Текст книги "Один год из жизни Уильяма Шекспира. 1599"

Автор книги: Джеймс Шапиро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 27 страниц)

Кемп отдал театру много лет, начав свою карьеру в середине 1580-х в самой известной на тот момент труппе – Слуги графа Лестера. Эта гастролирующая труппа играла и при дворе, и в английской глубинке, и на континенте, в частности в Дании (Кемп, надо полагать, развлекал Шекспира историями о гастролях в Эльсиноре). Возможно, впервые пути Шекспира и Кемпа пересеклись в 1587 году, когда Слуги графа Лестера заезжали во время гастролей в Стратфорд-на-Эйвоне. Если Шекспир – а ему тогда было двадцать три года – помышлял о театральной карьере, то спектакль труппы графа Лестера в его родном городе, должно быть, окончательно убедил его в правильности выбора. Хотя к 1594 году и Кемп, и Шекспир скорее всего уже какое-то время работали в труппе лорда Стренджа, их имена появляются вместе, наряду с именем Ричарда Бербеджа, лишь год спустя, в 1595-м, – сохранилась запись о том, что они получили гонорары за представления при дворе в новой труппе Слуги лорда-камергера. Бербедж уже тогда подавал надежды как актер, а Шекспир уже был известен как драматург и поэт. Но их успех не мог и сравниться со славой Кемпа. В 1594-м, когда они с Шекспиром начали работать в одной труппе, у Кемпа не было ни тени сомнения относительно будущего, равно как и в 1599-м, на пике его театральной карьеры, – он актер, чье имя навсегда останется в истории елизаветинского театра.

Каким бы вежливым Шекспир ни слыл, уступчивостью он не отличался, особенно если речь шла о художественном вкусе и авторской воле, – он никогда не потакал знаменитым актерам. Сохранилась одна пикантная история того времени, проясняющая отношения Шекспира с известными актерами его труппы. На сей раз с Ричардом Бербеджем, которого Шекспир подменил, ловко воплотив в жизнь «принцип постельной подмены», столь характерный для его комедий. Эту историю в марте 1602 года записал в своем дневнике Джон Маннигем, студент юридического факультета, (хотя слухи о ней ходили по городу уже несколько лет):

В те времена, когда Бербедж играл Ричарда III, одна женщина, будучи от него без ума, назначила ему после спектакля свидание у себя, попросив прийти в образе Ричарда III. Шекспир, подслушав их разговор, пришел раньше Бербеджа и развлекал даму до тех пор, пока не появился Бербедж. Когда стало ясно, что за дверью ждет Ричард III, Шекспир попросил его удалиться, объяснив свое первенство тем, что Вильгельм Завоеватель правил раньше Ричарда III.

В сложившейся ситуации, подобно давней борьбе за первенство между актером и драматургом, Шекспир, меняя ход событий, одерживает победу, оставляя ведущего актера труппы замерзать на улице в то время, как сам держит в объятьях его поклонницу. Шекспир многолик – и последнее слово за ним.

Кемп и Шекспир простились не слишком дружески; год спустя, уже покинув труппу, Кемп все еще ворчливо называл труппу «шекспировскими оборванцами» (Shakerags). Можно преодолеть разногласия личного характера, но не сущностные – о роли клауна в труппе и о природе комедии. Такие исполнители, как Кемп, – больше, чем комики, за их игрой стоит нечто важнее обычного развлечения публики. Амплуа клауна, которого мы бы сейчас назвали комиком, восходит к таким старинным типажам праздничных увеселений, к традициям менестрелей, к сценкам и танцам из сельской жизни. Благодаря подобной родословной ведущие клауны считали себя настоящими звездами трупп. Именно они подшучивали над зрителями, особенно в конце сцен, и считали возможным говорить от себя, а не по основному тексту пьесы. Их герои – аллегорические фигуры, а не живые люди, даже в случае настолько плотского персонажа, как Фальстаф. Так происходило и потому, что клаун всегда играл самого себя, или, скорее, воплощал на сцене тот сценический образ, который столь любовно придумал сам.

Не только зрители иногда забывали о том, что Кемп всегда играет Кемпа. Даже Шекспир время от времени выпускал из памяти, что актер и персонаж – не одно лицо. Раздумывая над тем, как клаун Питер появится на сцене, он пишет: «Входит Уилл Кемп». То же самое относится и к четвертому акту пьесы «Много шума из ничего», когда вместо персонажа по имени Кизил фигурирует Кемп. Удивительно, но Шекспир практически никогда не поступает так с другими актерами труппы. Сходным образом из помет в кварто второй части «Генриха IV» можно понять, о чем Шекспир думал, сочиняя хронику. В четвертой сцене второго акта упоминается странный персонаж по имени Уилл – его появление объяснимо только тем, что здесь имеется в виду выход Кемпа в роли Фальстафа. Издатели, не соглашающиеся с этим, вынуждены изобретать нового персонажа по имени Уилл или Уильям, которого никогда не называют по имени; ему отдают реплики, предназначенные для других, и придумывают причину, чтобы скорее удалить со сцены. Намного вероятнее, что Шекспир, как и во всех других случаях, называл персонажа именем Кемпа, кого бы тот ни играл. Так как Шекспир в то время неуклонно двигался в сторону реалистической драмы, где такие персонажи, как Розалинда и Гамлет воспринимаются как реальные люди, характерный клаун оказался не удел.

Не меньше волновал Шекспира и завершающий пьесу дивертисмент – джига. Нам было бы сложно воспринять финал «Ромео и Джульетты», если бы за трагической гибелью влюбленных, образы которых все еще свежи в нашем воображении, следовали бы скабрезные песни и танцы; однако елизаветинская публика ждала их с нетерпением. Джигу – как правило, одноактную пьесу длиной в несколько сотен строк полуимпровизационного характера – исполняли четверо актеров. Написанная в балладной форме, она изобиловала буффонадой, остроумными диалогами, пылкими танцами и песнями. Хотя формально джига не была связана с только что разыгранным спектаклем, она развивала его буффонное начало. Если комедии имели любовный сюжет, то джиги подхватывали темы супружеской жизни – измена, обман, необузданная похоть. Откровенные и своевольные, они были безумно популярны, так как обращались к сферам повседневности, не затронутым в пьесах. По сути, они уравновешивали финал романтических комедий и высокий пафос трагических развязок.

К сожалению, о елизаветинских джигах сохранилось мало документальных свидетельств. Вероятно, между властями города и издателями существовала негласная договоренность, запрещавшая их публикацию. После того, как несколько джиг – включая те, в которых блистал Кемп, – появились в печати в начале 1590-х, джиги не выходили в свет на протяжении тридцати лет. Но даже сохранившиеся рукописи не способны передать необычайную живость этих представлений – их бурный темперамент, невероятно смешную жестикуляцию клауна – звезды сцены, пылкие песни, эффектные прыжки, пикантные заигрывания. Непревзойденным мастером джиги был, разумеется, Уилл Кемп, который, оглянувшись назад, как-то заметил, что его карьеру в театре сделали «сумасшедшие джиги и веселое паясничанье». Своим успехом джиги обязаны его сценическому облику, злободневным шуткам, танцевальным навыкам и, в особенности, его невероятной энергийности. Возможно, Дик Тарлтон был актером более широкого амплуа, чем Кемп, зато последний твердо знал, как распорядиться своим комическим талантом в общедоступном театре. К 1598 году популярность джиг Кемпа была настолько велика, что по Лондону ходила фраза – куда ни обрати взор, «блудницы, посыльные, сводницы и слуги распевают непристойные песни из джиги Кемпа». Встречались и такие ярые поклонники этого жанра, которые приходили в театр исключительно к концу спектакля, пробивая себе дорогу к сцене, чтобы бесплатно посмотреть джигу.

По понятным причинам джиги, написанные на заказ, вызывали резкое неприятие драматургов. Им не хотелось отдавать последнее слово клауну. Кристофер Марло, большой противник джиг, предупредил об этом публику в Прологе к «Тамерлану Великому», заявив, что отказывается от «песен плясовых и острословья, / От выходок фигляров балаганных» (перевод Э. Линецкой). Даже такой известный драматург, как Томас Деккер, резко отзывался о «скверных непристойных джигах». Зная о подобном противостоянии, несложно догадаться, почему дискуссия – по поводу целей постановки – между ведущим клауном труппы Слуги лорда-камергера и ее знаменитым драматургом – зашла в тупик. Когда потребовалось восстановить пьесу о Фальстафе – уже после ухода Кемпа, – выручил один из пайщиков труппы, Томас Поуп, знаток комического амплуа. Время джиг Кемпа прошло безвозвратно, и теперь последнее слово в Глобусе оставалось за Шекспиром.

Поражение Кемпа было настолько безусловным (даже если он покинул труппу по собственному почину), что, оглядываясь назад, сложно понять, о чем был этот спор. В 1638 году драматург Ричард Броум включил в свою пьесу «Антиподы» сцену, в которой клауна приглашают исключительно ради импровизаций и увеселения публики. Когда, отстаивая свою позицию, клаун обращается к традиции, установленной великими комиками прошлого, ему сообщают, что дни Тарлтона и Кемпа давно позади – театром сейчас управляет драматург, и сцена «очищена от варварства / И сияет в своем совершенстве». Война окончилась победно, и английский театр никогда уже не будет прежним.

Кемп еще какое-то время обретался неподалеку. Он снова вернулся в Куртину, где мог рассчитывать на старых поклонников; какое-то время играл в труппе Слуги лорда Вустера, затем попытался уехать с гастрольной труппой на континент – но нигде не смог закрепиться и был вынужден жить в долг. Через несколько лет он умер без гроша в кармане, и на его могиле написано лишь два слова: «Кемп, человек». Если бы не Шекспир, наследие Кемпа и его манера игры были бы забыты. После того как Кемп ушел из труппы, Шекспир никогда больше так беспечно не называл персонажей именами актеров, словно он и действительно поверил в реальность собственных творений. По мере того как герои Шекспира становились все более осязаемыми, а имя Шекспира выглядело на обложках его изданий все солиднее, актеры его труппы, за исключением Бербеджа, все больше и больше уходили в тень. Шекспир одержал победу в споре двух Уиллов, хотя, наверное, большую часть следующего года он провел, пытаясь изгнать дух Кемпа, преследовавший его.

Глава 2

Тяжелое поражение в Ирландии

Задолго до декабрьского возвращения в Уайтхолл Шекспир уже знал: праздничного веселья при дворе особенно ждать не стоит. Внутренние и внешние проблемы, с которыми столкнулась Англия, найдут отражение в «Генрихе V», хронике, работу над которой он как раз заканчивал, а также в других его пьесах 1599 года. С самого лета 1598-го новости оставались неутешительными. В августе появилось ощущение глубокой подавленности – пришли известия о смерти одного из самых могущественных людей Англии, лорда-казначея Уильяма Сесила, 1-го барона Берли; за этим последовали новости о серьезном военном поражении в Ирландии. Елизавета навестила Берли незадолго до его смерти; в надежде ускорить выздоровление королева кормила с ложечки больного лорда (широкий королевский жест), сорок лет служившего ей верой и правдой. 29 августа 1598 года лондонцы выстроились на улицах между Стрэндом, где располагалась резиденция Берли, и Вестминстерским аббатством, став свидетелями небывалых по размаху государственных похорон, «проходивших со всеми почестями, положенными человеку столь высокого статуса». Наблюдая за траурной процессией из пяти сотен официальных плакальщиков, многие из которых уже претендовали на теплое местечко в канцелярии Берли, лондонцы вспоминали других известных придворных, закончивших свой век при Елизавете, – Лестер, Уолсингтон, Уорвик и Хэттон – и, возможно, чувствовали приближение конца эпохи.

Стареющая королева знала об этом и очень этого боялась. Не так давно она призналась одному из иностранных послов, что «потеряла около двадцати своих советников» и у нее мало надежды на имеющихся претендентов, «людей молодых и неопытных в делах государства». Удивительную работоспособность Берли, его умение улаживать конфликты и – при необходимости – его беспощадность королева считала бесценными качествами. Он помог предотвратить губительные последствия подковерных игр, которые королева сама же и спровоцировала, используя проверенную временем стратегию натравливания своих влиятельных и амбициозных придворных друг на друга. В траурной процессии больше всех выделялся Роберт Девере, 2-й граф Эссекс, воспитанник Берли, который почитал лорда-казначея как родного отца. Высокий обаятельный красавец с клинообразной бородой, он разительно отличался от горбуна, сына Берли – государственного секретаря сэра Роберта Сесила (теперь, конечно, оказавшегося в центре внимания), изворотливого царедворца, которого Елизавета ласково называла «малюткой». После смерти Берли двор неизбежно распался на две группировки – «партию войны» во главе с Эссексом и «партию мира» Сесила, как назвал их один из влиятельных царедворцев сэр Роберт Наунтон.

Весной 1598 года при дворе горячо спорили о том, стоит ли заключить с Испанией мир. За мир больше других ратовал Берли, и его смерть положила конец надеждам тех, кто мечтал изменить внешнеполитический курс Англии. В апреле англичане узнали о том, что их французские союзники, изрядно потрепанные войной, выразили готовность к сепаратному перемирию с Испанией. Дабы понять намерения Генриха IV и по возможности помешать намеченному соглашению с испанцами, Елизавета отправила во Францию Роберта Сесила. Но король Франции уже все обдумал. В сущности, после принятого Генрихом IV решения испанцам оказывали сопротивление только англичане; но, помимо этой войны на континенте, продолжалась война в Ирландии. Как лорд-казначей Берли знал, что война на два фронта повлечет за собой непосильные траты. Даже на смертном одре он следил за исполнением пересмотренного соглашения с Нидерландами, обещавшими покрыть расходы на содержание резервных войск Англии. Коль скоро война была неизбежна, Берли хотел, чтобы за нее заплатили другие. Только после смерти лорда-казначея стало понятно, как дорого обходилась постоянная готовность к войне: поговаривали, что он «настолько опустошил королевскую казну, что в ней едва ли осталось больше 20 000 фунтов».

В пользу мира говорили веские аргументы. Прекращение боевых действий уже было бы достаточным основанием для восстановления авторитета Англии на международной арене. По замечанию Уильяма Кемдена, англичан все больше и больше считали нарушителями мирового порядка, которые «испытывают удовольствие от чужих несчастий». Англичане надеялись, что прочный мир с Испанией, с одной стороны, не позволит испанцам и дальше помогать ирландским повстанцам, а с другой – обогатит Англию, обеспечив ее купцам выход в порты, сейчас для них закрытые. Мир, добавляет Кемден, даст Англии возможность «перевести дух и накопить средства для дальнейших действий».

Страна была настолько истощена в бесконечных столкновениях с испанцами, что англичанам явно требовалось время – перевести дух и собраться с силами. В 1585-м Англия отправила свои войска в Нидерланды, а флот – в Вест-Индию, тем самым спровоцировав сражения с Непобедимой Армадой в 1588-м. Далее последовали военно-морские кампании против Испании и Португалии и призыв на военную службу тысяч англичан для борьбы с Испанией и ее союзниками. Испания, со своей стороны, отплатила Англии рядом военных операций на море в 1596–1597-м годах (частично удачных, частично безуспешных), покушениями на жизнь Елизаветы и поддержкой ирландских повстанцев. Единственное, что Англия могла сделать, дабы предотвратить столкновения на море, – выслать свой флот с целью захвата испанских кораблей, портов и колониальных форпостов. Англия и Испания вели борьбу, словно два тяжеловеса, истощившие свои силы, – для решающего удара нехватало военного преимущества, а, может быть, и удачи.

Несмотря на веские доводы в пользу мира, выдвигались и серьезные аргументы против – доверие к испанцам было сильно подорвано, кроме того, многие англичане были настроены против католиков. Мысль о том, что Испания изменит себе и вступит на путь мира на условиях, приемлемых для Англии, сторонникам войны казалась наивной. Но даже в этом случае воспользоваться предложением о заключении мира было бы для Англии крайне рискованным. Если английские корабли перестанут перехватывать испанский торговый флот, идущий из Америки, то испанцы, по мнению англичан, «скопят такое количество золота, что, разразись война снова, они станут намного сильнее своих соседей». Если же Англия выведет войска из Нидерландов, Испания получит преимущество и вторгнется в Англию.

При дворе затруднялись сказать, какая группировка одержит верх. «До сих пор обсуждается, – писал Джон Чемберлен своему другу Дадли Карлтону в начале мая, – поддержать ли нам Францию и установить мир или же покинуть Нидерланды <…> и преимущества пока нет ни у одной из сторон». Подковерная борьба за власть не позволяет до конца понять, насколько по-разному эти два лагеря видели национальное, религиозное и экономическое развитие Англии. Дисбаланс сил только распалял споры. Когда во время одного из заседаний Тайного совета Эссекс снова стал настаивать на том, что «мир с испанцами заключать нельзя, ибо это будет мир постыдный и ненадежный», невозмутимый Берли якобы достал Псалтирь и, открыв ее на псалме 54, передал графу Эссексу, указав пальцем на стих 23: «Мужие кровей и лести не преполовят дней своих».

Упрек Берли задел Эссекса за живое. Отец Эссекса умер в 1576-м от хронической дизентерии, находясь на службе в Ирландии. Надгробная проповедь была опубликована год спустя вместе с письмом покойного графа, адресованным одиннадцатилетнему сыну и наследнику, в котором Эссекс-старший напоминал, что мужчины в их роду долго не живут (ни отец графа, ни дед не дожили и до сорока лет). Отец также рекомендовал юноше дерзать в поисках славы: «Лучше рискуй последним, и пусть твои убытки возместит правитель, чем ты будешь растлен собственной же нерешительностью». Эссекс прислушался к этому совету.

Как только разногласия по вопросам национальной политики приняли личный оборот, оппоненты неизбежно стали обвинять друг друга в корыстных интересах. Уязвленный подобными нападками, Эссекс написал «Апологию», защищаясь от обвинений в подстрекательстве к войне. Формально она обращена к другу, и сторонники Эссекса позаботились о ее распространении – сперва в списках, а затем и в печатном виде. Высока вероятность, что одна из копий попала в руки Шекспиру – будучи любознательным читателем, Шекспир скорее всего знал о существовании этого текста от своего бывшего покровителя, графа Саутгемптона, близкого друга Эссекса. Или, возможно, «Апологию» передал ему кто-то из знакомых, вхожих в дом Эссекса.

Вероятно, «Апология» привлекла Шекспира и как портретная характеристика Эссекса, и как дерзкий политический трактат. В общих чертах, Эссекс называл текущий политический кризис «священной войной», уподобляя себя Ветхозаветным героям. С другой стороны, зная королеву, он понимал, что подобные кампании рассматриваются с точки зрения их стоимости – успешное продолжение войны с Испанией оценивалось в 100 000 фунтов. За внушительную сумму в 250 000 фунтов Эссекс гарантировал, что «ни один вражеский флот никогда не войдет в моря Англии, Ирландии и Нидерландов, ибо будет разгромлен». В попытках убедить англичан откликнуться на призыв к войне, Эссекс ссылался, хотя и не впрямую, на Генриха V, самого прославленного из английских королей-завоевателей: «Смогла же наша нация в те давние доблестные времена, когда страна была намного беднее, чем сейчас, собрать войско, вести войну и добиться столь больших побед во Франции, что слава нашего оружия дошла даже до Святой Земли! Неужели наш век выродился настолько, что мы не сможем защитить Англию? Нет-нет, все-таки дух старинной добродетели еще отчасти жив в нас».

Эссекс сделал все, чтобы претворить в жизнь этот рыцарский завет. Он лично принимал участие в битве при Зютфене, где был смертельно ранен Филип Сидни. Приняв меч Сидни (а также впоследствии женившись на его вдове), три года спустя он возглавил английское войско в битве при Лиссабоне, где, вонзив острие своего клинка в городские ворота, готов был вызвать «на поединок во имя своей госпожи любого испанца, <…> лишь заикнувшегося о том, чтобы скрестить с ним оружие». В 1591-м, теперь уже на полях сражения во Франции, Эссекс бросил вызов коменданту Руана.

В последовавшей военной кампании на Азорских островах, желая стать первопроходцем, Эссекс, под обстрелом, без всякого прикрытия, спрыгнул с корабля в лодку, считая «ниже своего достоинства прятаться за гребца, перевозившего его на берег». Своей отвагой Эссекс заслужил похвалу многих поэтов, среди них – Джордж Чепмен, описавший Эссекса в посвящении к своему переводу «Илиады» как «самого настоящего Ахилла, появление которого Гомер предвосхитил своим тайным пророчеством». Но боевой напористый Эссекс был также опасным нарушителем спокойствия – он лично бросил вызов сэру Уолтеру Рэли, дрался на дуэли с Чарльзом Блаунтом и, в конце концов, потребовал удовлетворения от самого лорда-адмирала.

Ностальгия Эссекса по старинным временам английского рыцарства, выраженная в его «Апологии», созвучна похвалам Томаса Нэша в адрес эпох, оживших на страницах английских хроник, «в которых восстанавливаются доблестные деяния наших праотцов; мы воскрешаем их в памяти, ссылаясь на их прошлые заслуги». Для Нэша, как и для Эссекса, Генрих V олицетворял величие Англии: «…что за превосходная мысль показать на сцене Генриха V, сопровождающего пленного французского короля и принуждающего его и дофина присягнуть на верность». Пообещав написать пьесу про Генриха V, Шекспир точно знал, насколько эта история богата политическими перипетиями, тем более после того, как получила распространение «Апология» Эссекса.

Англичанину было достаточно посмотреть любой спектакль на континенте, чтобы понять: образ храброго короля в них – полная противоположность тому, какой предстает на сцене Елизавета. В июне 1598 года английский купец описал недавно разыгранную в Брюсселе пантомиму на горячо обсуждаемую тогда тему мира между Францией и Испанией. В разгар переговоров Генриха IV на сцене появляется льстивая вкрадчивая дама, чтобы подслушать французского короля перед тем, как «дернуть его за рукав». Эта дама – не кто иная, как королева Англии Елизавета; а брюссельская публика, рассерженно замечает английский купец, «шушукается и потешается над ней». Не только англичане использовали сцену для осмеяния современных политиков; на театр – за его политическую злободневность – возлагали надежды по обе стороны Ла-Манша.

Сентябрьская новость о том, что король Испании Филипп II умер медленной мучительной смертью, не смогла положить конец английским дебатам о предварительном мирном соглашении. К его преемнику, Филиппу III, сторонники войны питали еще большее недоверие. Насколько было известно Эссексу, в жилах юного принца течет «кровь, погорячее», чем у его отца. Даже несмотря на то, что незадолго до смерти Филипп II прощупывал почву в надежде на мир, он продолжал подсылать к Елизавете наемных убийц.

В эти трудные времена, когда Елизавета так нуждалась в услугах Эссекса, он, пребывая в дурном расположении духа, удалился от двора. Граф ненадолго вернулся в город на похороны Берли; видевшие его в тот день недоумевали: что же выражал его мрачный взгляд – подлинную скорбь или жалость к самому себе. В любом случае, Эссекс снова уединился в поместье в Уэнстеде, где, по слухам, «намеревался остаться надолго, понимая, что при дворе он будет неугоден». Раньше – в подобной ситуации – Эссекс бы, как Ахилл, просто самоустранился.

Именно так он и поступил после неутешительного приема во дворце – вслед за неудачной военной кампанией на Азорских островах в октябре 1597-го. Тогда Эссекс понял: в то время как он воевал заграницей, королева без всякой причины раздавала его противникам важные должности. Эссекс утешился, лишь когда королева произвела его в маршалы. Но даже сторонним наблюдателям стала ясна вся опасность этой игры.

Любовные отношения между королевой и Эссексом быстро себя исчерпали. Эссекс абсолютно не хотел соответствовать стереотипу бывших фаворитов Елизаветы – Хэттона и Лестера. Лестер, чуть было не ставший Елизавете мужем, ее ровесник – они понимали и уважали друг друга. Хэттон, также человек ее поколения, во всем с ней считался. Чего не скажешь об Эссексе. Из-за огромной – в тридцать лет – разницы в возрасте, Елизавета никак не могла определиться в своих чувствах – материнских и, вместе с тем, плотских. Что касается Эссекса, то временами он категорически не соглашался слепо служить королеве, возмущенный отказом внедрять в жизнь его политические идеи. Елизавету же все больше тяготили его дерзость и нежелание пленяться ее увядающими прелестями. К 1598 году королева дала графу знать, что тот «долго пользовался ее благосклонностью, и пришло время платить по счетам».

В июне этого года их ссора только усугубилась. Отношения накалились, как замечает Уильям Кемден, в связи с «вопросом о мире» с Испанией, начавшись с взаимного несогласия по поводу, на первый взгляд, незначительного, хотя давно назревшего вопроса – выбора кандидата на должность лорда-наместника Ирландии. Лорд Берг умер прошедшей осенью – с этих пор пост оставался незанятым. Однако при дворе отнеслись к этой проблеме не слишком серьезно. Имеющимся кандидатам казалось, что это провальный шаг в их карьере; поговаривали, что все без исключения – сэр Уолтер Рэли, Роберт Сидни и Кристофер Блаунт – отказались от столь сомнительного предложения.

Когда в конце концов Елизавета предложила отправить в Дублин дядю Эссекса, сэра Уильяма Ноллиса, Эссекс, боясь потерять проверенного союзника при дворе, настоял на том, чтобы в ирландские болота снарядили его врага, сэра Джорджа Керью. Королева воспротивилась этому предложению, и Эссекс не смог сдержаться. Лишь немногие придворные, включая Роберта Сесила, который, возможно, и рассказал об этом Уильяму Кемдену, стали свидетелями того, что за этим воспоследовало. Эссекс «забылся и, презрев свой долг, неучтиво повернулся к королеве спиной, всем своим видом выражая пренебрежение». Елизавета терпела многое от своего своенравного фаворита, но подобная наглость была непростительной: дав ему оплеуху, она «велела убираться восвояси».

Вне себя от резкой боли, оскорбленный Эссекс схватился за рукоятку шпаги, полагая, что именно королева, публично ударив его, преступила все границы, и принес «торжественную клятву в том, что не может и не хочет проглотить подобное унижение». Перед тем как удалиться, он решил оскорбить Елизавету еще раз, дав ей понять, что никогда бы не стерпел такого унизительного обращения даже от ее отца, короля Генриха VIII.

Елизавета и Эссекс не шли друг другу навстречу, хотя виноваты были оба. Ощущая потребность в услугах Эссекса, королева тем не менее не собиралась унижаться перед своим дерзким подданным. Эссексу же было просто необходимо вернуться во дворец, но не только чтобы склонить королеву и Тайный совет к противоборству с Испанией, – Эссекс хотел убедиться, что именно он и его сторонники пользуются преимуществами королевского покровительства. Поэтому Эссекс направил Елизавете вызывающее письмо – предложив свою версию случившегося, он осудил то «нестерпимое зло, которое она причинила и себе, и ему, не только поправ все правила хорошего тона, но и запятнав добрую репутацию женщины». Подобное высокомерие успеха не возымело. Желая уладить дело, друзья попытались примирить стороны. Сэр Томас Эгертон, лорд-хранитель королевской печати, убедил Эссекса пересмотреть свою позицию, заверив в том, что он «не так далеко зашел, и все еще можно исправить». А затем произнес слова, которые, возможно, уязвили Эссекса: «Ты оставил свою страну, когда ей так нужны твоя помощь и совет… Политика, долг и религия обязывают тебя <…> уступить и подчиниться своей королеве».

Эссекс не мог оставить без ответа обвинения в непатриотичности. Он написал ответное письмо, граничащее с призывом к бунту: «Вы говорите, что я должен уступить и подчиниться <…>. Разве государь не может ошибаться?..» В Эссексе говорило нечто большее, чем просто уязвленное самолюбие. Когда кодекс чести столкнулся с принципом безусловного подчинения политической власти, что же одержало верх? Вызов, брошенный Эссексом абсолютной власти монарха, почерпнут из трактатов – например, из сочинения «Vindiciae Contra Tyrannos» («Защита свободы от тиранов», автор не известен), в котором критика неограниченной власти помазанников Божьих была столь недвусмысленна, что в Англии подобные тексты не печатали до революционных 1640-х. В то же самое время Эссекс обращается к старинной дворянской привилегии и рыцарскому кодексу чести. Для монарха сложно представить себе более опасную комбинацию.

Новости о бедственной ситуации в Ирландии наконец заставили Елизавету и Эссекса отказаться от взаимных претензий, но полного примирения не произошло. Сведения о разгроме английских войск при Блэкуотере распространились мгновенно. 30 августа Джон Чемберлен мрачно писал Дадли Карлтону: «Недавно мы потерпели поражение в Ирландии… Это самое досадное и позорное поражение за все время правления королевы». Чемберлен был поражен тем, что масштаба катастрофы в полной мере не осознал никто: «Кажется, мы остались равнодушными к этому событию – происходит ли это от нашей храбрости и от большого ума, я не знаю, но боюсь, скорее от нашей легкомысленности и невероятной тупости». Из-за чрезмерной самоуверенности или, возможно, из-за недооценки военного мастерства ирландских повстанцев англичане так и не поняли, что их ждет. Сокрушительное поражение развеяло надежды на мир с Испанией, став тяжелым испытанием для английской казны и придав должности лорда-наместника Ирландии гораздо большую значимость, чем месяц назад.

Истоки этой трагедии – в далеком XII веке, когда после англо-нормандского вторжения в Ирландию короли Англии объявили себя лордами Ирландии. В последующие века английское присутствие в Ирландии никогда, по сути, не лишало власти гэльских лордов. Власть в Ирландии оставалась децентрализованной – определяя политику страны, враждующие кланы и их предводители управляли людьми, не владея землями. Влияние англосаксов, как называли англо-нормандских завоевателей, распространялось лишь на основные порты, города и область вокруг Дублина, известную как Пейл, где располагалось английское управление. Несколько раз англичане нападали также на северные и западные территории. Английских монархов, сменяющих друг друга, устраивало, что верные им крупные землевладельцы, которым мелкопоместные лорды платили дань в обмен на заступничество, управляют всем в их отсутствие. Такое, и без того беззаконное положение дел, при Тюдорах изменилось в еще худшую сторону, когда Генрих VIII решил провозгласить себя королем Ирландии и, более того, главой англиканской церкви. Тогда ирландцев принудили говорить по-английски и отказаться от католичества. Иллюзии Тюдоров – навязать ирландцам английские законы, религию, язык, майорат, выбор платья, правила поведения – были обречены на провал. К удивлению англичан, грубые ирландцы крепко держались за свои странные варварские привычки. К их же ужасу, многие из англосаксонских поселенцев за несколько веков переняли ирландские обычаи и традиции, женившись на местных женщинах, что сильно осложнило союзнические отношения между кельтами, англосаксами и новоанглийскими поселенцами, озадачив тех, кто стремился поддерживать исконно английские нравы.