Текст книги "Один год из жизни Уильяма Шекспира. 1599"

Автор книги: Джеймс Шапиро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Эндрюс начал свою проповедь, как и полагается, цитатой из Писания, смысл которой он будет развивать: «Когда пойдешь в поход против врагов твоих, берегись всего худого» (Второзаконие 23: 9). Затем он продемонстрировал с драматической театральностью, насколько точно эти библейские слова характеризуют текущее положение дел в Ирландии. «Чтобы увидеть подобие тех дней и этих, отражение этих дней в тех, не требуется долгих объяснений. Мы слышим „когда“ и понимаем – сейчас. Мы отправимся в путь, и наше войско встретится с врагом». Стоит, пожалуй, процитировать более длинный фрагмент (как и тексты Шекспира, проповеди лучше всего прочитать вслух), чтобы услышать характерную интонацию Эндрюса – обрывистую, шероховатую, полную эмфаз, усеянную остроумными метафорами и игрой слов, – стиль, столь любимый елизаветинцами:

Наше войско отправляется в поход, в молитве и надежде наши сердца обращены к Богу, и мы просим его: пусть поход будет успешен, и втройне успешно возвращение нашей армии, исполненное победного ликования, домой, к Ее святому Величеству; с чувством выполненного долга и на радость всему народу.

Обратите внимание на ритмическое повторение фраз «это время» и «этот день»:

Обычно во время Великого Поста (this time of the fast), а также в первый день Поста (this day, the first day of it) мы стремились соблюдать Пост и воздерживаться от грехов. Этот день и это время (this day, and this time) предназначены Церковью именно для этой цели. Однако… в этом году Господь послал нам и другое испытание; на этот раз (this time) это война, время, также располагающее к покаянию и молитве… Вот конечная цель… и если мы отправимся в путь с молитвой, то быстрее продвинемся вперед и вернемся домой с честью и ликованием.

Буквально через месяц лондонская публика услышит не менее воодушевляющую речь по схожему поводу – прославление войск, идущих в бой в «этот день» («This day is called the Feast of Crispian…»):

Сегодня день святого Криспиана;

Кто невредим домой вернется, тот

Воспрянет духом, станет выше ростом

При имени святого Криспиана.

Кто, битву пережив, увидит старость,

Тот каждый год в канун, собрав друзей.

Им скажет: «Завтра праздник Криспиана»,

Рукав засучит и покажет шрамы:

«Я получил их в Криспианов день».

( «Генрих V», IV, 3; перевод Е. Бируковой )

Задача Эндрюса – поощрить, если не благословить, план разгрома Тирона, не оправдавшего доверия королевы: «Итак, различные королевские почести были оказаны и самым неблагодарным образом отринуты; помилование много раз милостиво предложено и самым неблагодарным образом отвергнуто; о да, доверие скомпрометировано, ожидания обмануты; неприязнь усиливается, ибо терпение исчерпано. И потому перед нами враг, и время пришло». И хотя Эндрюс безоговорочно поддерживает военную кампанию, это не мешает ему упрекать государство за прежние действия – отправку на войну плохо экипированных солдат. Пусть в этот раз все будет иначе: «Нужно подготовить провиант <…> А также обеспечить достойную оплату <…> Мы должны отправить в путь войско, а не скопище полуголых или голодных солдат». И вероятно, напрямую обращаясь к Эссексу (который не так давно хвалился, что для него опасность – потеха, а смерть – празднество), Эндрюс предупреждает: «война – совсем не развлечение» и «кажется таковой» только поначалу; она «в конце концов обернется горьким разочарованием», «если продлится долго». Эти слова наверняка встретили одобрение королевы.

В «Генрихе V» есть ряд фрагментов, которые Шекспир не мог почерпнуть ни в хрониках, ни в других источниках. Они связаны с двумя аргументами Эндрюса – оправданием церковью агрессивной войны и отпущением грехов всем тем, кто идет на войну. Хроника «Генрих V» открывается размышлением священника о неминуемом военном походе, за которым практически сразу следует один из самых длинных монологов шекспировских пьес, – по сути, проповедь архиепископа Кентерберийского, настаивающего на правомерности наступательной войны Генриха V против соседнего государства. Эндрюс заверяет Елизавету, Эссекса и придворных: если война «законна и не является грехом», то «не только оборонительная, но и наступательная война имеет право на существование», а епископ Кентерберийский в шекспировской пьесе утверждает, что основания для войны законны, справедливы, и церковь дает Генриху благословение.

Связь между проповедью Эндрюса и шекспировской пьесой видна и в сцене, в которой переодетый Генрих V пререкается со своим войском накануне битвы при Азенкуре, отказываясь признать свою вину, в случае если война несправедлива. В настойчивых словах Генриха о том, что «душа каждого принадлежит ему самому» и каждый солдат «должен очистить свою совесть от малейших частиц зла», слышна мысль Эндрюса, утверждавшего, что война – время сугубой молитвы: «Как же это непристойно, как низко и как глупо предаваться греху тогда, когда мы отправляемся в поход, дабы освободиться от греха. Оправляемся покарать повстанцев, а сами восстаем против Бога?» Эндрюс свято верил в то, что победа принадлежит Богу, а не человеку («что быстрое и безопасное возвращение домой тех, кто оправился в поход… зависит от того, пребудет ли с ними Господь»); эта же мысль звучит в шекспировской пьесе в словах Генриха V о том, что победа одержана только с Божьей помощью: «Твоя десница, Боже, / Свершила все! Не мы, твоя десница» (IV, 8).

В тот день Шекспир вернулся в Лондон, чтобы подписать контракт на строительство Глобуса, и в голове у него звучали последние слова проповеди Эндрюса. Предпасхальные каникулы подарили драматургу несколько драгоценных недель – он успеет закончить пьесу и передать ее распорядителю празднеств, а затем и актерам, чтобы они выучили роли к началу марта, когда театры возобновят свою работу.

Глава 5

«Горсточка счастливцев»

Месяц спустя в Лондоне давали два спектакля – в Куртине, в Шордиче, на северном берегу Темзы, и в Розе, театре Хенслоу в Саутуорке, на южном берегу, неподалеку от Лондонского моста. Лодочники в тот день работали не покладая рук. Флаги, развевавшиеся на зданиях театров, напоминали о том, что представления возобновились, так как Великий пост уже закончился. Обе труппы – Слуги лорда-камергера и Слуги лорда-адмирала – расклеили афиши по всему городу, и лондонцы только и говорили, что о предстоящем событии. В день спектакля музыканты били в барабаны и трубили, привлекая зрителей. На той неделе очень повезло с погодой, и потому почти все спектакли играли на открытых площадках. С 22 по 27 марта «стояли ясные и солнечные дни, и было тепло, как летом», – отмечал Саймон Форман. День все прибывал; поскольку вместе с джигой спектакль длился примерно три часа (с двух по пяти), у зрителей оставался в запасе час, чтобы вернуться домой засветло.

Мы совсем ничего не знаем о тогдашней выручке Слуг лорда-камергера в Куртине, однако известно, что дела труппы лорда-адмирала в Розе шли из рук вон плохо. В дневнике Хенслоу упомянута сумма в три фунта и восемнадцать шиллингов, а затем еще одна, около двух фунтов, – мизерный заработок по сравнению с обычной недельной выручкой в девять фунтов. Незадолго до Великого поста билеты на спектакли труппы лорда-адмирала продавались хорошо, и потому полупустой зал на спектаклях в марте можно объяснить разве что высокой конкуренцией. Возможно, лондонцев все больше и больше привлекали спектакли Слуг лорда-камергера, в том числе шекспировская хроника «Генрих V», премьеру которой многие ждали с нетерпением. Но Шекспир обманул ожидания завсегдатаев Куртины – оказалось, что их любимый комик Уилл Кемп не занят в спектакле, а кроме того, нет и свадебных сцен.

Пьесы о Генрихе V не сходили с английской сцены с середины 1580-х. Самая известная из них – «Знаменитые победы Генриха V» – входила в репертуар Слуг королевы, а впоследствии и других трупп города. Записи Хенслоу подтверждают популярность этого произведения. Шекспиру пьеса была хорошо известна. В поисках сюжета для своей двухчастной хроники «Генрих IV», а затем и для «Генриха V» Шекспир прежде всего обратился к ней, позаимствовав оттуда ряд эпизодов – от сцены на большой дороге, которой открывается первая часть «Генриха IV», до свадьбы короля и Екатерины Французской в финале «Генриха V». Он хорошо помнил текст пьесы – в печатном варианте она вышла (без указания имени автора) лишь в 1598 году. Очень возможно, что Шекспир был занят в одной из постановок «Знаменитых побед…» как актер (пьеса, как и он сам, кочевала из труппы в труппу) – это вполне объясняет, почему он так хорошо помнил содержание. Излишне запутанный сюжет, безжизненность персонажей и скучная стилистика подчас утомляли публику – это Шекспир знал наверняка. Однако в старой пьесе – нагромождении комических сцен, лишенных сквозного развития, – блистал известнейший комик того времени Ричард Тарлтон. Кроме того, зрителям импонировал ее нехитрый патриотизм; французы – глупцы, и война с ними несерьезна, даже несмотря на то, что французская армия намного превосходит английскую. Пьеса не требовала интеллектуальных усилий, и, посмотрев ее, публика ни на минуту не задумывалась о нравственных ценностях. Купив билет на спектакль о Генрихе V, она рассчитывала хорошо провести время и посмеяться над шутками о своей стране и ее героическом прошлом.

Одним словом, зритель Куртины был обескуражен уже в начале шекспировского спектакля «Генрих V». В отличие от «Знаменитых побед», хроника Шекспира открывается не шутливой беседой клауна с принцем, а серьезным размышлением. Хор, облаченный в длинную бархатную мантию (эту роль, как полагают исследователи, исполнял сам Шекспир), подхватывает нить повествования предыдущей хроники, начиная с событий обновленного эпилога ко второй части «Генриха IV». Всем придется непросто. И драматургу, который жаждет вдохновения, и актерам, дерзнувшим показать «с подмостков жалких / Такой предмет высокий» (Пролог; здесь и далее хроника цитируется в переводе Е. Бируковой), и публике. Поэтому драматург и актеры предлагают зрителям действовать сообща: «Позвольте ж нам, огромной суммы цифрам, / В вас пробудить воображенья власть». Все зависит только от вас, настойчиво убеждает зрителей Хор («Когда о конях речь мы заведем, / Их поступь гордую вообразите»). Пролог просит зрителей ради успеха предприятия хорошенько напрячь свое воображение:

Восполните несовершенства наши,

Из одного лица создайте сотни

И силой мысли превратите в рать.

В 1599 году Шекспир, начав с «Генриха V», в нескольких пьесах переосмысляет события национальной истории; порвав с традицией прошлого, он неоднократно подчеркивает: наше восприятие истории изменилось. Поэтому для него необычайно важно, чтобы публика помнила обе пьесы – и старую, и новую. «Генрих V» – выдающаяся хроника Шекспира, и очень непростая для понимания – зрители убедились в этом, посмотрев спектакль и невольно сравнив его с пьесами вроде «Знаменитых побед», в которых о суровых реалиях войны нет ни слова.

Слепое восхваление героического прошлого Англии, явленное в «Знаменитых победах» и сполна отражавшее дух той эпохи, во времена Шекспира уже не выдерживало никакой критики. В 1599-м, говоря о знаменитом вторжении Генриха V во Францию, нельзя было не вспомнить о военной кампании Эссекса в Ирландии. Мысль об Ирландии пронизывает пьесу, определяя (как и многое другое) новизну шекспировской трактовки и позволяя предположить, какие проблемы волновали тогда драматурга.

Ирландская тема подчас проникает в пьесу самым неожиданным образом – скажем, королева Франции, которая до этого никогда не видела своего будущего зятя, Генриха V, приветствует его такими словами: «So happy be the issue, brother Ireland^[2], / Of this good day and of this gracious meeting» («Да будет так же счастлив, брат король, / Свидания приятного исход…»). Ошибается совсем не королева, взволнованная встречей, а сам Шекспир, явно имевший в виду выражение «brother England» (во всех современных изданиях теперь пишут именно так). Примечательно, что Шекспир неверно указывает национальность как раз тогда, когда речь идет о брачном союзе английского короля и французской принцессы; размышления о национальной принадлежности и чистоте крови сопровождают пьесу с начала и до конца (этот же вопрос очень занимал и авторов, писавших о сложных отношениях Англии и Ирландии).

В «Генрихе V» Шекспир касается Ирландии крайне редко, подобных эпизодов немного (например, мимолетное упоминание об ирландских кёрнах и болотах). Когда Гауэр, английский офицер, рассуждает о солдате с бородой, «подстриженной на манер генеральской», автор подразумевает клинообразную бороду графа Эссекса (и зрители это отлично понимали); тем самым Шекспир сознательно сокращает дистанцию между эпохой Генриха V и современностью. Драматург не скрывает тягот солдатской жизни, очевидно имея в виду содержание войска Эссекса в Ирландии: «Близка зима; растут в войсках болезни» (III, 3). Сценическая ремарка в шестой сцене третьего акта – «Входит король и его бедные солдаты (poor soldiers)» – звучит как нельзя более актуально и указывает на плохую экипировку английских солдат в Ирландии.

Размышления о грядущей военной кампании в Ирландии появляются лишь в финале хроники. Шекспир призывает зрителя ненадолго покинуть мир театральной условности и задуматься не о судьбе Генриха V, а о ближайшем будущем – о том дне, когда народ выйдет на улицы Лондона приветствовать графа Эссекса, «полководца королевы», вернувшегося из Ирландии. Это особенная сцена – ни в одной другой своей пьесе Шекспир больше не выходит за пределы театральной условности в попытке вернуть зрителя к сегодняшнему дню:

                      Теперь покажет

Вам всем прилежная работа мысли,

Как Лондон буйно извергает граждан.

Лорд-мэр и олдермены в пышных платьях,

Как римские сенаторы, идут;

За ними вслед толпой спешат плебеи

Навстречу Цезарю-победоносцу.

Так было бы, хоть и в размерах меньших,

Когда бы полководец королевы

Вернулся из похода в добрый час —

И чем скорее, тем нам всем отрадней! —

Мятеж ирландский поразив мечом.

Какие толпы, город покидая,

Его встречали б! Но вполне понятно,

Что многолюдней встреча короля.

Он в Лондоне; французы умоляют,

Чтоб оставался в Англии король.

Вмешался в дело даже император,

Чтобы наладить мир. Теперь опустим

Событья, что произошли пред тем,

Как наш король во Францию вернулся.

Перенесем его туда. Поведал

Я обо всем, что в эти дни свершилось.

Простите сокращенья мне и взор

Направьте вновь на Францию в упор.

( V, Пролог )

Когда зритель переносится в другие времена и видит триумфальное шествие Генриха V, затем Юлия Цезаря, затем графа Эссекса, снова Генриха V, – в его сознании стираются границы эпох. В Прологе к пятому акту Шекспир взывает к патриотическим чувствам лондонцев – всем зрителям хочется, чтобы время шло быстрее, и ирландская кампания поскорее закончилась.

Однако, если мы вчитаемся в текст, станет ясно, что в словах Хора звучит беспокойство, и вот почему. Цезарь, упомянутый в Прологе, вошел в Рим с тайной мыслью о том, что республикой вновь будет править один человек; он, однако, недолго упивался успехом (трагической смерти императора Шекспир вскоре посвятит трагедию «Юлий Цезарь»). Аналогия, собственно, лежит на поверхности – долгожданное возвращение Эссекса, поразившего мечом «мятеж ирландский», вызывает такие же опасения, как и вхождение Цезаря в Рим. В отличие от Генриха V, Эссекс, как и Цезарь, был лишь героем войны – противники жаждали его низвержения, опасаясь, как бы он не взошел на престол. Зная, что граф «мечтает стать главнокомандующим» и «видя его растущее неповиновение королеве, которой он стольким обязан», враги Эссекса, подозревали, что «он задумал что-то ужасное» (Уильям Кемден). Вероятно, они лишь утвердились в своих догадках, когда сторонники Эссекса заявили, что граф «королевских кровей: предки его прабабушки, Сесилии Девере, урожденной Буршье, – Томас Вудсток и Ричард, граф Кембриджский», и потому «благодаря такой родословной у него гораздо больше оснований» унаследовать корону после смерти Елизаветы, «чем у любого другого претендента на престол».

При условии, что Шекспир знал о происхождении Эссекса, эпизод из «Генриха V» с Ричардом, графом Кембриджским (предателем, который польстился «на горсть ничтожных крон», за что и поплатился головой), предстает в совершенно ином свете. Из исторических источников Шекспир мог почерпнуть сведения о том, что граф Кембриджский имел более законные основания на трон, чем Генрих V, хотя хроника об этом и умалчивает. Однако в пьесе «Сэр Джон Олдкасл», поставленной в ноябре следующего года, граф Кембриджский заявляет, что Генрих IV и Генрих V – «захватчики и узурпаторы власти». Графа Кембриджского, наследника внука Эдуарда III, обошли другие Ланкастеры.

Маловероятно, что Шекспир нарочито связал имя Эссекса с предателем, графом Кембриджским, однако политика Генриха V в пьесе Шекспира столь непроста для понимания, что все возможно. Описание того, как граф Эссекс возвращается из Ирландии, «мятеж ирландский поразив мечом» (V, Хор), – самый двусмысленный эпизод во всей пьесе. Этот эпизод можно интерпретировать и так: своевольный граф Эссекс, победитель и командующий армией, мог бы, как и отец Генриха V, войти в Лондон и поднять мятеж, рассчитывая на поддержку народа. Услышь это Елизавета, она бы схватилась за голову.

Слава богу, Елизавете не довелось этого услышать. Нет никаких свидетельств того, что ввиду политических событий, особенно в конце 1598 года, хронику исполняли при дворе. Несмотря на успех, из-за острой современной направленности этой хроники премьерных показов прошло намного меньше, чем у любой другой шекспировской пьесы. Позднее, в 1599-м, Слуги лорда-камергера играли ее «много раз», публикация же все время откладывалась; затем, в 1600-м, хронику наконец отправили в печать, сильно сократив и вырезав появления Хора, упоминания об Эссексе, Ирландии, Шотландии, тайный сговор государства и церкви и все остальное, хоть отдаленно напоминавшее о государственных преступлениях. В искаженном виде пьеса выдержала два переиздания.

Создается впечатление, что в виду развернувшихся событий труппа пыталась отвести от себя подозрения. Полный текст пьесы был опубликован лишь в Великом Фолио, когда хронику уже сняли с репертуара. В одной из пьес, написанных незадолго до Реставрации, в шутливом контексте несколько раз всплывает имя Пистоля, героя шекспировской хроники; позднее пьесу разыграют перед королем Яковом I (разумеется, в сокращенном виде, вырезав оскорбительные слова о шотландце, который крадется «лаской хищной» в английское гнездо, (I, 2). Другими словами, об этой шекспировской хронике основательно забыли.

Любая попытка составить представление о политических взглядах Шекспира по хронике «Генрих V» обречена на провал. Эта пьеса совсем не политический манифест. Шекспиру не милы ни ура-патриотизм, ни осуждение государственных войн, хотя в хронике выражены и та, и другая точки зрения. «Генрих V» – и удача, и неудача Шекспира, потому что драматург сознательно отказывается принять одну-единственную точку зрения на военно-политические события прошлого и тем самым настоящего. Возможно, сам того не осознавая, Шекспир все время возвращался к одной и той же мысли: именно сейчас, когда английская армия – чьи-то братья, мужья и сыновья – отправилась в Ирландию, пришло время показать елизаветинцам пьесу о героическом прошлом Англии, которая вселила бы в них надежду. Разве есть для этого сюжет лучше, чем знаменитые деяния Генриха V? Осада Арфлера вполне подошла бы для этой цели, компенсировав унизительное поражение при Блэкуотере. Но Шекспир также понимал, что его зрители (изрядно уставшие от вербовки на военную службу, постоянных призывов к оружию, проблем с провиантом для армии и встревоженные рассказами поселенцев и солдат, вернувшихся из Ирландии) накануне военной кампании Эссекса уже не знали, на каком они свете. Хроника «Генрих V» не только прекрасно дополняет многочисленные истории, ходившие по Лондону в то смутное время (от дворцовых сплетен и пересудов в тавернах до церковных проповедей и королевских манифестов), но и, в некотором смысле, вбирает их в себя. Это не пьеса за или против войны, но пьеса, написанная в преддверии войны.

Отвечая на зрительский запрос и понимая, что чувства зрителей противоречивы, а война страшна своей неизбежностью, Шекспир вводит в пьесу второстепенных персонажей, критикующих современное положение дел. Это и перешептывания корыстолюбивых священников, и жалобы бедняков, завербованных на службу, и грубость солдат, понимающих, что их кормят пустыми обещаниями, и распри офицеров, и признания т. н. предателей, и недовольство новобранца, и горькие проклятия солдата на пути домой. В хронике немало сцен, в которых Шекспир сталкивает разные точки зрения на ведение войны. По сути, в этом и есть вся соль пьесы. Критики, утверждающие, что «осада города, одна битва и небольшая любовная интрига – еще не полноценный сюжет», в принципе правы, однако они упускают из виду, что основной сюжет пьесы как раз и заключается в разговорах о войне.

Личность короля вызывает у персонажей пьесы много споров и разногласий; Генрих V всегда действует сообразно обстоятельствам. Он то бесстрашный полководец, ведущий за собой войско, то хладнокровный командир, отдающий приказ казнить пленников, то богобоязненный генерал, возносящий хвалу Господу, то скромный воздыхатель, то военачальник, переодетый в платье солдата и оставшийся без всякой поддержки. Мы видим, как Шекспир, увлеченный жанром биографии, выписывает портрет своего персонажа, находясь, возможно, под впечатлением от недавно прочитанных «Жизнеописаний» Плутарха в переводе Томаса Норта. Наблюдая за Елизаветой, Шекспир также понимал, что успешный монарх – актер от Бога, способный к перевоплощениям, как Генрих V, при этом способный заставить других играть по его правилам. По сути, у Шекспира много общего с Генрихом V, ведь Шекспир, легко находивший общий язык как с людьми высокого положения, так и с бедняками, в глубине души, подобно Генриху V, более всего ценил уединение и покой.

Благодаря тому, что каждый акт открывается развернутым Прологом (для Шекспира это, скорее, исключение), слова которого произносит Хор, пьеса обретает многоплановость с точки зрения как структуры, так и ритма: Хор предлагает свою интерпретацию событий, не совпадающую с тем, что происходит на сцене. Прологи к каждому акту, явно имеющие вставной характер, по всей вероятности, были написаны Шекспиром на позднем этапе работы над пьесой, так как при первой публикации вымарать их из текста не составило особого труда. Хор продолжает комментировать события, раскрывая то, что случится дальше. Интрига таким образом ослабевает, но Шекспир наверстывает упущенное за счет разницы между тем, о чем зрителю говорит Хор, и тем, что случится на самом деле; благодаря этому драматург держит зрителя в напряжении не менее сильном, чем от противостояния между французами и англичанами, на котором построен основной конфликт. Решить, чему отдать предпочтение – словам Хора или разворачивающемуся на сцене действию, не так просто, но елизаветинский зритель вполне справлялся с этой задачей, все больше и больше осознавая пропасть между официальной пропагандой и жестокой реальностью; каждый лондонец точно знал, что дозволено сказать о войне вслух, а о чем лучше промолчать. Возьмем, к примеру, Хор во втором акте, где речь идет о том, как страна восприняла призыв к оружию:

Теперь вся наша молодежь в огне;

Наряды шелковые – в сундуках,

И оружейники теперь в почете;

О славе помыслы в груди у всех;

Луга сбывают, чтоб купить коней.

За образцом всех королей стремятся

Меркурьи наши, окрылив пяты.

Над ними реет в вышине Надежда

И держит меч, который весь унизан

Коронами различных величин —

Для Гарри и сподвижников его.

В марте 1599-го измученные бесконечной вербовкой лондонцы – из которых мало кто (за исключением горстки добровольцев, настроенных оптимистически) хотел «сбыть луга, чтобы купить коней» и последовать за Эссексом на поле боя в надежде получить хорошее жалованье, – лишь морщились от напыщенной риторики Пролога. Пафосная официальная версия событий, которую представляет Хор, тут же подрывается всем последующим ходом действия. На сцене мы видим не решительных юношей, готовых пуститься в бой, но нерасторопных новобранцев вороватого вида – Нима, Пистоля и Бардольфа (вопреки своему желанию они «должны вместе ехать во Францию», II, 1), затевающих ссору. Примирение случится только тогда, когда Пистоль сообщит им, что собирается «пристроиться» «при войске маркитантом» (еще одно место, где процветала коррупция), чтобы нажить на этом деньги; вот тогда-то между ними воцарятся «дружба» и «братство». Единственное, что мотивирует солдата на войне, – деньги, которые можно обманным путем заработать в армии, если, конечно, прежде он не будет обманут сам. Слова Хора постоянно расходятся с действительностью; тем самым Шекспир показывает противоречивое отношение англичан к грядущим событиям – их большие надежды и, в то же время, утраченные иллюзии; так же двойственно и отношение современников Шекспира к военной кампании в Ирландии. Две столь разные точки зрения на события скорее исключают друг друга, нежели имеют равноценное право на существование.

Однако восторженным патриотизмом проникнуты не только слова Хора – к примеру, многие зрители наверняка знали недавно опубликованное стихотворение Томаса Чёрчьярда «Доброе напутствие храбрейшему и благороднейшему графу Эссексу». Этот аллитерационный стих, исполненный ликования, очень характерен для своей эпохи:

Теперь, когда пора цветения в разгаре,

Элизы корабли – в морях ирландских.

Как славны рыцари, готовые к удару

для усмирения бунтовщиков! Надеюсь,

им хватит мужества: за ними право,

и зло стыдливо под их взглядом рдеет;

где истина – там испарится ложь.

Меч обнажён, Тирона казнь близка.

( перевод А. Бурыкина )

Но даже Чёрчьярд, сочинявший патриотические стихотворения еще со времен правления Эдуарда VI, и автор ныне утраченного трактата «Обличение ирландских повстанцев», понимал, что хвалебные слова в поддержку ирландской кампании просто необходимы, чтобы хоть немного развеять тревоги и опасения сограждан. Чёрчьярд оправдывает свой патриотический призыв необходимостью «всенепременно ободрить наемных солдат, следующих за своим командиром…», понимая, что все остальные давно утратили веру в победу. За свою долгую жизнь (а ему уже было под восемьдесят) Чёрчьярд познал все тяготы солдатской жизни; и теперь, вероятно, чтобы свести концы с концами, ему ничего не оставалось, как писать тексты на потребу дня. Чёрчьярд рассуждал так: кому-то все равно удастся заработать на подобных публикациях, так почему бы не ему? С каждым днем война все приближалась, спрос на пропаганду все возрастал; едва ли, однако, нашлись те, кто по наивности проглотили наживку Чёрчьярда или же шекспировского Хора. Зрители всё прекрасно понимали – Шекспир и не ждал от них иного.

Один из персонажей хроники «Генрих V» – ирландец, капитан Мак-Моррис (впоследствии этот образ закрепится в английской комедии, став типажом). Впервые Мак-Моррис появляется в третьем акте в компании шотландского капитана Джеми; в последний раз зритель видит их обоих перед решающей битвой при Азенкуре, в отличие от других капитанов, валлийца Флюэллена и англичанина Гауэра. Сцена, в которой против врага объединяются капитаны из Ирландии, Уэльса, Шотландии и Англии, олицетворяет мечту об объединении королевства. Разумеется, в 1599-м до объединения было еще очень далеко, а во времена Генриха V некоторые королевства даже враждовали. Союз между нациями, показанный Шекспиром, довольно странен еще и потому, что ранее, по сюжету пьесы, не прояви Генрих бдительность, шотландцы атаковали бы «незащищенное гнездо» англичан, пока король воюет с французами. Учитывая, что основным претендентом на престол после смерти Елизаветы считался король Шотландии, слова Генриха о Шотландии («Шотландец был всегда сосед неверный») неполиткорректны, как это ни странно. Многие зрители понимали, что в Ирландии войско Эссекса поджидают шотландские наемники, воевавшие на стороне ирландцев (так же, как любой, знакомый с хрониками, лежащими в основе шекспировских пьес, вероятно знал, что шотландцы и валлийцы воевали на стороне французов, а ирландцы-таки на стороне Генриха V).

Отношение Шекспира к союзу между нациями тем более противоречиво, что в его пьесе ирландцы и англичане сражаются бок о бок. В Англии сильно сомневались, стоит ли в принципе рекрутировать ирландских наемников. После поражения при Блэкуотере и дезертирства наемников англичане решительно отказались от услуг ирландских солдат. Особое недоверие вызывали ирландские капитаны. Поэтому не удивительно, что в шекспировской пьесе ирландец Мак-Моррис резко прерывает валлийца Флюэллена на словах «полагаю, что немногие из вашей нации…», не дав ему закончить мысль: «Из моей нации? Что такая моя нация? Негодяи, что ли, какие-нибудь? Ублюдки? Мерзавцы? Мошенники? Что такое моя нация? Кто смеет говорить о моей нации?» (III, 2). Вспыльчивый ирландец, как ему и положено, даже угрожает «снести» Флюэллену «башку».

Фамилия Мак-Моррис говорит сама за себя, объясняя поведение этого персонажа. Англо-норманны, обосновавшиеся в Ирландии много веков назад, адаптировали свои фамилии к местным традициям, заменив родную приставку «фитц» на гэльскую («мэк»). Неудивительно, почему полу-англичанин, полу-ирландец и полу-норманн Мак-Моррис так обеспокоен вопросом своей национальной идентичности. Кто он: англичанин, ирландец, англосакс? И кому ему служить? Один из ирландских капитанов английской армии, Кристофер Лоуренс, уставший от армейской жизни, однажды сказал так: «Как жаль, что в Англии меня считают ирландцем, а в Ирландии англичанином».

Вероятно, Шекспир отразил в этой пьесе современные предрассудки о шотландцах, соседях англичан, однако отчасти он и сам думал так же. Если мы откроем эту же сцену в Фолио, в котором пьесу напечатали по оригинальной версии Шекспира, то даже по обозначению персонажей в тексте поймем, что думал о них драматург. На протяжении всей сцены Мак-Моррис и Джеми названы только по национальной принадлежности – «ирландец» и «шотландец», то есть Шекспир выписал скорее два национальных типа, нежели конкретных персонажей. Валлийцу Флюэллену повезло немного больше – один раз он упомянут по имени, а затем только как «валлиец». При этом англичанин Гауэр всегда назван по имени. Увы, представление об англичанах, сражавшихся плечом к плечу в союзе с другими нациями, трещит по швам.