Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"

Автор книги: Джес Лоури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)

– Совет сказал нам, – едва слышно шепчет Магдалина, и ее голос сочится невыразимой мукой. – Они сказали, что его нужно закрыть… из-за того, что с ним сделал зверь. – Ее взгляд испуганно метается к корзине, лицо искажается от боли.

Мои щеки горят огнем. Я онемело киваю.

Голос Судьи взмывает ввысь, над площадью разносится гимн, слова которого одновременно древние и умиротворяющие. Толпа подхватывает мотив, сливаясь в едином хоре общей скорби. Пока мы поем, Ярек поднимается на помост к Судье, его руки уверенно и быстро ложатся на планшет. Он нажимает на экран, и корзина начинает свой подъем по Вратам Эдема, с тихим жужжанием устремляясь к небу.

Выше, выше, выше – подъемник работает идеально, даже несмотря на отсутствие выломанного куска защитной панели. Внезапное озарение бьет меня как разряд тока: так вот почему кресло Альберта способно парить! Он не просто украл солнечную батарею – он похитил фрагмент наших самых священных технологий! Но вспышка раздражения тут же тонет в новой волне горя, пока я наблюдаю, как останки Питера исчезают в вышине, поглощенные хмурым утренним небом.

Все кончено. Еще одного ребенка Долины больше нет.

Глава 22

Я возвращаюсь к Цзы, чтобы вместе пойти в часовню, как это и заведено у семей в Долине.

Нас с детства учат, что наша часовня была возведена из мрамора, добытого за океаном – огромным массивом соленой воды. Скромные мазанки, выстроившиеся вдоль площади, выглядят на ее фоне убогими тесными коробками.

Самая впечатляющая деталь часовни – ее башня, взмывающая вверх почти на четыре этажа, что вдвое выше любого другого строения внутри Стены. Внутри, за окнами из витражного стекла, скрывается массивный колокол. В священных лучах Солнца эти стекла полыхают багровым, зеленым и золотым.

Ярек и Мизия возглавляют наше шествие вверх по каменным ступеням, окруженные гулом сотен голосов – вся деревня чинно тянется внутрь. Они оба держатся подчеркнуто прямо и зажато. Я замечаю, что Гриффон идет точно так же, и тут же инстинктивно расправляю плечи, пытаясь соответствовать.

Кто-то в толпе толкает меня, я теряю равновесие и налетаю на Гриффона. Он резко отпрядывает. Я конфузливо втягиваю голову в плечи, привычным жестом дергая прядь волос вперед, чтобы скрыть ту сторону лица, где алеет родимое пятно. Мой нареченный не выносит даже случайного прикосновения ко мне.

Мне должно быть плевать на то, что я внушаю ему отвращение, но мне не плевать, и это начинает злить. Я оборачиваюсь, чтобы испепелить взглядом того, кто меня толкнул, и вижу Ээро. Его волосы гладко зачесаны назад, но вихор на макушке все равно вырвался и торчит торчком, болезненно напоминая мне о Джонасе. Я силой вытравливаю эту мысль из головы.

«Прости», – одними губами произносит Ээро.

Я коротко киваю.

Формально мы вольны садиться куда угодно, но со временем каждый Дом закрепил за собой определенный пятачок. Службы могут длиться до четырех часов, и случаи, когда кому-то требуется срочная медицинская помощь, не редкость, поэтому Аптекари испокон веков занимали задние ряды. Оттуда удобнее всего наблюдать за соседями.

Стражи же всегда занимают самую первую скамью.

Когда мы шествуем по центральному проходу, меня охватывает нечто вроде страха сцены. Я замечаю дядю Ричарда, который пытается поймать мой взгляд и ободряюще улыбнуться, но мне слишком паршиво, чтобы улыбнуться в ответ. Мы доходим до самого алтаря. Ярек садится с краю, у прохода, затем Мизия, следом Гриффон, и, наконец, я. Нас отделяет меньше пятнадцати футов свободного пространства от подиума, где в ярко-красных облачениях стоят Судья, ее муж и трое их детей.

Когда все расселись и в часовне воцарилась тишина, глубокая, как сон, Судья начинает говорить. Ее голос гулко разносится под сводами:

– Приветствую всех. Мне отрадно видеть ваши лица в этот святой день, когда мы собрались, чтобы прославить нашу жизнь, нашу любовь и нашу общину, особенно после столь тяжелой утраты. Прежде чем я начну, есть ли у кого-нибудь объявления?

Обычно это самая короткая и приятная часть службы. Жители делятся новостями о рождениях и бракосочетаниях, сообщают о разных бытовых мелочах, ведь воскресная служба – наша единственная регулярная встреча. Почти всегда отсюда звучат хорошие вести, но когда Мизия поднимается со своего места, Гриффон рядом со мной заметно каменеет.

Он что-то знает?

Мизия поворачивается к прихожанам, ее лицо сурово и непреклонно:

– Я хочу объявить, что мой сын Гриффон сочетается браком с Роуз Оллгуд сегодня, прямо здесь, в часовне.

У меня отвисает челюсть.

Гриффон подскакивает как ужаленный.

– Нет! – кричит он на всю часовню.

Его мускулы напряжены, каждая линия тела дышит яростью, щеки пылают, а грудь тяжело вздымается. Он никогда не выглядел более живым – и более невыносимо красивым, – и от этого укол его публичного отказа бьет еще больнее.

За спиной кто-то прыскает со смеху. Марина? Внутри у меня все горит от стыда. Если бы от унижения можно было умереть, я бы уже валялась мертвой на этом мраморном полу. А потом воскресла бы, чтобы утащить Гриффона за собой в преисподнюю.

Последние крупицы детской привязанности, которые я еще лелеяла к нему, окончательно и безвозвратно выгорают дотла. И я ловлю себя на мысли, что даже рада этому. Так проще. Так чище.

Мизия резко разворачивается к сыну, ее глаза сужаются в щелки:

– Она твоя нареченная.

Даже сквозь пелену собственного позора я отчетливо вижу, как гневно перекосило челюсть Судьи у алтаря. Она единственная Верховная Жрица, которую я знаю. Ее дети и муж руководят пением гимнов и зажигают свечи, они оказывают поддержку и дают советы вне стен церкви, но только она имеет право проводить таинства.

– Не тебе назначать свадьбы, Артемизия Цзы, – чистый, звенящий голос Судьи разносится над притихшей толпой.

Поскольку Гриффон все еще стоит, мне отлично виден Ярек. Его рука медленно ползет к ножу с перламутровой рукоятью на поясе, и я вздрагиваю, вспоминая кровь, хлеставшую из обрубка пальца Венди. Судья, должно быть, тоже замечает это угрожающее движение, ее губы сжимаются в тонкую линию, но голос остается твердым.

– Для подобного торжества необходимы соответствующие приготовления, – продолжает она, выпрямив спину. – Наши предки были мудры, вплетая строгий порядок и празднества в наши будни. Мы не станем нарушать их устои. – Она сужает глаза, задавая вопрос, который в нашей общине звучит почти как приговор: – Или ты сомневаешься в воле наших благословенных Основателей?

У меня под ложечкой засасывает. Мизия переглядывается с Яреком. Я не замечаю никаких мимических изменений на его лице, но она, должно быть, считывает какой-то одной ей понятный знак, потому что ее воинственная поза едва заметно смягчается.

– Простите меня, – произносит Мизия, глядя на Судью. Ей каким-то образом удается сделать так, что ее покорность звучит как завуалированная угроза. – Вы, безусловно, правы. Пожалуй, стоит подождать еще пару погожих, солнечных дней, чтобы провести свадьбу. Благословить ее истинным триумфом.

Она опускается на скамью, Гриффон тоже садится, пряча лицо в ладонях. Судья буравит Мизию тяжелым взглядом еще три долгих удара сердца, прежде чем начать проповедь с традиционных слов: «Омытые Солнцем, укорененные в Почве, напоенные Небом…»

Я сижу в состоянии глубокого шока и не слышу ни единого слова. Еще пару солнечных дней? Теперь, когда ее первоначальный план провалился, Мизия хочет дождаться, пока планшет зарядится полностью! Они ведь не могут планировать еще один Сбор так скоро после Джонаса? И уж точно не в день моей свадьбы, ради всех дождей мира! Деревня этого просто не потерпит, начнется бунт. Но что еще она могла иметь в виду?

В памяти сами собой всплывают вчерашние слова Мизии, которые она обронила по поводу напавшего на нее «зверя»:

«Отличная тренировка перед важным днем».

Интуиция подсказывает мне, что я, сама того не желая, снова окажусь в самом эпицентре того, что они замышляют.

Подвал часовни имеет ту же внушительную площадь, что и верхнее помещение, хотя его убранство куда более аскетично. Потолки здесь низкие, стены и пол выложены простым серым гранитом. Почти все пространство заставлено длинными сосновыми столами и стульями, за исключением небольшого кухонного уголка в глубине. Помимо обедов после служб, мы устраиваем здесь праздники, когда на улице слишком холодно или дождливо.

Спускаясь по лестнице, я зло шиплю Гриффону в спину:

– Тебе обязательно было позорить меня перед всеми?

Всю оставшуюся часть проповеди я сидела, кипя от злости рядом с ним, главным образом для того, чтобы не разреветься. Можно подумать, за эти годы я должна была привыкнуть и обзавестись толстой кожей. Но сколько бы раз Гриффон, Марина и все остальные в этой проклятой деревне ни отвергали меня, это каждый раз бьет под дых с неослабевающей, сучьей силой.

Он хмурится, не глядя на меня:

– Ты сама не хочешь выходить за меня.

– Ты тоже не хочешь жениться на мне! – цежу я. – И какое это имеет отношение к делу? Наш союз одобрен законом, Гриффон. Нам от этого не отвертеться. – Если бы можно было, я бы до сих пор работала в Аптеке.

Он бросает на меня быстрый, колкий взгляд, полный опасных искр:

– Ну конечно, мы ведь никогда не посмеем сделать собственный выбор, верно?

После чего он разворачивается и уходит к Леонидасу, сразу же роняя какую-то фразу, от которой его друг покатывается со смеху. Обида, которая на самом деле является уязвленной гордостью, обвивает меня изнутри, словно ядовитый плющ.

Ярек и Мизия, спустившиеся вниз раньше нас, ведут бурную дискуссию с Пересом и Боудиккой Кхан из западного Дома Стражей – родителями Леонидаса. Они выглядят как брат и сестра, хотя я точно знаю, что это не так. При подборе брачных партнеров кровное родство отслеживается с маниакальной строгостью; Дом Хранителей Записей ведет дотошные генеалогические древа на этот счет. И Перес, и Боудикка – приземистые, крепко сбитые, с черными волосами до плеч, густыми бровями и светло-карими глазами. Перес к тому же носит окладистую бороду и усы. Во время разговора вся четверка то и дело бросает взгляды в мою сторону. Да и вообще, кажется, половина подвала украдкой пялится на меня.

Что ж, Роуз Оллгуд снова в центре внимания. Потрясающе.

Я плетусь к столу раздачи, чтобы налить себе миску рагу с сушеной смородиной, хотя сейчас скорее смогла бы проглотить собственные волосы. Иронично: еще прошлым вечером я молилась о том, чтобы свадьбу отложили, лишь бы не делить постель с Гриффоном. Но втихомолку надеяться на отсрочку и получить публичную пощечину от нареченного, которого ты когда-то в девичьих грезах мечтала поцеловать, – это совершенно разные вещи. Выходка Гриффона и этот их зловещий план устроить Сбор в день нашей новой свадьбы обрушились на меня оглушительным ударом.

– Завтра займешься переписью.

Я вздрагиваю. Я так глубоко ушла в свои невеселые мысли, что не заметила, как Мизия отделилась от своей группы и подошла ко мне.

– Простите?

Она брезгливо кривит нос:

– Мы не потерпим, чтобы ты слонялась без дела по нашему дому. От безделья одни неприятности. Раз уж свадьба сегодня не состоялась, будешь работать. Мы решили, что ты поможешь Хранителям Записей.

Ежегодная перепись населения – залог нашего выживания. Ее проведение – самая важная и священная обязанность Дома Хранителей Записей. Я перевожу взгляд на Ярека, Боудикку и Переса.

– Хранитель Записей согласен на это? – формулирую я это как вопрос, все еще не веря своим ушам. Выполнение работы чужого Дома без чрезвычайного положения – это нонсенс. Это подрывает сами основы устройства нашей общины.

– Все уже решено, – отрезает она.

Она не ответила на мой вопрос, ушла от ответа. Кожу на затылке начинает покалывать от нехорошего предчувствия. Что, если Ярек и Мизия пытаются заманить меня в ловушку? Вынудить нарушить закон, чтобы у них появился легальный повод отправить меня на Сбор? Пока я пытаюсь увязать это в голове, она подзывает Марину.

На Марине точно такое же простое серое платье, как и на всех нас, но она умудряется в нем сиять. Ее волосы уложены безупречными каскадными волнами, а темно-синие глаза блестят, как драгоценные камни.

– Какая жалость, Роуз, – тянет она, и ее губы мелко дрожат от едва сдерживаемого смеха. – Твой суженый так публично и так демонстративно пошел на попятную.

– Довольно, – обрывает ее Мизия. Прежде чем я успеваю решить, была ли это защита с ее стороны, она продолжает: – Роуз будет помогать твоему Дому проводить перепись в этом году.

– Она нам не нужна! – тут же протестует Марина.

Мне казалось, что хуже чувствовать себя уже невозможно. Оказывается, возможно.

– Я не спрашивала твоего мнения, – ледяным тоном произносит Мизия. – Но если ты хочешь, чтобы сюда подошел Ярек и повторил приказ лично, я могу его позвать.

Я не настолько глупа, чтобы радоваться тому, как осадили мою обидчицу, и упустить из виду главное: тектонический сдвиг в иерархии Долины. Страж не имеет права командовать делами другого Дома. И раз гордая Марина не смеет больше спорить, я начинаю подозревать, что подобное самоуправство происходит уже далеко не в первый раз.

– Ладно, – бурчит Марина, морща нос в мою сторону. – Завтра будешь ходить от дома к дому и собирать данные. Сразу предупреждаю: работа скучная, холодная, и писать придется очень много. – Она невинно наклоняет голову набок: – Ты ведь умеешь писать, верно?

Она явно пытается меня уязвить, но в этот момент до меня доходит потрясающая, ошеломительная мысль. Хранители Записей заходят в каждый дом со своими опросными листами. Они ходят без конвоя и могут беспрепятственно перемещаться по всей деревне.

Мизия думает, что наказывает меня этой рутиной, пытается занять меня пустой работой, чтобы я не путалась у них под ногами до начала официальных тренировок Стражей. Но сама того не ведая, она только что вручила мне идеальное прикрытие для расследования убийства моей матери.

Глава 23

Марина пытается избавиться от меня сразу после того, как Мисиа объявляет, что я буду помогать с переписью, но у меня нет ни малейшего желания возвращаться в коттедж Тзу ни на секунду раньше положенного. К тому же, мне кровь из носу нужно попасть в хранилище. Я следую за ней на улицу, поплотнее запахивая плащ.

– Марина, – окликаю я её, – я бы хотела начать подготовку к завтрашней работе уже сегодня.

Она ускоряет шаг, бросая через плечо:

– В этом нет необходимости. – В её голосе отчетливо слышится раздражение. – Твоя часть работы не требует никакого планирования.

– Это важная задача. Я хочу выполнить её хорошо, – настаиваю я, торопливо пристраиваясь рядом. – Если я хотя бы мельком взгляну на прошлогоднюю перепись, это поможет мне мысленно настроиться.

Она награждает меня испепеляющим взглядом, но возразить ей нечего: я не дала ей ни единого повода для спора.

– Плевать, – цедит она. – Но ко мне зайдёт Лозен, так что мне будет не до тебя. Может, Саймон поможет.

Даже лучше. Если уж мне приходится иметь дело с детьми Хранителя Записей, я стократ предпочитаю Саймона Марине. К тому же, я только что видела, как он разговаривал с Ээро в часовне. Если я потороплюсь, а Лозен отвлечет Марину, у меня появится шанс проскользнуть в подвал без лишних глаз.

Марина идет, высоко вскинув подбородок и напряженно поджав плечи. Я думаю, что мы так и дойдем в полном молчании, но вдруг она роняет:

– Тебе повезло, что твоя вторая свадьба выпадет на солнечный день. – В её тоне сквозит угрюмая зависть.

– А тебе повезло, что твой брат всё ещё с тобой, – отзываюсь я просто ради того, чтобы хоть что-то сказать. Мои мысли в этот момент заняты исключительно планом проникновения в подвал, как только мы доберемся до её дома.

Марина резко останавливается, её глаза вспыхивают яростью:

– Повезло?

Мне требуется секунда, чтобы осознать, что именно я только что ляпнула. Сердце пропускает удар. Внутри я могу разваливаться на части сколько угодно, но сейчас слишком опасные времена, чтобы демонстрировать это вслух.

– Я знаю, как сильно ты его любишь, – слова спотыкаются друг о друга, пока я пытаюсь исправить положение. – Я только это и имела в виду.

Её губы кривятся в высокомерной усмешке:

– Быть выбранным для Сбора – это великая честь, разве ты не согласна?

Я киваю, чувствуя, как бешено колотится сердце:

– Разумеется. – Я громко сглатываю. – Мы должны уповать на Стену.

Похоже, она хочет добавить что-то ещё, но вместо этого молча возобновляет шаг. До самого дома мы не произносим ни слова. У крыльца нас встречает Лозен – она лениво подпирает спиной стену коттеджа, уперев одну ногу в каменную кладку. Она приходится Леонидасу сестрой, но имеет мало общего как с ним, так и с их родителями. У неё длинные волнистые волосы, на первый взгляд каштановые, хотя я видела, как на солнце они отливают ярко-рыжим. Но самая примечательная черта её лица – это рот, уголки которого всегда приподняты, словно она знает какую-то восхитительную тайну. Я не помню, чтобы она когда-то входила в близкий круг Марины, однако за последние недели на праздниках и в часовне эти двое подозрительно часто держались вместе.

– Роуз Оллгуд, – произносит Лозен, отталкиваясь от стены. – Марина не предупреждала, что ты приглашена на наше дневное чаепитие.

– Она и не приглашена, – отрезает Марина. – Сама увязалась. Мисиа хочет, чтобы она завтра помогала мне с переписью.

Лозен ухмыляется:

– Не обязательно говорить об этом с такой кислой миной.

Я затаила дыхание. Никогда в жизни я не видела, чтобы кто-то осмеливался так разговаривать с Мариной Сейнгальт, включая её собственного отца.

– Да пошла ты, – бросает Марина, протискиваясь мимо Лозен в дом. Впрочем, в её словах нет настоящей злобы, и я беру себе на заметку этот урок: кажется, я только что узнала, как именно нужно себя с ней вести.

– После тебя, – говорит Лозен, отступая в сторону. Стоит нам оказаться внутри, как она без лишних предисловий переходит в лобовую атаку: – Ну так что, вы переспали? – спрашивает она, бесцеремонно плюхаясь на диван. Её глаза блестят, а на губах играет всё та же хитрая, лукавая улыбка. – Ты и Гриффон?

Марина задавала мне почти такой же вопрос сразу после Сбора Джонаса.

– Не твоё дело, – отчеканиваю я. Слова должны звучать уверенно, но мой голос предательски дрожит.

Лозен запрокидывает голову и заливается звонким лаем смеха:

– Ладно-ладно, цыплёнок. Не моё так не моё.

Марина садится рядом с ней, изящно скрестив ноги в лодыжках:

– Жаль только, что он тебя ненавидит.

– В часовне была эпичная сцена, – подливает масла в огонь Лозен, не теряя своей улыбки. – Можно подумать, его насильно женят на собственной матери. Как думаешь, что он выкинет в день настоящей свадьбы?

Лозен на два года младше меня, но умудряется заставить меня чувствовать себя неразумным ребенком.

– Думаю, это не имеет значения, – отрезаю я, сытая по горло этим разговором. Пусть думают, что хотят. Я тру переносицу. – Я бы хотела просмотреть прошлогоднюю перепись. Она в библиотеке?

– Да, – бросает Марина, разглаживая складки на тунике. – Думаю, сама дорогу найдешь. Пойдём наверх, Лозен. Я хочу показать тебе то, что у меня в комнате.

Лозен, кажется, уходит с неохотой. Её излишний интерес к моей персоне начинает серьезно тревожить. Поддавшись внезапной вспышке раздражения, я пристально смотрю ей прямо в глаза, затягивая паузу далеко за пределы приличия. Она сдается первой – подмигивает мне, соскакивает с дивана и устремляется вслед за Мариной вверх по лестнице.

– Я вижу тебя, Роуз, – доносится её голос уже со ступеней. – Твою настоящую суть.

Черта с два ты что-то видишь, – думаю я, направляясь к той части коттеджа, где располагается библиотека. Я даже не утруждаю себя притворными поисками документов по переписи. В моей голове набатом бьют предсмертные слова Джонаса:

«Всё совсем не так, как ты думаешь. Иди в хранилище».

Теперь, когда я стою на пороге прямого нарушения закона, пульс бешено колотится где-то в районе горла. Подозреваю, что Джонас сам спускался туда лишь однажды – он никогда не упоминал о хранилище до нашего последнего разговора.

Глухая, ноющая боль потери вновь прошивает меня насквозь – фантомная травма на месте, где когда-то была моя семья. Вместе с этой болью приходит отчетливое, яркое воспоминание: мама учит нас с Джонасом плавать. Отца к тому времени уже не стало, но это был один из тех редких дней, когда тетя Флоренс, дядя Ричард и Гран согласились полностью взять на себя аптечные дела, и мы устроили себе выходной. День выдался жарким и солнечным, вода была восхитительно прохладной. Я сразу же освоилась на глубине, а вот Джонас шел на дно как топор. Мама тогда пошутила, что его надо было назвать Галькой, на что он парировал: «Тогда тебя надо звать Горой, раз я из тебя получился». Это было так глупо и по-детски наивно, что мы хохотали до коликов в животе.

Это воспоминание буквально перехватывает мне горло.

Я судорожно сжимаю в кармане Счастливого Кролика, косясь в сторону жилых комнат семьи Хранителя Записей. Сверху доносится приглушенный смех Лозен и Марины – они явно чем-то увлечены. Саймон, если повезет, все еще болтает с Ээро. Где их отец, Дэвид, я понятия не имею, но по дороге из часовни мы его не встретили.

Безопасного момента не будет никогда. Нужно действовать сейчас.

Я решительно пересекаю библиотеку, пока остатки смелости окончательно не испарились. Нам рассказывали, что когда-то общие книги деревни хранились в часовне, но три поколения назад Совет Старейшин постановил перенести их в пристройку к дому Хранителя Записей, чтобы честно распределить обязанности – ведь у Хранителя, помимо переписи, других забот почти не было. И только благодаря этой перепланировке обычный человек вообще может легально подойти так близко к дверям самой секретной комнаты во всей Долине Ноя.

Деревянный пол тихонько поскрипывает под моими шагами. В такую прохладную погоду воскресный день идеально подошел бы для того, чтобы свернуться калачиком в кресле с хорошей книгой (что всегда поощрялось общиной), но все мои мысли сосредоточены на двери подвала. Она встроена прямо в книжные стеллажи и сделана из древесины, которая не растет в черте Стены – из кроваво-красного красного дерева, стянутого тяжелыми металлическими полосами. Вместо привычной ручки в самом центре красуется массивное кованое стальное кольцо.

Перешагивая через барьеры из многолетних догм и запретов, я протягиваю руку и хватаюсь за металл. Кольцо обжигает ладонь холодом.

Я тяну его на себя. Но дверь даже не шевелится.

– Его нужно повернуть, – раздается из-за моей спины тихий голос.

Глава 24

Я разворачиваюсь так резко, что едва не теряю равновесие. Дэвид Сейнгальт, отец Саймона и Марины, стоит в дверном проеме, ведущем в их жилые комнаты. Этого просто не может быть. Я не слышала, чтобы входная дверь открывалась. Неужели он все это время находился на кухне или в своей спальне? И как ему удалось подобраться ко мне настолько бесшумно с гипсом на ноге?

– Я ищу материалы для переписи! – выпаливаю я.

Ложь вполне сносная, вот только я зачем-то её прокричала.

Дэвид удивленно приподнимает бровь. Это поджарый, худощавый до скелетоподобного состояния мужчина, если не считать его круглого, выпирающего живота. Те редкие разы, когда мне доводилось стоять с ним рядом, моё внимание неизменно привлекал его специфический лекарственный запах, а также тонкие усики, которые он носит, словно живая черная гусеница, устроившаяся на его верхней губе. Джонас однажды признался мне, что они с Саймоном называют это «надгубной бровью» Дэвида. Мне тогда совсем не хотелось смеяться, но я не сдержалась. Сейчас это воспоминание немного разряжает обстановку: я мысленно представляю бровь, растущую прямо под носом Хранителя Записей.

– Ручка, – произносит он, указывая на дверь хранилища. – Её нужно повернуть, а затем потянуть на себя. Разумеется, когда она не заперта. А она всегда заперта. – Он слегка наклоняет голову. – И все же, зачем тебе понадобились материалы переписи?

Я крепко сцепляю пальцы перед собой, заставляя свое сердце унять сумасшедший бег. В конце концов, коснуться дверной ручки – это ведь не преступление, верно?

– Мисиа поручила мне помогать вам, – отвечаю я.

Лицо Дэвида мгновенно бледнеет, с него словно скатывается вся краска.

– Ярек знает об этом?

Я теряюсь от такого вопроса. Разве его не должно больше волновать то, что с ним самим никто не посоветовался?

– Полагаю, да.

Дэвид устало проводит ладонью по лицу и тяжело вздыхает:

– Раньше в наших краях всё было как-то понятнее, не находишь? – Его рука опускается, и он встречается со мной взглядом. В его глазах сквозит что-то беззащитное, растерянное и глубоко неуверенное. – Как думаешь, Роуз… как поступил бы Кирби на моем месте, будь он все еще с нами?

Я открываю рот, но так и не нахожу, что сказать. Зачем он вспоминает моего отца?

– Забудь, – с грустной улыбкой качает головой Дэвид. – Хранителям Записей во время переписи лишние руки никогда не помешают.

Я все еще стою как вкопанная перед дверью в хранилище. Понятно, что сейчас туда не пробраться – не с Дэвидом за спиной.

– Пожалуй, мне пора, – говорю я. – Вернусь завтра.

Из вежливости он предлагает мне чаю, но я отказываюсь: мне хочется сбежать из этого коттеджа как можно скорее. Я обязательно проникну в это хранилище, но раз уж мне нужен ключ, теперь мне необходим четкий план. Лучший вариант – убедить Саймона впустить меня, точно так же, как это сделал Джонас. Но это придется отложить.

Я направляюсь к аптекарскому коттеджу, чтобы проведать Гран. Уже занеся руку для стука, я передумываю и решаю сначала заглянуть в окно. Тети Флоренс и дяди Ричарда нигде не видно – скорее всего, ушли на обход. На них двоих сейчас навалилась гора работы, ведь в Долине осталось всего два практикующих Аптекаря. Подозреваю, что их Дом окажется первым в списке, если в каком-то другом перенаселенном семействе родится ребенок или кто-то останется сиротой. Подобное случается редко, но все же бывает.

Гран спит в своем кресле перед камином. Я прислушиваюсь к её дыханию: оно ровное, спокойное, размеренное. Мне не хочется её будить, хотя внутри меня зреет отчаянное, щемящее желание поделиться с ней тем, что у меня, кажется, появился шанс найти единомышленников. С другой стороны, если я расскажу ей про тренировочную группу Гриффона, это только заставит её лишний раз волноваться. Чем меньше людей знает об этом, тем лучше.

Гриффон.

Мысли невольно возвращаются к сегодняшнему утру. Я прекрасно понимаю, что сейчас у меня есть проблемы посерьезнее, но сцена того, как он публично отвергает меня перед всей общиной, намертво выжжена в моей памяти. И что самое паршивое – это не мешает мне помнить, как чертовски хорошо он выглядел в этот момент. Придурок.

Уткнувшись взглядом в землю, я бреду к дому Тзу. Раньше воскресенья были моими любимыми днями недели. В Доме Аптекарей у нас почти не бывало свободного времени, но то, что оно было у большинства остальных жителей, придавало всей Долине атмосферу тихого праздника. Вот я прохожу мимо пожилой Эвдоры из Дома Астрономов: она всматривается в небо, и её серебряные волосы ловят солнечные лучи, вспыхивая подобием нимба. Чуть дальше я улыбаюсь добродушному Томасу из Дома Животноводов, который со спокойной уверенностью ведет своих коз. Эти люди – мой народ – продолжают жить своей привычной жизнью, словно мир вокруг них не рушится на куски. Мысль о том, что я могу потерять кого-то из них, что этот убийца заберет еще одну дорогую мне душу, заставляет внутри меня подняться волне яростной, защитной решимости. Я ускоряю шаг, упрямо сжав челюсти. Кто бы ни стоял за всем этим, он больше не получит шанса никому навредить. Я этого не позволю.

– Есть кто-нибудь? – спрашиваю я, переступая порог коттеджа Тзу. Запах испорченной еды бьет в нос – кажется, он стал еще сильнее, чем был утром, когда мы уходили на похороны. – Эй?

В ответ тишина.

Я оказалась заперта между двумя Домами. Работа по переписи начнется только завтра, для чтения книги я слишком взвинчена, а Джонас – единственный, кому я могла доверять, – мертв.

Остается только одно.

«Кухня – это сердце твоего Дома, Роуз. И только когда сердце здорово, весь остальной организм может процветать».

Так всегда говорила мама, когда учила нас с Джонасом делать заготовки.

У нас с ней были одинаково большие глаза, разве что у меня они темно-янтарные, а у неё были пронзительно-голубыми. Абсолютно идентичная квадратная челюсть и волевой подбородок. Очерченный луком купидона рот с пухлой нижней губой. Правда, на её лице эти черты сочетались куда гармоничнее, впрочем, как и на лице Джонаса. Она была самой статной и притягательной женщиной в Долине. Люди не могли сдержать улыбки, когда она шла по улице. Полагаю, некоторые ей завидовали, но, как и Джонас, Генриетта Оллгуд была настолько дружелюбной, что обижаться на неё долго было попросту невозможно.

Последние несколько лет выдались для нас с ней непростыми. В теплице мы работали в идеальном тандеме, понимая друг друга без слов, но за пределами аптекарских обязанностей постоянно препирались по самым ничтожным поводам. Я не могу позволить себе утонуть в пучине сожалений о том, чего уже не вернуть. Если я поддамся этому раскаянию, оно просто парализует меня.

Вместо этого в память о ней я отмою эту грязную кухню.

Вспоминая её заливистый, сочный смех, я принимаюсь опустошать шкафы, вываливая всё содержимое – продукты, посуду, чистящие средства и инвентарь для консервирования – на кухонный стол и вокруг него. Когда полки пустеют, я наливаю самую большую кастрюлю воды и ставлю её на огонь, чтобы простерилизовать банки. Затем наполняю раковину теплой мыльной водой, готовясь продезинфицировать каждую поверхность. Мне приходится менять воду трижды, прежде чем шкафы, столешницы и плита начинают сиять чистотой. Как только вода в кастрюле закипает, я опускаю туда банки и набираю раковину в четвертый раз – теперь уже для посуды. К тому времени, как я вытираю её насухо и расставляю по местам – поварешки у плиты, чашки над раковиной, тарелки ближе к столу, – банки как раз успевают простерилизоваться.

Я принимаюсь перебирать гору овощей. Морковь, оставшуюся со вчерашнего дня, можно очистить и законсервировать; картофель тоже пойдет в дело, если вырезать черные глазки и гниль. Целая корзина свеклы оказывается в отличном состоянии. Фасоль пересохла, но если очистить её от стручков, она прекрасно разварится в супе. Из двух десятков кукурузных початков живыми оказываются всего три. Для консервации этого мало, так что пущу их на ужин. С тыквой, луком и чесноком все в порядке, нужно только счистить грязь, от которой они могут загнить. Огурцы не годятся ни на что, кроме компоста. Туда же отправляются и помидоры, над которыми уже вьется рой мелких черных мошек. Больно видеть, сколько продуктов пропало зря, но «хотением ткацкий станок не запустишь», так что я выношу гниль на помойку за домом и принимаюсь заготовки.