Текст книги "Один год из жизни Уильяма Шекспира. 1599"

Автор книги: Джеймс Шапиро

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 27 страниц)

Шекспир тут же напоминает нам, что молодой актер так же очарователен, как и его героиня, и потому заслуживает горячих аплодисментов. Розалинда – вымышленный персонаж, и сюжет всей комедии условен. Даже в Эпилоге Шекспир продолжает развенчивать условности. Обманывая наши ожидания, он не дает нам насладиться развязкой, в которой по обыкновению происходит разоблачение героев. Своим последним «будь» (а это слово сопровождает пьесу от начала до самого конца) Розалинда напоминает нам, что в отличие от финала комедии, в настоящей жизни всегда есть место неопределенности и неизвестности.

Ни в одном другом произведении Шекспир так резко не ломает рамки условности. Раз мы с удовольствием смотрим на сцене комедию с переодеваниями, значит, мы одобряем условности елизаветинского театра, убеждает он нас. Реши мы, что его произведения лишены искусственности, он тут же напомнит нам: знайте, я говорю неправду. В конце концов мы оказываемся в положении Орландо – очарованные Розалиндой, нашей наставницей, мы частенько забываем, что перед нами юноша, исполняющий женскую роль; и все эти условности нам очень даже по душе, хотя это и порочно.

Шекспир хочет, чтобы, сопереживая событиям, зритель перестал мыслить банальностями и поверил в правдоподобность событий, забыв, что они выдуманные (Колридж называет схожий прием «усыплением бдительности зрителей» / «the willing suspension of disbelief»). Смотря спектакль, мы постепенно забываем, что Розалинду играет юноша, одетый в женское платье, и потому, как и Орландо, в конце мы вознаграждены, – нам открывается настоящая истина. В конце концов, единственное, что реально существует, – сама пьеса, и в эпилоге Розалинда повторяет эту мысль: «О женщины! Той любовью, которую вы питаете к мужчинам, заклинаю вас одобрить в этой пьесе все, что вам нравится в ней. А вас, мужчины, той любовью, что вы питаете к женщинам, – а по вашим улыбкам я вижу, что ни один из вас не питает к ним отвращения, – я заклинаю вас сделать так, чтобы и вам, и женщинам пьеса наша понравилась».

Жак абсолютно прав: весь мир театр, а люди в нем актеры. Закономерно, что эта дерзкая комедия заканчивается не менее напористым эпилогом. Щедро одарив зрителей, Шекспир требует от них большой самоотдачи. Для непонятливых Шекспир еще раз повторяет это в Эпилоге – перед тем, как зритель покинет зал. На фронтоне театра Глобус значились такие слова: «Totus mundus agit histrionem». Весь мир – театр.

Глава 12

Арденский лес

Пришло время возвращаться домой. Соседи уверяли Джона Обри, биографа XVII века, что Шекспир «старался приезжать домой, в Уорикшир, один раз в год»; вполне возможно, он появлялся и чаще, хотя наверняка приходилось откладывать поездку в ту горячую пору в 1599-м, когда шло строительство Глобуса. В конце лета, однако, в Стратфорде произошли важные события, требующие присутствия Шекспира.

Он был нужен своей семье. Джоан Хэтеуэй, мать его жены (по всей вероятности, приемная), была при смерти. Шекспира связывали с семейством Хэтеуэй столь тесные отношения, что в последнее время он подумывал о покупке «заброшенного участка земли» – поля, площадью около 30-ти акров, неподалеку от их дома в Шоттери, на краю Арденского леса. Джоан, вдова Ричарда Хэтеуэя, почившего в 1581 году, жила с братьями Энн (сводными, по всей вероятности) – Джоном, Томасом и Уильямом – и своей сестрой Маргарет. Долгие годы им помогал работник – пастух Томас Уиттингтон. Когда Шекспир искал прототип для щедрого и преданного слуги Адама в пьесе «Как вам это понравится», ему было достаточно вспомнить про Уиттингтона, оставившего, согласно завещанию, 50 фунтов «стратфордским беднякам», из которых «40 шиллингов находились в распоряжении Энн Шекспир, супруги мастера Уильяма Шекспира». Семейные обязательства по-прежнему связывали Энн, а значит и ее мужа, с домочадцами. Энн исполнилось девятнадцать, когда родился сводный брат Джон – с ним она прожила под одной крышей девять лет, прежде чем вышла замуж за Шекспира. Возможно, она помогала Джоан растить младших детей и наверняка очень переживала за Джона, когда его призвали на военную службу в ноябре 1596 года, и снова, в июле 1599-го, чтобы с другими солдатами пройти пехотные учения в близлежащем городке Олстер. Неизвестно, участвовал ли Джон затем в боевых действиях против испанцев или же был отправлен воевать в Ирландию. От своего молодого шурина Шекспир мог многое узнать о строевой подготовке и военном деле.

Если Шекспир не присутствовал на похоронах Джоан Хэтеуэй пятого сентября, то, возможно, он вернулся домой позже – к свадьбе. Повод для праздника возник не позднее лета, а быть может, и несколько раньше – замужество его сестры Джоан, которой уже минуло тридцать лет. Точная дата ее венчания с Уильямом Хартом, шляпником, не сохранилась, но мы знаем, что к ноябрю она ждала первенца, сына, которого хотела назвать Уильямом – в честь крестного отца. Вряд ли Шекспир пропустил бы такое событие. Джоан – единственная из всех его сестер, выживших во младенчестве: старшая, тоже Джоан, – умерла в 1558-м, за ней в 1563-м последовала малышка Маргарет, а потом, в 1579-м, и восьмилетняя Анна. Джоан, к тому же единственная из всех братьев и сестер Шекспира, вышла замуж (братья – Гилберт, двумя годами младше Шекспира, Ричард, появившийся на свет, когда Шекспиру почти исполнилось 10, и Эдмунд, которого Шекспир был на 16 лет старше, – умерли холостяками). Матери и отцу Шекспира уже было под семьдесят – возраст весьма почтенный для той эпохи, – и брак Джоан, вероятно, вызвал у них смешанные чувства – всю жизнь она жила с родителями в доме на Хенли-стрит, теперь же ей приходилось ухаживать не только за ними, но и за мужем, а вскоре, и за ребенком (молодые поселились в западном крыле дома). Вероятно, Джоан была привязана к дому, который достался Шекспиру в наследство, – он разрешил Джоан остаться здесь на всю жизнь за символическую плату в 12 пенсов в год. Шекспир всегда тепло относился к сестре и завещал ей «двадцать фунтов и всю свою одежду».

По возвращении домой Шекспир рассчитывал решить и насущные проблемы, помимо семейных. Лето выдалось более солнечным и сухим, чем обычно, а это означало, что дороги будут в более приличном состоянии. Самый прямой путь из Лондона в Стратфорд проходил через Хай-Уиком и Оксфорд, составляя 94 мили: трехдневное путешествие верхом – при условии ясной погоды и приличной дороги. Отправься Шекспир домой в начале сентября, когда солнце встает и садится около шести часов, у него было бы в запасе 12 часов до темноты, что на 4 часа меньше, чем в середине июля, и ровно на столько же больше, чем в темные декабрьские дни.

Шекспир начал свой путь у таверны «Колокол», что на Картер-Лейн, неподалеку от Собора святого Павла, где он, вероятно, взял у Уильяма Гринуэя лошадь напрокат. Гринуэй считался самым главным перевозчиком Стратфорда. Его повозка курсировала по маршруту Стратфорд – Лондон по крайней мере с 1581 года; в течение последующих двадцати лет Гринуэй был незаменим как разносчик писем, сообщений, продуктов, товаров и сплетен, которые доставлял туда и обратно. Гринуэи – ближайшие соседи Шекспиров по Хенли-стрит, от Шекспиров их отделяло лишь несколько домов. Возможно, именно Гринуэй привез Шекспиру печальные новости о смерти его сына Гамнета, равно как и об опустошительных пожарах в Стратфорде в 1594 и 1595-м (дом, в котором жила семья Шекспира, едва избежал языков пламени, Гринуэям повезло значительно меньше). Знатные горожане Стратфорда, которым нужно было разыскать Шекспира, пользовались посредническими услугами Гринуэя. «Ваше письмо от 25 октября попало ко мне в руки поздно ночью через Гринуэя, – пишет Абрам Стерли Адриану Куини 4 ноября 1598-го, – и это означает, что наш земляк Уильям Шекспир готов обеспечить нас деньгами»^[13].

Наряду с письмами Гринуэй перевозил и товары: он торговал тканями и доставлял их, а также сдавал внаем несколько лавочек на Миддл Роу в Стратфорде. Его торговля говорит о том, насколько город и деревня были нужны друг другу. Он выезжал из дома в Стратфорде, нагруженный вьюками повседневной продукции сельской Англии – шкуры ягненка и кролика, шерстяные рубахи, сыры. Для более состоятельных заказчиков Стратфорда он доставлял самые лучшие привозные товары с лондонских рынков. Поэтому, к примеру, когда осенью 1598-го Ричард Куини остановился в Лондоне на продолжительное время, по просьбе его жены Гринуэй привез ему табак, изделия из серебра и двадцать фунтов сыра; на обратном пути Гринуэй купил для нее апельсины. Воспользовавшись пребыванием мужа в Лондоне, она также просила его послать домой «изюм, смородину, перец, сахар и кое-что из бакалеи, если цена окажется разумной». Энн Шекспир, возможно, заказала мужу те же предметы роскоши.

Гринуэй брал за лошадь пять шиллингов в один конец – из Лондона в Стратфорд. Некоторым путешественникам он предлагал попутчиков. Когда соседу Шекспира Джону Сэдлеру потребовалось поехать в Лондон, он взял в Стратфорде лошадь напрокат, «разделив дорогу с посыльным», который знал самые верные дороги и таверны. Разумеется, пути Шекспира и Гринуэя не раз пересекались – им случалось путешествовать вместе и, возможно, делить кров и беседу. Вероятно, никто лучше Гринуэя не представлял себе, как Шекспиру удавалось жить двойной жизнью – лондонского драматурга и зажиточного горожанина Стратфорда. Однако они унесли свои разговоры в могилу.

Эпоха чосеровских паломников, время, когда английские католики – мужчины и женщины разных сословий – колесили по Англии в надежде поклониться святым мощам в Кентербери, Нориче и других местах, давно миновала. Королевские указы о бродяжничестве объявляли вне закона передвижения без определенной цели. Бездомных, скитавшихся от места к месту, скорее всего, пороли и гнали прочь. В Ардене эта проблема стояла особенно остро. Бродяжничество (кто-то просто потерял кров из-за череды неурожаев и быстрых темпов огораживания) стало столь серьезной проблемой в Стратфорде-на-Эйвоне, что в 1597 году вышел указ: с целью предотвратить перенаселение, в каждом домовладении разрешалось проживание только одной семьи. В 1599 году власти начали разыскивать тех, кто приехал в Стратфорд за последние три года.

К концу правления Елизаветы мало кто мог себе позволить свободно путешествовать по сельской Англии: в этот список входили выездные судьи, посыльные, солдаты, священники-католики, безработные, коих в Лондон привели поиски рабочего места, и, конечно, странствующие актеры. Труппа Шекспира Слуги лорда-камергера гастролировала по юго-восточной Англии, а, возможно, в ранние годы его актерской карьеры, и дальше. Печальное зрелище отрылось взору Шекспира по дороге домой в середине 1590-х, во время неурожая. Только воочию наблюдавший его последствия мог написать горькие строки о том, как зеленый злак

Сгнил юным, усиков не отрастив;

Загон пустует в наводненном поле,

Овечьим мором сыто воронье…

( «Сон в летнюю ночь»; II, 1; перевод М. Лозинского )

Шекспир также один из тех немногих, кто своими глазами видел далеко идущие последствия огораживания и вырубки лесов.

Путешествие домой, в Стратфорд, поздним летом 1599 года отнюдь не подарок: несколько дней пришлось трястись в тесном и жестком английском седле по изъезженным дорогам, а ночами – мириться с чужой, кишащей блохами кроватью. Указ 1555 года гласил: «Путешествовать по большим дорогам нынче неприятно, утомительно и опасно и для седоков, и для повозок». Случалось, что даже в относительно сухие месяцы в конце лета и ранней осенью дороги были непроезжими. К слову, в октябре того же года Томасу Платтеру не удалось совершить поездку из Оксфорда в Кембридж в личной карете. Кучер, арендовавший карету у одного богатого лорда в Лондоне, принес извинения, объяснив отказ тем, что дорога «безлюдна и пустынна, и к тому же недавно шли продолжительные дожди». Модные четырехколесные кареты подходили только для окрестностей Лондона, и не было вернее способа путешествовать по сельской Англии, чем в седле или пешком, а иногда не годилось и это. Когда Уилл Кемп, танцуя, прошел свой знаменитый путь от Лондона до Норича весной 1600-го, ему приходилось огибать грязные дороги, «полные рытвин».

Шекспир примкнул к тем семидесяти активистам, кто выступили в 1611 году в поддержку парламентского билля «за более качественный ремонт дорог и устранение погрешностей предыдущих уставов». Он действовал в своих интересах, понимая, что путешествие по разбитым дорогам – нелегкий труд, о чем сказал в 27 сонете:

Трудами изнурен, хочу уснуть,

Блаженный отдых обрести в постели.

Но только лягу, вновь пускаюсь в путь —

В своих мечтах – к одной и той же цели.

Мои мечты и чувства в сотый раз

Идут к тебе дорогой пилигрима,

И, не смыкая утомленных глаз,

Я вижу тьму, что и слепому зрима.

Усердным взором сердца и ума

Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.

И кажется великолепной тьма,

Когда в нее ты входишь светлой тенью.

Мне от любви покоя не найти.

И днем и ночью – я всегда в пути.

( перевод С. Маршака )

Обязательства, связанные с родителями, женой и ее семьей, дочерьми, а также другие дела влекли Шекспира в Стратфорд. Однако, если 50-й сонет рассматривать как личное свидетельство, то путешествие домой, возможно, время от времени вызывало у поэта смешанные чувства, так как разлучало его с тем, с кем его связывали в Лондоне очень близкие отношения:

Как тяжело, как худо мне в пути!

Ужели еду я, чтоб на чужбине

Мне к выводу печальному прийти:

«Вот столько между нами миль отныне»?

И конь мой не торопится пока,

Влача меня и все мои печали, —

Как будто чует мысли седока,

Мол, чем оно проворнее, тем дале.

Пришпориваю своего коня —

Стеная, он сбивается на шаге.

Но этот стон больнее для меня,

Чем шпор моих удары для бедняги.

И этот стон овладевает мной:

Грусть – впереди, а радость – за спиной.

( перевод С. Степанова )

Покинув Лондон, Шекспир проезжал (хотя доподлинно это не известно) предместье Холборн, Церковь святого Эгидия, минуя виселицы Тайберна, двигался через приход Ханвел к Норткоту. Дорога вела его к болотам Хиллингдона через Аксбридж к Бакингемширу. Проехав Коли и Биконсфилд, он прибывал в Хай Уиком, в 25 милях от Лондона, неплохое местечко для ночлега. Если бы его путешествие пришлось на конец лета, он бы увидел на дорогах солдат, возвращавшихся домой с войны и спешащих к своим несжатым полям – теперь, когда угроза, исходящая от Непобедимой армады, осталась далеко позади. Возможно, ему встретились бы и те, кто возвращались из Ирландии, – раненые и дезертиры. Решение Шекспира переодеть Розалинду в солдатское платье по пути в Арден, по всей вероятности, казалось зрителям весьма уместным.

Но прежде всего, он увидел бы фермеров, собирающих в полях урожай. Возможно, как и немец Пауль Хенцнер, путешествовавший по Англии в это же время года в 1598-м, Шекспир был свидетелем популярного языческого «праздника урожая», когда фермеры венчали «последний сноп зерна… цветами, представляя себе фигуру в богатом убранстве, которая для них, возможно, символизировала Цереру; так они передвигались с места на место, в то время как мужчины и женщины, слуги и служанки, разъезжая по улицам в тележках, кричали во весь голос всю дорогу до амбара». В богатой аграрной стране, по которой верхом на лошади скакал Шекспир, возможно, ему бы встретилась лишь пара праздных рук.

Следующий этап путешествия занимал 20 миль – через Стокенчёрч, Астон Ровант, Тетсуорт и Уитли дорога вела в Оксфорд. Из-за финансовых трудностей семьи Шекспир, в отличие от своих школьных товарищей, лишился возможности обучаться в университете; сделать карьеру в Оксфорде ему было не суждено. Как правило, Шекспир останавливался в Оксфорде в «Таверне королевы». Ее владелец – отец Уильяма Давенанта, впоследствии известного английского драматурга. С течением времени история обросла слухами – поговаривали, что Шекспир останавливался здесь из-за любовной связи с женой Давенанта, женщиной удивительной красоты, и сам Уильям Давенант не стесняясь заявлял, что «он счастлив считаться незаконным сыном Шекспира».

Конечный этап пути, самый длинный, длиной в 40 миль, вел Шекспира из Оксфорда – через Уолверкоут и Бегброк – в королевский заповедник Вудсток, где он, возможно, останавливался, чтобы посетить комнаты, в которых Елизавета, под строгим надзором в ожидании своей участи и задолго до коронации, набросала угольком на оконном ставне стихотворение, которое в 1598 году прочитал и расшифровал Пауль Хенцнер:

Твоя извечная обманчивость, Фортуна,

смятенье вносит в растревоженный мой ум.

Так будь свидетелем: тюремный этот свод

не что иное, как судьбы прискорбный поворот…

Елизавета, узница ( перевод А. Бурыкина )

Эта история волновала воображение; жаль, что подробности жизни царственной особы были неизвестны драматургу, который мог бы написать об этом так талантливо.

После Вудстока Шекспир направлялся в Киддингтон, миновал Нит Энстоун, а затем Чиппинг Нортон. Теперь до дома оставалось двадцать миль. Это исторические места: на пути к Лонг-Комптону Шекспир наверняка проезжал Роллрайт-стоунз – местный Стоунхедж, богатый легендами. Согласно преданию, здесь во времена датского короля Роллона армия обратилась в камень. Проехав это уединенное место, он был уже недалеко от Шипстона-на-Стауре. Теперь Шекспир приближался к знакомым местам, проезжая Тредингтон и Ньюболд. Оказавшись на вершине холма, пересекающего римскую дорогу, ведущую к Лестеру, – знаменитый Фосс-Уэй, он знал, что до дома ему осталось восемь миль. Еще пять миль через Эттингтон и Олдерминстер – и он в Атерстоуне. Теперь уж он точно был в Фелдоне, богатых и ухоженных фермерских угодьях, засаженных пшеницей и другими культурами. Река Эйвон, видневшаяся в отдалении, отделяла равнину от лесного массива – мел от сыра, и это была не просто сельскохозяйственная граница, но также и граница социальная, архитектурная и экономическая. Родной город Шекспира располагался от нее по обе стороны.

Шекспир двигался в Стратфорд по Клоптонскому мосту, возможно остановившись, насколько потребовалось, чтобы рассмотреть небольшие его участки, залатанные тем камнем, оставшимся у него после ремонта дома, который он недавно продал городу. Под конец пути он проехал Миддл Роу, повернул налево на Хай-стрит, проехал Шип-стрит и закончил свое путешествие на Чэпел-стрит. На последнем участке пути он заметил, как сильно изменился Стратфорд со времен его детства и юности. Страшные пожары 1594 и 1595-го разрушили 200 домов – ущерб исчислялся в 12 тысяч фунтов. Первый пожар вспыхнул в центре города, еще один – год спустя – на северной окраине. Эти бедствия отразились в местных преданиях: исказив факты ради их соответствия провиденциальной точке зрения на историю, Томас Берд писал в книге «Театр Кары Господней» (1597), что «весь город дважды горел – за осквернение жителями праздников Господних». Скорее всего, опустошительные пожары были вызваны деятельностью небольших компаний, в особенности тех, которым для производства солода из проросшего ячменя требовались запасы угля. Город нуждался в помощи: соседние графства просили о пожертвованиях пищи и одежды, Лондон – об избавлении от немалых налогов, которых корона требовала в 1598-м, – и в обоих случаях преуспел.

Летом 1599-го в Стратфорде все еще велись строительные работы. В конце апреля городские власти назначили комиссию, чтобы проверить, как они ведутся; к ее отчету приложено краткое описание города. Вероятно, Шекспир застал Стратфорд в процессе его медленного восстановления. Оживленные работы долгое время велись на Вуд-стрит Уорд, где заканчивали строительство Джон Локк, Томас Лемпстер и вдова Купер. Абраму Стерли предстояло покрыть крышу черепицей. Неподалеку от своего дома Шекспир, вероятно, заметил, что, несмотря на новые правила, Гамнет Сэдлер использовал для восстановления крыши легковоспламеняющееся соломенное покрытие. Территория неподалеку от дома Сэдлера и севернее, на Или-стрит, пострадала больше всего. Ремонтные работы в Стратфорде велись неравномерно – недавно восстановленные дома соседствовали с разрушенными. Еще больше обескураживало число приезжих, многие из которых – бедняки, живущие в большой нужде. В 1599 году количество жителей города увеличилось до 2500 человек – когда родился Шекспир, оно не составляло и полутора тысяч. Четверть населения, покинувшая насиженные места из-за череды неурожаев и быстрых темпов огораживания, сильно обеднела. Стратфорд выживал как мог, сельская жизнь была далека от тех пасторальных выдумок, которыми потчевали Англию ее поэты и драматурги.

Дом Шекспира, Нью Плейс, здание внушительных размеров на углу Чепел-стрит и Чепел-лейн напротив Часовни Гильдии, – второй по величине дом в городе. Шекспир купил его два года назад за значительную сумму в 120 фунтов. Трехэтажное здание из кирпича и дерева было построено в XV веке. Просторный дом вмещал десять комнат, обогреваемых каминами, что намного больше, чем требовалось небольшой семье со слугами. К дому примыкали два земельных участка, два фруктовых сада и два амбара. Недавно приобретенный Шекспиром герб, вероятно, висел на видном месте. Вложив большую сумму денег в огромный дом так далеко от Лондона, Шекспир, наверное, старался сгладить вину перед женой и дочерьми за свои длительные отлучки. Очевидно, он подумывал о том, чтобы пораньше отойти от дел. Или же просто совершил выгодную для себя сделку, которую в обнищавшем Стратфорде мог себе позволить далеко не каждый.

Неизвестно, каким было возвращение Шекспира домой и что означало для него воссоединение с женой и дочерьми после долгой разлуки. Он жил отдельно с тех пор, как ему исполнилось двадцать с небольшим. Обосновавшись в Лондоне, он легко мог купить дом и перевезти семью, но не стал этого делать. Энн исполнилось сорок три (Шекспир был на восемь лет ее моложе), а их дочери, шестнадцатилетняя Сьюзен и четырнадцатилетняя Джудит, были уже совсем взрослыми. Учитывая, что Шекспир видел своих девочек в детстве в лучшем случае несколько раз в году и возможно, не более дюжины раз после переезда в Лондон в конце 1580-х, вряд ли у них были очень близкие отношения, даже по меркам XVI века. Однако огромное значение, которое в своих пьесах Шекспир придает воссоединению семей, и глубинное проникновение в суть отношений отцов и дочерей в его пьесах – от «Венецианского купца» и «Короля Лира» до «Перикла» и «Бури» – заставляют предположить обратное. Если только, разумеется, в своих произведениях он не пытался восполнить для себя упущенное. Едва ли можно угадать, что он чувствовал, когда спрыгнул с седла у Нью Плейс в этот или в другой день, и как Энн, Сьюзен и Джудит восприняли его возвращение.

Пребывание Шекспира в Стратфорде вероятнее всего было насыщенным. Вряд ли он рассчитывал много писать. У него было полно других дел: встретиться с друзьями и родственниками, преподнести поздравления и выразить соболезнования, навестить стареющих родителей, которых он, возможно, больше не застанет в живых, а также уладить все юридические вопросы, не терпящие отлагательств. Возможно, в сравнении с Лондоном здешняя жизнь казалась Шекспиру более размеренной и не такой шумной, а пища – намного лучше, особенно в летнее время.

Здесь не нужно беспокоиться о том, где поесть, – обстоятельство для Шекспира не последнее. В огородах и садах вокруг Нью Плейс наверняка было много овощей, трав и фруктов, а на местных рынках продавали сыр и другие молочные продукты. Возможно, Шекспир возвращался в Лондон, слегка поправившись, а впрочем, не исключено, что в Стратфорде он не позволял себе излишеств.

Для соседей Шекспир, въезжающий в Стратфорд, был не поэтом, покорившим сердца читателей и зрителей, а зажиточным горожанином, владельцем одного из самых дорогих домов в городе. Это тот самый Шекспир, солидный бюст которого до сих пор стоит на самом почетном месте в стратфордской церкви. Шекспир играл две абсолютно разные роли в Стратфорде и в Лондоне. В родном городе им интересовались не из-за пьес или стихотворений, но из-за денежных ссуд, – буквально в прошлом октябре именно с ним, «надежным добрым другом и земляком» Уильямом Шекспиром, пытался связаться Ричард Куини, когда ему потребовалась большая ссуда в 30 фунтов. Вряд ли он когда-нибудь выступал в Стратфорде перед своими родителями, женой, детьми и друзьями, так как городские власти, будучи пуританами, не одобряли театр. Шекспиру повезло – он рос в то время, когда ведущие актерские труппы – Слуги графа Лестера, Слуги графа Уорстера, Слуги графа Беркли и Слуги графа Дерби – заезжали в Стратфорд во время своих турне. В 1602 году местный судебный пристав распорядился взимать штраф с тех, кто разрешают актерам выступать в городе.

Жителям Стратфорда Шекспир был известен как инвестор. После покупки Нью Плейс он вложил немалую сумму денег в солод, восемьдесят бушелей которого хранились в его новых амбарах. Солод получали из ячменя, основного зерна страны, дорогого по стоимости. Превратить ячмень в солод не составляло большого труда, и потому горожане, у которых было достаточно средств для покупки и хранения зерна в больших объемах, получали хорошую прибыль. Шекспир знал: он начал делать запасы в то время, когда из-за череды неурожаев и дефицита продуктов Тайный совет решил положить конец этой практике, запретив экспорт зерна и предписав распродать на свободном рынке накопленные запасы. Члены Совета также отдали распоряжение мировым судьям разобраться с нецелевым использованием зерна. Так как самыми злостными нарушителями были знатные горожане Стратфорда и они же отвечали за исполнение новых правил, после этого распоряжения мало что изменилось. Недовольство соседей, больных и голодных, росло, и укрыватели зерна вызывали ненависть. (Стратфордский ткач Джон Грэнем мечтал увидеть, как они «висят на виселице у порога их же собственного дома».) К счастью для Шекспира, одного из основных нарушителей закона, кризис миновал. Однако пополняя свои амбары в 1597 году, Шекспир прекрасно понимал все последствия этого шага для бедняков Уорикшира. Несомненно, он был человеком, легко вживавшимся в несколько ролей одновременно, которые исполнял блистательно. Через десять лет Шекспир начнет «Кориолана» с сочувственного изображения голодных жителей, угрожающих восстанием тем, кто хранит запасы зерна.

Направляясь в Стратфорд, Шекспир, должно быть, усмехнулся тому, насколько эта поездка похожа на странствия его же собственных персонажей. Войдя в Арденский лес, он, подобно Орландо, Селии, Розалинде, Оселку и другим, оставил позади суету города и двора. В отличие от Оселка, который жалуется, что «теперь, когда он в Ардене, он еще глупее», Шекспир знал, что лишь на время покинул столицу; и правда, в шекспировских комедиях, да и в его жизни, соблазны города и двора («гораздо лучшее место», по мнению Оселка), намного сильнее.

Бен Джонсон, Деккер и другие драматурги, уроженцы столицы, стремились писать пьесы, действие которых происходит в современном Лондоне. Шекспир предпочитал далекие земли и эпохи. В «Как вам это понравится» он предложит более реалистичную и современную обстановку, но это будет сельская местность, а не город, – Арденский лес. Когда Шекспир увидел, что в «Розалинде» Лоджа действие происходит в Ардене (то есть во французских Арденнах, хотя по-английски название этих гор писали с одним «н»), его, возможно, охватило сильное искушение наделить эту местность чертами хорошо знакомого английского пейзажа, но в то же самое время – насытить всеми ассоциациями с Арденом родным и чужеземным, прошлым и настоящим.

Предки Шекспира селились в самом сердце старого Арденского леса, в таких деревушках, как Болсал, Бэддсли, Клинтон, Роксал или Роуингтон. Фамилия его матери тоже Арден, по этой линии, как он мог понять, его родословная уходит корнями к саксонским временам – до нормандского завоевания Англии. Арден в «Как вам это понравится» близок его родному лесу, хотя и не во всем – Шекспир постарался сохранить фантастические элементы из пьесы Лоджа: львы, змеи и пальмы дают понять, что это вымышленный мир. Как всегда, Шекспиру удалось совместить несовместимое. Но это самый близкий его родным местам образ, который он только мог создать, детально изучая рынок вложений в Ардене.

Опять же, Шекспир родился слишком поздно. В былые времена Арден и католицизм были в разной степени определяющими для предков Шекспира, источником их семейных легенд; правда, сохранившееся – лишь следы былого великолепия. Арденский лес постигла та же участь, что и католические фрески в церкви и часовне Стратфорда, забеленные краской, – место бескрайнего леса, богатого тайнами и преданиями, заняли пастбища и просеки. Возможно, во время работы над пьесой «Как вам это понравится» Шекспира охватывали сложные чувства – благодаря прихотливой смене места действия (из леса в сельскую местность и наоборот) Арден опоэтизированный, поразивший воображение Шекспира в детстве, существует бок о бок с Арденом реальным, который Шекспир, тонкий знаток земли и ее людей, видел взрослым. Только так можно объяснить абсолютно разный арденский антураж. В четырех сценах пьесы действие происходит в лесах, в заброшенной местности, где Орландо и Адам наталкиваются на Герцога и его людей, – это лес древних дубов, ручьев, пещер и оленьих стад, переодетых разбойников и «старого английского Робин Гуда» (I, 1). Остальные двенадцать сцен, действие которых происходит в Ардене, предлагают совершенно другую обстановку – это мир огороженных угодий, овец и пастушков, землевладельцев и фермеров, осевших крестьян и менее удачливых наемных работников, в котором теперь раскинулись «цветущие поля» и «рожь, что так была густа» (V, 3). Когда Оливер ищет Розалинду, он спрашивает про «опушку леса» – Шекспир использует здесь специальное выражение, употреблявшееся для той части королевского леса, которая уже вырублена.

Его соратник, поэт и драматург Майкл Дрейтон, еще один уроженец Уорикшира, в своей поэме «Поли-Альбион», содержащей топографическое описание Британии, поведал о том, каково это – родиться слишком поздно, не увидев старинный лес. Дрейтон объясняет, что лесной массив Уорикшира был однажды «частью больших полей или леса, называемого Арденским», «чьи границы простирались от Северна до Трента». Дрейтон уверен, что лес исчез из-за перенаселенности страны:

Где олень отдыхал в ракитнике в логовище своём —

он изгнан, на месте том бритта поставлен дом.

Расширены их владенья, деревни вместо полей…

Растущее населенье – леса сильней.