. Слишком импульсивен.

И с тех пор отец ни разу не усомнился в нем.

Моему отцу всегда было трудно выпускать контроль из рук. Он впустил в свой круг лишь одного друга – только одного, – потому что тот доказал свою надежность. В глазах отца преданность значит все.

И сейчас, стоя напротив меня, он так же непоколебим, как окружающие нас каменные колонны.

– Мне стыдно за тебя, – говорит он, качая головой.

Слова обжигают.

Жалят.

Удар острее любого клинка. Острее любого удара, который я получал по ребрам или челюсти. Во рту появляется вкус желчи, и я проглатываю ее, словно яд.

– Мне нужно, чтобы ты мне поверил, – повторяю я уже мягче, почти умоляя.

Он наклоняется ко мне.

Его шепот страшнее любой угрозы.

– Ты убил ее жениха, Шеймус. Они придут за твоей кровью, сын.

Я качаю головой.

– Только если я не сумею им помешать.

Дыхание выравнивается, становится спокойным. Каждый преподанный им урок, каждый оставленный им шрам – я воспользуюсь всем.

Превращу их в броню.

Я знаю, что Зою держат в безопасном месте.

Молюсь, чтобы это было так.

Где-то поблизости. Я убеждаю себя, что рядом с ней, возможно, моя мать. Может быть, Бронвин. Две женщины с сердцами из железа и золота. Они защитят ее, пока меня нет, оградят от остальных.

Но я женился не на незнакомке. Не на случайной женщине, которую утащил с улицы.

Ее воспитал сам Рафаил Копылов. Она умеет выживать под обстрелом.

Ее выковали в огне.

И все же… я ненавижу это.

Ненавижу боль разлуки.

Я не чувствовал себя так уже много лет. С тех пор, как в последний раз совершил безрассудный, отчаянный поступок. Годами я полз обратно, пытаясь вернуть расположение отца. Восстанавливал разрушенный мост его доверия – один мучительный кирпич за другим.

И вот я снова здесь.

Его телефон издает сигнал, и он опускает взгляд на экран.

– Твоя мать говорит, что пора ужинать, – отрывисто произносит он.

В его глазах вспыхивает раздражение. Вероятно, не на меня, а на нее.

А может, на нас обоих.

Полагаю, она зовет его.

Я поднимаюсь, резко выдыхаю и киваю.

Безмолвная передышка.

Возможность вдохнуть.

Спасение.

Сегодня ужин рано. Обычно мы не едим в это время.

Что-то не так.

Я знаю, наш разговор далеко не окончен.

Но все равно воспользуюсь паузой.

– Я пойду.

– Ага, пойдешь. И будешь хорошо себя вести при матери.

Он бросает слова как приказ. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему.

– Я больше не ребенок.

Впервые мы встречаемся как равные. Я смотрю на него сверху вниз и понимаю…

Он ниже, чем я помню.

Время что-то у него отняло. Он по-прежнему силен, все еще сложен как солдат, которым когда-то был. По-прежнему тренируется, поднимает тяжести и несет на плечах груз прошлого.

Но я вырос. Я в самом расцвете сил.

И он понимает, что теперь не сможет меня одолеть.

Я вижу это в его глазах – мимолетный проблеск чего-то похожего на страх.

– Папа, – тихо говорю я. – Пожалуйста. Доверься мне.

Его челюсть намертво сжимается, взгляд впивается в мой.

– Ты не оставил мне выбора.

– Знаю, – шепчу я, отпуская его запястье.

– Пойдем ужинать.

Я прохожу мимо него и переступаю порог. Чувствую спиной его тяжелый взгляд.

Но сейчас у меня другие приоритеты.

Мне нужно вернуться к Зое.

Я не позволю удару обрушиться.

Не сегодня.

Но сегодня пришло время позвонить Матвею Копылову.