Текст книги "Недосягаемый (ЛП)"

Автор книги: Джейн Генри

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 18

ГЛАВА 18

ЗОЯ

Я должна пошевелиться, хочу пошевелиться, но руки и ноги обмякли. Стали желейными. Эхо этого звука приковало меня к месту.

Зато он движется – стремительно, в одно мгновение вскакивает с кровати. Выставленный в мою сторону палец напоминает предупредительный выстрел. Глаза пылают.

– Оставайся на месте, Зоя. Ты меня слышишь? Я, блядь, не шучу.

Это не голос моего любовника, который я знаю. Не тот хриплый голос, что касается моей кожи, умоляет, шепчет и ругается, когда он внутри меня.

Нет, передо мной командир.

Тот, кого боятся. Тот, о ком шепчутся, думая, что он не слышит.

Но я его не боюсь. Никогда не боялась. Потому что точно знаю, кто он. И на что пойдет ради моей защиты.

Я с трудом сглатываю и киваю. В горле пересохло, но голос звучит уверенно.

– Я умею обращаться с оружием.

– Ты, блядь, меня слышала! – рявкает он. – Оставайся здесь!

Раньше он никогда не повышал на меня голос. Во всяком случае, не так. Я смотрю на него широко распахнутыми глазами. Никогда еще не видела его таким.

Собранным. Свирепым. Пугающим в своей любви.

– Да, сэр, – шепчу я.

А потом он натягивает боксеры так легко, словно это пустяк. Не понимаю, как ему удается двигаться настолько быстро.

Уже через секунду он распахивает ящик прикроватной тумбочки и достает самый огромный гребаный пистолет, какой я только видела. А я разбираюсь в оружии. Благодаря братьям, благодаря Рафаилу Копылову, мне доводилось видеть целый арсенал.

Полуавтоматический. Гладкий. Беспощадный. Он заряжает его, передергивает затвор, а затем берет так естественно, словно оружие – продолжение его руки. После этого стремительно выходит и запирает за собой дверь. Один щелчок, второй, третий. Затем раздается механический гул. На окна с грохотом опускаются решетки.

Он запер меня в гребаной крепости.

Теперь я окончательно проснулась. Резко сажусь в кровати. Сердце бешено колотится, каждый нерв кричит об опасности. Адреналин так стремительно ударяет в кровь, что меня едва не тошнит.

Я натягиваю одеяло, прикрывая тело, словно смогу спрятаться от того, что приближается. Кто там? Моя семья пришла меня забрать? Его семья? Или, что еще хуже, враг?

И тут я слышу его голос – острый, как лезвие.

– Кто там, блядь?

Входная дверь со скрипом открывается.

Еще один громкий звук.

Грубый голос откуда-то издалека.

А затем тишина.

Больше ничего.

Неизвестность убивает меня. С ним все хорошо?

Я оглядываю комнату и замечаю ящик. Мне что-нибудь нужно. Я должна быть готова.

Вот.

Он оставил мне оружие – жест, без слов говорящий обо всем. Доверие. Готовность. Защита.

Я беру пистолет и проверяю. Он заряжен и снят с предохранителя.

Это оружие не предназначено для предупреждений.

Оно должно убивать.

Я знаю, на что оно способно. Видела, что такие пули делают с человеком. Они разрывают плоть и превращают внутренние органы в месиво. Я держу пистолет ровно. Пусть мои ладони маленькие, но благодаря Рафаилу я точно знаю, что, блядь, делаю.

Я жду. Минуты тянутся мучительно медленно. Снова голоса. Проходит еще минута. По-прежнему ничего.

Семя Шеймуса все еще вытекает из меня, скользит между бедер и пропитывает простыни. Грудь покраснела, на ней остались его отметины. Я до сих пор ощущаю каждое прикосновение.

В том, как он взял меня, не было ни сомнений, ни вопросов.

Он действительно меня любит. Доказал это каждым сантиметром своего тела. Каждым поцелуем. Каждым рыком и каждым нежным движением.

Теперь я должна ему довериться.

Мой милый, дикий мужчина.

Мое прекрасное, сломленное чудовище.

С ним все должно быть хорошо.

Я крепче стискиваю пистолет. Он велел мне оставаться здесь. Ждать. И я хочу послушаться. Господи, как же хочу.

Но что, если… что, если он ранен? Что, если этот…

Нет. Я не могу об этом думать.

Но что, если его кто-то схватил, а я просто сижу здесь с оружием в руках и ничего не делаю?

Я подбегаю к окну. Солнечный свет прорезается сквозь решетки. Снаружи лишь деревья – больше я ничего не вижу.

Не уверена, что смогла бы выбраться, даже если бы захотела.

И я начинаю подумывать о неповиновении. Наказание меня не особенно пугает, но, Господи, я не хочу, чтобы он мной расстроился.

Я не знаю, что он сделает, если я ослушаюсь. И, если честно, не хочу знать. Мне нравится доставлять ему удовольствие. Мне необходимо его радовать. Эта складка между бровей, когда он волнуется, просто меня убивает. Я сделала бы что угодно, лишь бы разгладить ее.

Я хочу его.

Он мне нужен.

Но если его кто-то схватил…

И тут я слышу.

Снова голоса.

Один из них принадлежит ему.

Я шумно выдыхаю, а облегчение обрушивается с такой силой, что я едва не роняю пистолет. Прижимаюсь лбом к прохладной стене и позволяю себе прочувствовать его.

С ним все хорошо.

Он жив.

Я натягиваю одну из его рубашек и трусики – как раз вовремя. За дверью раздаются шаги.

Он открывает дверь.

А затем замечает меня у окна – одетую, с крепко зажатым обеими руками пистолетом.

Он поднимает ладонь.

– Спокойно, малышка. Опусти оружие. Опасности нет. Уже нет. Положи его, Зоя.

Я киваю и осторожно кладу пистолет на его шкаф.

– Вот и хорошо, малышка.

Я неуверенно подхожу к нему, пытаясь заглянуть через плечо, но он слишком чертовски огромный.

– Я боялась за тебя, – шепчу я, чувствуя, как глаза начинает щипать от слез.

Он занимает собой весь дверной проем – широкая стена защиты, из-за которой я не вижу того, кто находится позади.

– Все хорошо, – говорит он, но голос противоречит словам.

В его глазах клубится тревога, словно он едва сдерживает бурю.

– Все хорошо. Пока, – поправляется он. – Иисус, Мария и Иосиф. Это мой друг.

Он подходит ко мне, напряженный, и, бросив через плечо полный угрозы взгляд, рычит: – Оставайся там. Моя жена не одета. Ты не увидишь ее в таком виде.

Затем громче и жестче: – Стой, блядь, где стоишь, иначе я разнесу твои гребаные яйца в клочья.

– Полегче, Маккарти. Господи, – отзывается другой голос, грубый и чуть выше, чем у Шеймуса.

– Давай тебя оденем, – говорит Шеймус так, будто ничего особенного не происходит.

Но я слышу это в его голосе: будь его воля, он закутал бы меня с головы до ног, спрятав каждый сантиметр тела.

Забавно, ведь сам он почти голый. Я бросаю на него взгляд.

– Ты разгуливаешь в одних боксерах.

– Зоя, – произносит он с густым предостережением в голосе, словно протаскивает мое имя по раскаленным углям.

И даже сейчас… даже когда воздух звенит от напряжения, мое сердце начинает биться быстрее. Мне нравится, когда он так со мной разговаривает – строго и собственнически. Рядом с ним я чувствую себя маленькой.

Защищенной.

Желанной.

Я беру легинсы и натягиваю их. Бросаю на Шеймуса взгляд. Он наблюдает за мной, прищурившись, словно пытается понять, надела ли я бюстгальтер.

Моя грудь слишком маленькая, чтобы это имело значение.

– Меня никто не увидит, – бормочу я, хватая толстовку.

– Надень мою, – твердо велит он, натягивая джинсы.

Я уже открываю рот, чтобы ему съязвить, возможно, сказать что-нибудь колкое о том, что он и сам ходит полуголым, но тут же закрываю.

Наверное, сейчас не время.

– Хорошая девочка, – бормочет он, и, черт возьми, мне нравится, как он раскатывает «р». – Идем знакомиться с моим лучшим другом.

Я иду за ним в гостиную. За столом сидит крупный мужчина со светло-каштановыми волосами, завивающимися на концах, и карими глазами, в которых пляшет что-то непонятное. Телосложением он похож на Шеймуса – широкоплечий, внушительный. На нем выцветшая майка и потертые джинсы. Мускулистые руки покрыты татуировками. Он выглядит суровым, но смотрит на меня с неожиданной теплотой.

– Мой кузен Колм, – представляет его Шеймус. – Колм.

Произнося имя, он слегка вскидывает подбородок, и в этом слове звучит гордость.

– Моя жена Зоя.

– Очень рад познакомиться, Зоя, – говорит Колм и почтительно кивает.

– Я тоже рада, – мягко отвечаю я. – Я как раз собиралась приготовить Шеймусу завтрак. Вы голодны?

Я все еще стою.

– Зоя. Сядь, – рявкает Шеймус.

Я сажусь не раздумывая, сложив руки на коленях. Глаза Колма искрятся, словно он прекрасно знает, каков Шеймус, и понимает, что именно мне еще предстоит о нем узнать.

По всей видимости, порядки Шеймуса ему хорошо знакомы.

Шеймус накрывает мою ладонь своей, гораздо большей.

– Я знаю, красавица. И обещаю, у тебя еще будет возможность. Но сейчас я хочу, чтобы ты сидела.

Его голос низкий и оберегающий, но не снисходительный. Он не обращается со мной как с ребенком.

Он меня защищает.

Это разные вещи.

– Итак, ангел, – говорит Шеймус, – Колм пришел рассказать, что происходит.

– Думаю, если бы не твоя мать, отец уже взял бы этот чертов замок штурмом, – добавляет Колм, наполовину шутливо, наполовину серьезно.

Шеймус выдыхает и поворачивается ко мне.

– Моя мама умеет смягчить отца так, как никто другой. Хотя бы немного.

– Думаю, твой отец подозревает, что что-то происходит, – говорит Колм. – Но тебе придется многое объяснить, верно?

– Нет, – тихо, но окончательно отвечает Шеймус. – Мне почти не перед кем объясняться. А вот работы у меня действительно много.

Он поворачивается ко мне и неотрывно смотрит в глаза.

– Я не стану извиняться за то, что забрал Зою. Она моя. Принадлежит мне. Другой не будет.

Колм улыбается и один раз кивает.

– Хорошо.

Это так на него похоже.

Так по-шеймусовски.

– Я намерен оставаться здесь с женой столько, сколько смогу, – спокойно и решительно говорит Шеймус. – А когда придет время… когда мне придется уйти, я уйду. Думаю, у нас есть еще как минимум одна ночь.

Колм морщится.

– Наверное, мать уговорила отца дать тебе эту ночь, да? Брэнсон пока ушел.

– В жопу Брэнсона, – рычит Шеймус.

Господи. Я вспоминаю рассказанную им сказку о короле и его доверенном советнике, который пытался захватить трон.

Я точно знаю, кто такой Брэнсон.

Колм выдерживает взгляд Шеймуса, даже не вздрогнув.

– Пора, – говорит он.

Шеймус не моргает, но что-то внутри него сдается – нечто тихое, истонченное до предела. Тяжесть и усталость проступают на его лице.

– Я так и думал, – отвечает он.

В этих словах нет желания бороться, но нет и капитуляции. Только неизбежность. Взгляд Колма снова скользит ко мне – острый и холодный, но не враждебный. Он оценивает меня, просчитывает, во что им обойдется мое происхождение и сколько всего я уже успела изменить.

– Они знают, – говорит Колм. – Или скоро узнают. Когда ты забрал ее, то все ясно дал понять.

– Ага, – отвечает Шеймус.

Никаких извинений.

Просто факт.

– Тогда действуй на опережение, Шеймус. Покажись им, прежде чем они начнут вышибать двери. Ты знаешь, как все устроено.

Его голос становится ниже, серьезнее, словно сила притяжения в комнате внезапно увеличилась.

– Ты знаешь своего отца. И потеряешь последние крохи его снисхождения, если не начнешь действовать сейчас.

Шеймус отвечает не сразу. Его челюсть намертво сжимается, а знакомое подергивание щеки выдает напряжение. Он смотрит на Колма так, словно не знает, поблагодарить его или что-нибудь разбить.

Наконец один раз кивает.

– Завтра мы поедем.

Мое сердце сбивается с ритма.

Завтра.

Теперь это не просто нависающая над нами возможность.

Это обещание.

План.

Мы покидаем этот маленький уголок украденного покоя. Идем прямо в огонь, в самое сердце ожидающих нас ярости и осуждения. Что мы обнаружим по другую сторону, я даже представить не могу.

Возможно, разлуку.

Или нечто хуже.

Колм выдыхает, и теперь в нем появляется что-то более мягкое. Он поворачивается ко мне и кивает.

– Рад был познакомиться, любимая, – говорит он с неожиданной теплотой.

А затем уходит, резко развернувшись и выскользнув за дверь без единого слова.

За ним щелкает замок, а Шеймус уже закрывает засов. Он прижимается лбом к дверной раме, дыша тихо и неровно.

– Блядь, – бормочет он.

Я жду… позволяя тишине разрастаться вокруг нас.

Когда он наконец поворачивается ко мне, в его глазах все та же усталость. Но они по-прежнему живые.

Все еще пылают ради меня, даже когда все остальное в нем, кажется, начинает трескаться.

– Иди ко мне, ангел, – нежно произносит он.

И я иду.

Шагаю в его объятия так, словно всегда им принадлежала. Он обнимает меня, и я прижимаюсь лицом к его груди. Подхожу ему идеально.

Словно нас высекли именно для этого.

Создали друг для друга в мире, который хочет нас разлучить.

– Послушай, Шеймус, – шепчу я. – Мы ведь переживем это, правда?

– Конечно, переживем, – сразу отвечает он, словно поражение даже невозможно представить.

В его голосе вспыхивает тот огонь, которому я научилась доверять.

– Тогда давай покончим с этим. Мы знаем, что нужно делать.

Он слегка отстраняется, чтобы видеть мое лицо. Его взгляд проникает в самую глубину, ищет нечто большее, чем простое согласие. Ему нужна моя вера. Он поднимает руку и проводит костяшкой пальца под моим подбородком – так нежно, что становится больно.

– Скажи мне, – просит он. – Скажи, что, по-твоему, нам следует сделать.

Теперь в нем есть нечто обнаженное, беззащитное. Словно этот миг, это приглашение стать ему равной обходится дороже крови. Словно позволить мне нести хотя бы малую часть его бремени – самое сокровенное, что он когда-либо делал.

И я это чувствую.

Господи, как же я это чувствую.

Я сглатываю, не отрывая от него глаз.

– Нам нужно завести ребенка.

Его глаза расширяются, словно я только что вложила ему в ладони звезду. Потрясение раскалывает его изнутри, но это не страх.

Нет, нечто более нежное.

Возможно, надежда.

Изумление.

– Нужно, правда? – произносит он едва слышно.

Я киваю.

– Даже твой отец… даже мой брат. Они не смогут с этим спорить. Если мы объединим наши семьи…

– Верно, – перебивает он, и в нем разгорается искра. – Я знаю. Ребенок, – повторяет он, словно все еще примеряет это слово. – Никогда не думал, что захочу детей. Никогда особенно не любил младенцев… Но с тобой, дорогая…

Он умолкает и качает головой, словно сам не может поверить, куда привело его собственное сердце.

– Да, – тихо говорю я. – Ребенок. Я знаю, что это не решит всех проблем. Знаю, что нам предстоит. Будет опасно. Жестоко.

Я провожу большим пальцем вдоль его подбородка, ощущая горячую шершавость щетины, тепло его кожи. Он перехватывает мою руку, целует большой палец, а затем кладет обе ладони мне на бедра, словно ищет во мне опору.

– Нужно, – соглашается он. – Нам предстоит столкнуться с гневом моей семьи. С Брэнсоном. И с тем, что решит твой брат.

– Моя семья… Я тяну время. Пока они считают, что я в безопасности… они не нанесут удар. Пока нет.

Он медленно кивает.

– Я знаю, что ты в это веришь.

– А ты нет.

– Я не могу.

И я его понимаю. Он не умеет просто верить, ведь всю жизнь знал лишь предательство и борьбу за выживание. Надежда – не та роскошь, которой он способен доверять.

Над нами раздается такой громкий и внезапный удар грома, что меня буквально подбрасывает. Я вздрагиваю.

Он низко смеется и крепче прижимает меня к себе.

– Это всего лишь гром, детка, – бормочет он мне в волосы.

– Я знаю, – отвечаю я, но едва слова слетают с губ, как молния снова рассекает небо, так близко, словно вот-вот сорвет с дома крышу. – Просто кажется… что гроза совсем рядом.

– Она и есть рядом, – произносит он, окидывая взглядом оконное стекло.

Снаружи небо потемнело, густые грозовые тучи поглотили свет. А потом начинается дождь – резкий, внезапный, беспощадный. Он хлещет по стеклам, словно пытается когтями прорваться внутрь.

– Хорошо, – говорит Шеймус скорее себе, чем мне, и кажется довольным. – Возможно, электричество отключится. Зато гроза даст нам немного времени.

Он поворачивается, и мягкий свет лампы отражается в его глазах. Снова появляется этот блеск. Лукавая, порочная искра прячется в улыбке, словно тайна, известная лишь мне.

Воплощенный дьявол, улыбающийся только для меня.

– Люди моего отца не любят дождь.

– Хорошо, – повторяю я, отвечая ему собственной улыбкой.

Моя улыбка медленнее, теплее и чуть опаснее.

– Значит, у нас будет еще немного времени вдвоем.

– Ага, – рокочет он, наклоняясь и касаясь губами моей щеки.

В этом жесте больше собственничества, чем нежности.

– Немного времени, чтобы сделать этого ребенка.

Низко в животе разливается тяжелый жар, медленный и густой, словно мед по горячей коже. Я без колебаний отвечаю на его улыбку.

– Ага, – шепчу я, произнося слово так, как ему нравится: мягко, с ирландским выговором и оттенком чего-то большего, чем простая нежность.

Он хрипло смеется, и этот звук пробуждает в моей груди нечто первобытное.

– Но сначала, – говорит он, отступая ровно настолько, чтобы бросить на меня многозначительный взгляд, – давай поедим. Я умираю с голоду. На этот раз позволь мне приготовить тебе еду.

Он предлагает это с чрезмерным воодушевлением, словно пытается что-то доказать. Да, в этом есть забота, но еще и озорство.

Я стараюсь, Господи, как же стараюсь не поморщиться. Но лицо меня выдает, и он все замечает.

Шеймус запрокидывает голову и смеется. По-настоящему – глубоко, звучно, без всяких ограничений. Его смех наполняет комнату и согревает воздух.

– Ну же. Ты ведь можешь меня научить? Просто немного отдохни, любимая. Я способен сварить макароны. Кто вообще может испортить макароны?

– Действительно, кто? – бормочу я себе под нос с ухмылкой.

Когда он поворачивается к кухне, я шлепаю его по заднице. Он вскрикивает и улыбается как безумец.

Шеймус достает пачку макарон какой-то неизвестной марки, которую я никогда раньше не видела, бросает их в кастрюлю и ставит вариться.

Через пять минут начинается хаос.

Каким-то образом он умудряется их сжечь. Я даже не понимаю как. В одну минуту вода спокойно кипит, как ей и положено, а в следующую уже воет пожарная сигнализация. И прямо посреди этого безумия он хватает меня и целует так, словно наступает конец света, а наша еда вовсе не испорчена.

Я сгибаюсь пополам от неудержимого смеха и едва могу дышать. Я чуть не описалась от выражения полного недоумения на его лице, когда он стоит с деревянной ложкой в руке, словно она его предала.

– Какого черта я сделал не так? – спрашивает он, проводя рукой по волосам.

– Отвлекся на свою новую жену, – хихикаю я, все еще пытаясь отдышаться.

Он стонет, словно молча страдающий мученик.

– Ладно. Давай договоримся. Ты всегда готовишь, а я убираю, ага?

– Мне нравится эта сделка, – отвечаю я с лукавой улыбкой.

Он открывает бутылку красного вина – темного и, скорее всего, дорогого – и разливает нам по бокалу. Я роюсь в шкафчиках, нахожу в холодильнике немного мяса, банку томатов и головку чеснока, которая едва подает признаки жизни.

Все необходимое.

Через несколько минут кухня наполняется густым ароматом лука, обжаренного на сливочном масле, и говядины, подрумянивающейся с травами и свежемолотым перцем.

– Простая еда – самая вкусная, – говорю я, помешивая соус.

– Так и есть, – соглашается он, глядя на меня так, словно я сотворила съедобное чудо.

Я нахожу в холодильнике хрустящий батон, намазываю его чесноком и сливочным маслом, посыпаю травами и отправляю под гриль, пока хлеб не становится золотистым, хрустящим и идеальным.

– Выглядит невероятно, – говорит он с широко распахнутыми от благоговения глазами. – Забудь о детях. Может, тебе стоит просто готовить для меня, любимая.

Я смеюсь, но под смехом остается нечто маленькое и тихое, что никак не желает исчезать.

– Я слышала истории о Кинане Маккарти, – тихо говорю я, не глядя на него. – Надеюсь, ты сказал правду и твоя мать действительно способна его смягчить.

– Мой отец не плохой человек, Зоя, – отвечает он, откладывая вилку. – Мы ведь уже говорили об этом, ага? Его проблема со мной… в том, что он прислушивается к советам лучшего друга.

– Зачем ему это делать? – спрашиваю я, чувствуя, как в голос пробирается раздражение. – Ты кажешься надежным.

– Я и есть надежный. Но я не манипулятор. А его друг – манипулятор. В этом разница.

– Логично, – бормочу я. – Хорошо, что Рафаилу никогда не приходилось иметь дело с чем-то подобным.

– Мой отец уже стар. Устал. Он много лет правил семьей. Но когда друг пообещал ему королевство, отец проглотил наживку.

– Я понимаю, – отвечаю я.

И это правда. Я чувствую, как старики продолжают мечтать о коронах, даже когда у них уже дрожат руки.

Он ест сосредоточенно, словно обдумывает что-то между каждым кусочком. Но, когда мы разговариваем, все его внимание принадлежит мне. Он откладывает приборы, оживленно жестикулирует и рассказывает истории о своей юности, о летних днях в Белфасте и семейных ужинах. О преданности и потерях. В ответ я делюсь своими воспоминаниями – частицами себя, которые никогда никому не отдавала.

Каким-то образом мы подходим друг другу.

– Мы на удивление хорошо друг другу подходим, правда? – спрашивает он с задумчивой улыбкой.

– Определенно.

– Осталось только убедить в этом наши семьи.

– Не сказал бы, что это единственная наша проблема, – вздыхает он, потирая затылок. – Но самая большая – точно, да?

– Не знаю, – отвечаю я, вставая из-за стола и собирая посуду.

Я пока не смотрю ему в глаза. Подхожу к раковине, и звяканье тарелок о нержавеющую сталь заполняет тишину между нами.

А затем мои губы сами собой растягиваются в острой, дразнящей усмешке. Я оглядываюсь через плечо как раз вовремя, чтобы поймать его взгляд.

– Мне кажется, наша самая большая проблема в том, что мой муж считает, будто умеет готовить.

Я даже не успеваю закончить фразу, а он уже рядом. Его руки обвиваются вокруг моей талии – горячие и невероятно крепкие. Я разражаюсь диким, безудержным смехом, задыхаюсь, когда он прижимает меня телом к столешнице. Его пальцы находят мои бока и безжалостно щекочут, пока я не начинаю извиваться и хватать ртом воздух.

А затем он целует меня прямо в изгиб шеи, где щетина царапает и обжигает кожу именно так, как мне нравится. Клянусь, я чувствую, как он вдыхает мой запах, словно я нечто жизненно важное.

Словно единственный воздух, который ему нужен.

– Ну и огонь же ты, – бормочет он мне в кожу измученным желанием голосом.

– Оставь чертову посуду, – продолжает он, и в его словах пылает жар. – Думаю, настоящая проблема в том, что моя жена до сих пор не научилась мне подчиняться.

Дыхание непроизвольно застревает в горле. Все тело вибрирует в ответ.

– Хорошо, – шепчу я.

Не знаю, именно ли это он хочет услышать или собирается еще немного со мной поиграть, растянуть удовольствие, как всегда.

– Разве так следует отвечать? – бормочет он.

Одна его рука скользит ниже, пальцы впиваются в мою задницу и сжимают ее, словно она принадлежит ему.

– Да, сэр.

Он поднимает меня так легко, будто я ничего не вешу, разворачивает и усаживает на столешницу. Холодный гранит касается бедер, но сам Шеймус пылает. Он наклоняется и прижимается лбом к моему.

И его голос…

Господи, как же я люблю его голос.

– Скажи еще раз, Зоя.

– Шеймус, – выдыхаю я.

Это больше похоже на всхлип, чем на имя. Но он просил не об этом. И хочет не этого.

– Да, сэр, – повторяю я уже увереннее.

Мои веки опускаются, когда его губы накрывают мои. Затем он целует щеку. Самые нежные части моего тела. Целует как изголодавшийся мужчина, словно каждым прикосновением губ запоминает мои очертания. Поклоняется мне, словно я редкая и священная драгоценность.

– Осталась одна ночь, – тихо, но решительно говорит он, будто оборачивает клятву сталью. – Давай используем ее. Сделаем все возможное, чтобы объединить наши семьи.

Он целует меня так, словно время не уходит. Словно мы не стоим на пороге чего-то ужасного. Словно это не канун войны, а мы не балансируем на краю пропасти, всего в одном шаге от гибели.

Наши жизни – его и моя – балансируют на острие клинка.

И все же он обращается со мной благоговейно, словно я его убежище в охваченном огнем мире.

Его губы опускаются ниже. К плечу. К верхней части груди. К соску. К животу. Каждый поцелуй – благословение.

Я отвечаю лишь дрожащими пальцами, стискивающими его рубашку, и прерывистым дыханием, вырывающимся судорожными толчками.

– Иди в спальню, дорогая, – говорит он, и теперь его голос становится темнее, густеет от той самой властности, от которой у меня подкашиваются колени. – Доведи себя до грани. Скользни пальцами между бедер. Но не кончай. Не раньше, чем я приду.

– Но я убираю кухню, – неуверенно возражаю я.

Мне нравится слегка его провоцировать.

Он наклоняется, и голос обволакивает мое ухо, словно дым.

– Это больше не твоя обязанность, и ты это знаешь.

Я киваю и с трудом сглатываю.

– Да, сэр.

– А если ты заставишь себя кончить до того, как я приду, Зоя… – Его голос опускается еще ниже.

Темный. Греховный. Полный обещаний, которые, как мне кажется, я хочу заставить его исполнить.

– Я выпорю тебя ремнем, прежде чем трахну.

Слова обжигают. Клеймят меня. Жар молнией взлетает по позвоночнику. Меня никогда не пороли ремнем. Но то, как он произносит это – собственнически, уверенно, властно, – заставляет все тело напрячься от желания ослушаться.

Просто чтобы узнать, каково это.

– Да, сэр, – шепчу я совершенно искренне.

И делаю в точности то, что он велел.

Иду в спальню, снимаю одежду и ложусь на кровать. Простыни прохладные подо мной, а кожа уже пылает от желания. Я обнажена, изнываю, каждый нерв натянут до предела. Скользнув рукой между бедер, я ахаю.

Я насквозь мокрая.

Скользкая.

Набухшая.

Изголодавшаяся.

Я думаю о нем. О его руках. Голосе. Весе его тела, прижимающего меня к постели.

О его ремне.

Я все ближе, гонюсь за краем, пока не оказываюсь прямо там – на самом обрыве.

Хочу ли я сорваться? Хочу ли испытать его, спровоцировать обещанное наказание? Познать вкус его ярости?

Нет.

Пока нет.

Где же он?

Шейму-у-ус…

Я убираю руку, и тело дрожит. Каждый нерв пылает от отчаянного желания. Я лежу, вслушиваясь. Звякает посуда. Шумит вода. Из кухни доносится его голос.

Сердце подпрыгивает, но он всего лишь разговаривает по телефону.

Раздраженная, я переворачиваюсь на бок. Снова прикасаюсь к себе, пальцы входят в быстрый, глубокий, сокрушительный ритм. Второй рукой стискиваю грудь, сжимаю и оттягиваю сосок, пытаясь удержаться.

Думаю о ремне.

О его тяжести.

О коже.

О хлопке по телу.

И в тот же миг срываюсь.

Я кончаю мощно.

Слишком мощно.

Тело дергается, содрогаясь от одной волны за другой, и они никак не прекращаются. Я пытаюсь. Клянусь, я пытаюсь остановиться.

Но не могу.

И тут я вижу его.

Он стоит в дверном проеме.

Руки скрещены на груди, глаза темные, непроницаемые и опасные.

– Ты этого не сделала, – рычит он.

– Я… – начинаю я, но слова умирают в горле.

– Скажи мне, что ты не ослушалась и не заставила себя кончить.

Твердый контур его члена под джинсами подсказывает: возможно, он хочет, чтобы я призналась в своем проступке.

– Эм-м, я не хотела, – шепчу я, словно это что-то изменит.

Словно то, что мы оба потеряли контроль, может все уравновесить.

Но не может.

– Это просто случилось, Шеймус. Клянусь, я не хотела, чтобы так вышло.

– Но вышло, – рычит он, делая шаг вперед. – Ты себя контролировала. Я сказал тебе, что делать. Велел не кончать. А ты все равно решила кончить.

Он крадучись пересекает комнату, и внезапно передо мной уже не просто Шеймус.

Передо мной Гробовщик.

Мужчина, при виде которого взрослые мужики писаются от страха.

Самый страшный человек в Европе.

И теперь я понимаю почему.

Я инстинктивно отползаю по кровати, хотя настоящего страха почти не чувствую. Потому что под ужасом скрывается желание.

Я хочу этого.

Хочу его.

Потому что это Шеймус.

Мой Шеймус.

Он ведь не причинит мне настоящей боли.

Правда?

– Позволь кое о чем тебя спросить, ангел, – говорит он.

Словоангел должно звучать в его устах сладко. Нежно, ласково.

Но не звучит.

Сквозь него проходит стальная нить, переплетенная с предостережением. Она велит мне не расслабляться. Не путать нежность с милосердием.

– Я держу свое слово?

Он сказал, что женится на мне. Поклялся, что вернется. Обещал, что ушел лишь потому, что его забрали против воли, вырвали из моей жизни и заперли, заставив меня чувствовать, будто я ничего не значила.

Будто мы ничего не значили.

Когда-то я ответила бы отрицательно… сказала бы, что он вообще ничего собой не представляет.

Но теперь?

Теперь я знаю правду.

– Да, сэр, – шепчу я.

Слова едва срываются с губ, словно сами боятся показаться на свет. Произнести правду вслух – все равно что заплатить чем-то, чего я уже никогда не смогу вернуть.

Он наблюдает за мной.

– Что, по моим словам, должно было случиться, если ты кончишь без разрешения?

Во рту пересыхает.

– Ты сказал, что отшлепаешь меня, – бормочу я, опуская взгляд.

Жалею, что пришла сюда.

И рада, что пришла.

Одновременно хочу всего и ничего.

– Подробно, Зоя. Я сказал не это.

О боже.

– Ты сказал, что выпорешь меня ремнем, – шепчу я, чувствуя, как пылает лицо.

Стыд прокатывается сквозь меня огненной волной, но под ним пульсирует нечто другое.

Более горячее.

Более опасное.

Это унизительно.

Это страшно.

Это возбуждает.

Он такой огромный. Такой властный. Каждое движение осторожно и просчитано. В нем нет ни колебаний, ни сомнений.

Он не блефует.

Он приводит обещания в исполнение.

– Сказал, верно?

Теперь его голос мягок, почти весел.

– И, похоже, моей новой жене нужно научиться подчиняться мужу.

На нем джинсы и обтягивающая белая футболка. Ткань облегает грудь и руки, словно создана специально для того, чтобы подчеркнуть, насколько он смертоносен. Он опускает руки, расстегивает ремень и медленно вытягивает его из петель. От этого долгого движения мой желудок падает куда-то вниз.

Звук кажется оглушительным.

Окончательным.

Словно захлопнулась дверь.

Снаружи льет дождь. Но здесь тепло, а я вся в огне.

Он размеренно качает головой, а затем тяжело шагает ко мне.

– Руки над головой. Я должен их видеть.

Я подчиняюсь не раздумывая.

Руки взлетают вверх. Я дрожу. Каждый инстинкт кричит мне бежать, но каждый нерв умоляет остаться.

– Хорошо, – говорит он.

Но не называет меня хорошей девочкой.

И это, Господи, причиняет боль. Как фантомная конечность, как лишение чего-то жизненно необходимого. Я изнываю без этих слов. Жажду услышать, что я его хорошая девочка.

Он не сводит с меня глаз. Они темные и непроницаемые, но за ними что-то скрывается.

Нечто опасное.

Уверенное.

Он складывает ремень петлей и резким движением запястья один раз щелкает им.

Хлопок рассекает комнату.

Я вздрагиваю.

Он подходит к кровати и медленно садится, широко расставив ноги. Выглядит совершенно расслабленным, словно для него это привычное дело.

Словно мое наказание – лишь еще одна составляющая его любви.

Он похлопывает себя по коленям.

– Каждый раз, когда мне придется тебя наказывать, ты будешь лежать у меня на коленях, – спокойно говорит он.

Это не обсуждение.

Это закон.

– Если это не наказание, я буду пользоваться ладонью. Если наказание… чем-нибудь другим.

О боже.

Он все продумал. У него есть план, и он готов привести его в исполнение.