Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"

Автор книги: Джес Лоури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)

Это было бы правдой, если бы это был дом Ирмы, но это не так, а значит, мы проявляем к ней неуважение, не предлагая еды, которую приготовили сами. Я замечаю, как Ирма смотрит на стол с открытым голодом. По всей деревне сейчас время ужина, и она наверняка проработала весь день, как и все мы. Почему её заставляют трудиться ради чужого обеда, готовя еду, которую она не может есть?

– Пожалуйста, Ирма, – говорю я, игнорируя свирепый взгляд Мисии, и занимаю свободное место рядом с бабушкой. – Не хочешь сесть рядом со мной? Я хочу послушать о твоих школьных заданиях, пока мы едим.

– Она закончила, правда ведь, девочка? – говорит Мизия. – Спасибо за помощь. Дальше мы сами.

Ирма кивает, снимает фартук и делает реверанс матери Гриффона, как будто мы в часовне. Она бросает последний, полный тоски взгляд на стол и исчезает за дверью.

Ярек достает нож из-за пояса, поглаживая его перламутровую рукоять. Не очищая, он отрезает кусок мяса.

– Кто хочет еще?

Сейнгалты и Ханы жадно поднимают свои тарелки.

– Мне вполне хватит этого, – бодро говорит бабушка, указывая на горшок рядом с собой. В нем простая каша из дикого риса, которую я оставила томиться на весь день. Её рука дрожит, но Ярек, кажется, не замечает.

– Чепуха, – говорит он. – Понюхай это мясо. Разве оно не великолепно?

Запах богатый и приторный, не похожий ни на что, что я чувствовала раньше. Розовый, блестящий цвет мяса сжимает мои внутренности. Даже без предупреждения Гриффона сомневаюсь, что я стала бы его пробовать.

– В моем возрасте желудок может вытерпеть не так уж много, – говорит бабушка.

– Позволь мне помочь тебе, – говорю я. Накладываю ей немного каши и порцию фаршированных слив, зная, что она их обожает. Последние летние фрукты в Доме Аптекарей мы съели много недель назад. – Гриффон? Оскар?

Я беру их тарелки и наполняю их едой с моего края стола, избегая скользкого мяса. Оскар смотрит на него с вожделением, но не возражает. Мизия, кажется, хочет заставить нас попробовать его, но Ярек говорит, приковывая всё внимание в комнате.

– Давайте выпьем пруно. Мизия, наливай.

– Слышали! Слышали! – восклицает Дэвид, протягивая свой стакан.

Жена Ярека встает, наполняя наши чашки из кувшина. Кроме Гриффона, принесшего мясо к столу, еду подавали только женщины. Мне это не по душе. Я нюхаю коричневатый ликер, который она мне наливает, и морщу нос. Я никогда не пробовала пруно, напиток, обычно приберегаемый для деревенских праздников. Он пахнет как испорченные фрукты, и те, кто его пьют, становятся глупыми или угрюмыми. Но что мне терять? Я делаю глоток. Вкус резкий, но не такой плохой, как я ожидала. Делаю второй глоток и решаю, что предпочитаю воду.

Ярек осушает свой стакан и протягивает его Мизии для немедленного наполнения.

– Наши тренировки идут хорошо, не так ли, Перес? Боудикка?

У Боудикки на конце вилки огромный блестящий кусок мяса, зависший прямо у её рта. И тут я понимаю, что он мне напоминает – и внешне, и по запаху: обожженную плоть от раны Ярека. Кусочек печеной сливы, который я только что проглотила, подступает к горлу, но я сглатываю.

– Мы никогда не были сильнее, – отвечает за них Перес. Его жена отправляет розовый кусочек в рот, улыбаясь и кивая, пока жует.

– Это здорово, – говорит Марина, звуча настолько скучающе, насколько это вообще возможно. Сегодня вечером она выглядит особенно привлекательно, её волосы уложены в сложные косы, которые хитро соединяются в косу, перекинутую через плечо. Её темно-синие глаза сияют, как речная вода, и так же холодны. Замечаю, что она тоже избегает мяса, разрезая его на мелкие кусочки и перемещая по тарелке. – Но можем ли мы поговорить о чем-то, что касается нас всех? – продолжает она. – Например, о пятничной вечеринке?

Рот Дэвида сжимается.

– Молчи, – говорит он. Марина не замужем, она еще девочка. Ей не следует вырывать контроль над разговором у старшего.

Марина переводит внимание на меня, игнорируя отца, чтобы поговорить о нем.

– Ты должна поблагодарить моего отца. Именно он решил, что твоя свадьба будет в эту пятницу, и что ради удачи она должна состояться вечером.

Я слышу в её голосе редкую для неё ревность, хотя не думаю, что она хоть раз взглянула на Гриффона с тех пор, как мы с ним вошли. Надеюсь, это знак того, что всё, что было между ними, теперь закончено, по крайней мере, с её стороны. Это несправедливая мысль. В конце концов, я ухожу. Было бы по-доброму пожелать им с Мариной счастья, но я не могу.

– Он настаивает, что никакой другой день не подойдет, – продолжает она. – Его исследования говорят, что это должно быть большое торжество. Наш Дом жизненно важен для всего, что есть внутри этой Стены.

Пока она говорит, Саймон передразнивает отца, принимая его осанку и чопорный, осуждающий вид так идеально, что я с трудом сдерживаю смех. Лозен и Леонидас даже не пытаются, смеясь вслух над отцом Сейнгалтом.

– Тихо, я сказал! – рявкает Дэвид.

Но Ярек, кажется, едва замечает это.

– Ничего этого не было бы возможно без Хранителей Записей, – говорит он великодушно. – Ни навыков, которые мы получили, ни радостного праздника в пятницу. Ваши знания, – говорит он, поднимая бокал в их честь, – это наша сила.

Марина улыбается мне через стол.

– И у меня есть ключ.

Она проводит большим пальцем под белой лентой на шее и приподнимает её. В Долине не так много замков, а значит, я видела немного ключей, но стиль этого я узнаю по книге. Это охранный ключ из серого металла, длиной с мой указательный палец и в полпальца толщиной. Один конец имеет арочный дизайн, который напоминает мне витражи часовни. Другой сконструирован из линий металла, запутанных, как лабиринт.

Это может быть только одно: ключ от хранилища Хранителей Записей. Должно быть, Саймон рассказал ей, что я спрашивала о нем. Маленький стукач. Пытаюсь поймать его взгляд, но он отворачивается.

Трапеза продолжается. Стражи, все, кроме Гриффона, говорят больше всех. Их голоса становятся громче по мере того, как они пьют, пока их не начинает перекрывать всё остальное. Мы вынуждены слушать грубые шутки, которые я понимаю лишь наполовину, скучные истории об их тренировках и сплетни о людях Долины, которые наконец-то втягивают Марину в разговор.

Еда на моей тарелке застывает. Два глотка пруно вызвали у меня изжогу. В комнате жарко и тесно. Хуже всего то, что бабушка слабеет. В это время она уже должна быть в постели. Я решаю, что совсем не жалею, что мы перестали меняться ужинами в Долине, как вдруг осознаю, что в болтовне наступает пауза и все уставились на меня.

Моё дыхание сбивается. Оглядываю стол. Марина и Лео выглядят довольными, счастливыми, что я выпала из общего ритма. Оскар выглядит обеспокоенным. Лозен пытается не засмеяться.

– Я что, неясно выразилась? – спрашивает Мизия. Она хочет смутить меня, но дело в том, что она сама уже заплетает языком. Она выпила не меньше четырех стаканов пруно.

– Прости, – говорю я. – Я не слушала.

Глаза Мизии сужаются.

– Я спросила, какая часть твоего нового свадебного платья тебе нравится больше всего?

– Оно не закончено. – Стоит больших усилий не посмотреть на Оскара.

– Но, должно быть, оно почти готово, – бормочет Марина. – Свадьба уже не за горами.

– Если только ты не солгал нам, Оскар, – говорит Мизия, – о своей способности закончить его вовремя.

Комната внезапно, необъяснимо пульсирует гневом. Мизия встает, в её руке появляется обнаженный кинжал. Я вскакиваю, бросаясь, чтобы вклиниться между ней и Оскаром. Гриффон оказывается на ногах почти так же быстро.

– Вышивка бисером! – вставляю я. – Я обожаю вышивку бисером. Она намного красивее моей собственной.

Мизия тяжело дышит. Она так близко, что я чувствую запах мяса и кислого напитка из её рта. Краем глаза вижу, как Гриффон делает шаг ближе.

– Оскар проделал прекрасную работу, – говорю я мягко. Свет отражается от ножа в её руке. – Он закончит всё в самый раз.

Мизия моргает. Её взгляд фокусируется. Как будто она возвращается в реальность, делает длинный глоток из своего бокала, прежде чем снова опуститься на стул. Воздух выходит из моих легких. Когда Гриффон встает рядом со мной, вижу, что его рука лежит на его собственном клинке.

– Итак, на чем мы остановились? – спрашивает Ярек, как будто всей этой сцены не было.

– Ты говорил о Доме Аптекарей, когда мы поняли, что Роуз не слушала, – глаза Марины блестят от злобы. – Ты говорил, что хотел бы, чтобы в пятницу у них было особое почетное место.

– Ах да. Лиллиан, что ты об этом думаешь?

Мы все переводим внимание на бабушку, которая ссутулилась на своем стуле, прижав подбородок к груди.

– Бабушка! – Я спешу к ней, но Гриффон оказывается там первым. Он осторожно касается её шеи, а затем прижимает ухо к её голове.

– Она спит, – говорит он. И обращается к отцу. – Вам не следовало приказывать ей приходить сегодня вечером.

Меня словно ударили. Он приказал ей прийти? Как будто моя бабушка была Стражем на тренировке?

Ярек поднимает бровь в предупреждении.

– Кажется, я тебя не расслышал. Не хочешь повторить?

Гриффон качает головой.

– Нет. Что я хочу сделать, так это помочь Лиллиан добраться домой. – Мы все наблюдаем, как он осторожно берет бабушку на руки.

– Положи её, – рычит Ярек, – чтобы она могла извиниться за то, что заснула за столом, и присоединиться к нашему разговору.

Я никогда не видела, чтобы Гриффон открыто бросал вызов отцу. Он замирает на мгновение. Я жду, что он съежится, выполнит свой долг перед Яреком, как всегда делал. Вместо этого он несет бабушку прямо ко мне.

– Хочешь пожелать ей спокойной ночи?

Я всё еще в шоке, поэтому мне требуется секунда, чтобы осознать невероятную доброту, которую он предлагает – шанс проверить пульс и дыхание бабушки, прежде чем он унесет её домой. Он должен понимать, что я не успокоюсь, пока не сделаю этого. Я бешено моргаю, отказываясь плакать. Целую бабушку в щеку. Её дыхание ровное. Касаюсь шеи, с облегчением отмечая, что пульс слабый, но нормальный.

– Спасибо, – говорю я, только для его ушей.

Наблюдая, как он уносит её за дверь, я чувствую смирение от внезапного озарения.

Джонас никак не мог вырваться от Гриффона до своего Сбора, как я думала раньше. Мой брат всегда был худощавым – целитель, а не боец. Гриффон неоднократно доказывал на деревенских показательных выступлениях, что он один из самых сильных Стражей в Долине.

Он намеренно отпустил моего брата, чтобы мы могли попрощаться.

Глава 44

Я говорю, что плохо себя чувствую, и сразу же иду спать. Меньше всего мне хочется провести еще хоть секунду в этой компании. Мне стыдно, что я бросила Оскара, но недостаточно, чтобы остаться. Я как-нибудь заглажу свою вину перед ним.

Как только я добираюсь до спальни Гриффона, я достаю дневник мамы – скорее ради утешения, чем для чего-то еще. Он лежит точно там, где я его оставила, спрятанный под матрасом. Я устраиваюсь на полу, прислонившись к кровати, и зажигаю свечу. Свободной рукой я перекатываю в пальцах Счастливого кролика.

Риа подозревает, что грядет нечто грандиозное, и Мизия с Яреком фактически признались, что это произойдет в пятницу, в день моей свадьбы. Связано ли это с гербицидом, которым он отравил промышленный район? И еще кое-что, что не дает мне покоя: почему именно там? Я содрогаюсь, представляя количество жертв, если бы он выбрал колодец, из которого люди действительно любили пить.

Жирная, горячая слеза падает на потертую кожу дневника, и я понимаю, что плачу. Моя мама поняла, что «Векс» – это яд, достаточно давно, чтобы закодировать информацию в своих записях и приготовить пакетики с углем. Так почему же она мне ничего не сказала?

Возможно, она хотела проверить свою теорию, прежде чем раскрыть правду. Это имело бы смысл. Она хотела быть уверенной, прежде чем обвинять Ярека. Были ли у нее догадки, почему он это сделал?

Я шмыгаю носом. Если они у нее были, возможно, они записаны в дневнике.

Я открываю его с самого начала, ища упущенную зацепку, что угодно, что могло бы показаться странным и что я могла не заметить. Мои мысли блуждают, пока я изучаю текст. Несмотря на все подозрения, моя мама все еще следовала старым правилам, тем неписаным законам, которые велят нам помалкивать о вещах, вызывающих у людей дискомфорт. Она воспитала меня так, чтобы я скользила по поверхности, придерживаясь светских бесед. Именно это отрицание на уровне всей деревни позволило всем этим несчастьям и неравенству гнить и расти.

Свеча догорает, пока я листаю страницы, читая и перечитывая их.

Я не нахожу никакой новой информации, как ни стараюсь. Наконец, когда мои глаза становятся слишком тяжелыми для чтения, я закрываю дневник, проводя пальцами по коже. Я засовываю его обратно под матрас и задуваю свечу за мгновение до того, как она погасла бы сама. Ложусь на кровать, пытаясь разгадать головоломку того, с чем мы столкнулись, пока меня не забирает сон.

Меня будит какое-то время спустя шорох снизу.

– Гриффон? – спрашиваю я.

Я слышу вдох рядом с полом и понимаю, что это единственный ответ, который я от него получу, но спустя несколько тактов он шепчет:

– Да?

Я медлю. Но потом, вспомнив, как бережно он нес бабушку домой сегодня вечером, я решаю сделать шаг навстречу.

– Джонас видел что-то в хранилище Хранителей Записей в то утро, когда его Собрали. Он пытался рассказать мне об этом, но я была слишком…

– Слишком занята тем, что тебя заставляли выйти за меня? – его голос звучит устало. И не просто устало, а изможденно.

– Что-то вроде того, – говорю я, потому что это достаточно близко к истине. Ему не нужно знать подробностей, того, что меня едва не вырвало. Я заглядываю через край кровати. – Он… не успел рассказать мне, что видел там внизу, но что бы это ни было, думаю, это касается нас всех.

Гриффон опирается на локоть. Сегодня почти полнолуние, поэтому я вижу, с каким напряженным вниманием он смотрит на меня.

– В каком смысле? – спрашивает он.

Я сажусь, кутаясь в одеяло.

– Не знаю, но то, что Ярек сказал за ужином о знаниях Хранителей Записей, заставляет меня задуматься, не связаны ли они. – Я не рассказываю Гриффону то, что сказала мне Риа, не упоминаю и об отравлении. Я до сих пор не знаю, могу ли полностью ему доверять.

– Ты просила заглянуть в хранилище?

Я не могу понять, насмехается он или нет.

– Конечно, просила. Марина отрицала, что Джонас вообще был там в тот день. Саймон, по крайней мере, подтвердил, что Джонас видел то, чего не должен был, но он тоже не пустил меня туда. Дверь в погреб заперта. Полагаю, это тот ключ, который носит Марина.

Он снова ложится, сцепив руки за головой.

Я подаюсь вперед.

– Ты знаешь, что задумали твои мама и папа?

Гриффон качает головой, его голос звучит, как два трущихся друг о друга камня.

– Мой отец не делится со мной своими планами. – Он замолкает на мгновение. – Если он собирается причинить вред другим, ты будешь сражаться с ним?

– Конечно, – отвечаю я без колебаний.

Тишина растягивается между нами. Я чувствую его сосновый запах, слышу ровное дыхание. Я думаю, что готова ко всему, что он скажет дальше, когда он бормочет:

– Я не позволю этого.

Я фыркаю.

– Не тебе решать.

– Посмотрим. – Он смотрит в потолок. – Какими были твои родители? Я имею в виду дома.

Смена темы застает меня врасплох, но чистое горе, которое она приносит, почти как облегчение. Я откидываюсь на кровать, подсознательно повторяя позу Гриффона.

– Папа был книжным червем, как и Джонас. Они проводили много времени, читая у огня. И он любил насекомых, соседи звали его, когда нужно было поймать и выпустить паука. – Я подозреваю, что он был из Дома Фермеров-Инсектицидов, но, конечно, мы об этом никогда не говорили. – А мама? Она была особенной, как ты знаешь. Гений в растениях и зельях, и целитель с самыми нежными руками.

– Как и ты, – его голос звучит задумчиво.

– Полагаю, что да. – Интересно, почему у меня кожа горит? – Только лучше, я думаю. По крайней мере, лучше ладила с людьми.

Яркое воспоминание всплывает в памяти. Оно заставляет меня улыбнуться.

– Папа однажды устроил для нее вечеринку, – говорю я. – У нее была тяжелая неделя. По долине гулял респираторный вирус, и мама была единственной, кто мог успокоить больных младенцев. Она спала в среднем по два-три часа в сутки, поэтому папа решил, что мы покажем ей, как она нам дорога. И не только мы, из Дома Аптекарей, но и сельчане тоже. – Я поправляю положение на кровати. – Он испек её любимые лавандовые кексы, пригласил всех, кто был свободен, и мы спрятались в гостиной. Когда мама вошла в дверь, мы все выскочили и закричали: «Сюрприз!». Кроме Джонаса. Нам было всего по пять лет, и у него тогда был дефект речи. Он прокричал: «Пёр-приз!».

Я провожу пальцем по шву простыни, вспоминая своего близнеца маленьким мальчиком и пытаясь удержать сердце в целости с помощью надежды и слез, когда вспоминаю нечто шокирующее. Ярек был там. На той вечеринке. Я думала, он никогда не заходил к нам, кроме того случая, о котором упоминал. Но я ошибалась.

– Как ты думаешь, наши родители когда-нибудь дружили? – спрашиваю я.

Гриффон выдыхает носом.

– Ты знаешь, что мой отец любил твою мать. Он этого не скрывал.

Вот только я этого не знала. Не знала до вчерашнего дня, пока он сам не сказал.

– Он был на мамином сюрприз-празднике. – Еще одна мысль приходит мне в голову: мой отец умер через несколько дней после этого.

– Похоже на правду, – говорит Грифон.

Мы молчим некоторое время.

– Что было не так с тем мясом сегодня вечером? – спрашиваю я, надеясь продолжить один из наших самых долгих разговоров с детства.

– Не узнал его. – Он прочищает горло. – Оно не было похоже ни на одно существо, которое я знаю внутри Стены.

– И ты бы знал, – говорю я, повторяя то, что он сказал мне на тренировке Стражей, – потому что ты сотни раз исходил каждый дюйм Долины во время охоты на бекасов. – У меня внутри всё обрывается, когда до меня наконец доходит, что он имел в виду на самом деле. То, что я отказывалась слышать, но не могу больше отрицать. Я медленно сажусь, пульс бешено колотится в венах.

– Ага, – говорит он, его мысли явно блуждают. – Знал бы.

– И внутри Стены нет крупных, опасных существ, – говорю я.

Его ответ звучит медленнее, слово тянется.

– Даааа.

– Кроме того, что убило моего отца.

Ответа нет. Время останавливается.

– Гриффон? – Всё еще ничего, хотя сердце колотится так громко, что трудно что-либо услышать. Мой голос звучит тонко, когда он наконец вырывается. – Ярек убил моего папу?

Я смотрю на него и вижу, как он перестает дышать. Пустота ползет под кожей.

– Я не знаю, – отвечает Гриффон, но он лжет нам обоим. – У моего отца бывает вспыльчивый характер, но я не хочу верить, что он убийца.

Я думаю о своем добром папе. Лечил всех, не причинял вреда никому. А потом о Яреке, угрюмом и злом, ненавидящем свою жену и сына. Как тьма могла оказаться сильнее света?

– Роуз? – говорит он мягко.

– Что? – я вытираю глаза.

– Я не позволю ему причинить тебе вред.

Он пытается отвлечь меня? От вероятности, что его отец убил моего?

– Слишком поздно.

Мне больше не хочется разговаривать, но мне нужно кое-что, что может дать только Грифон. Моя цель – остановить Ярека и вернуть брата, но я не дура. Если мне удастся взобраться на Стену, я знаю, что шансы на возвращение близки к нулю.

Я проглатываю эмоции, стараясь говорить спокойно.

– Но ты можешь обещать мне кое-что? Позаботишься о бабушке, если со мной что-то случится? Ты был так добр к ней сегодня вечером, так что… ты проследишь, чтобы никто её не обидел?

Его ответ звучит напряженно.

– Это мой долг как Стража.

Я пережевываю и проглатываю боль от мысли, что оставлю её.

– Но ты обещаешь?

Пауза. Затем:

– Обещаю.

– Спасибо, Гриффон.

– Ничего не случится ни с тобой, ни с ней, пока я жив, Роуз. Клянусь. – Я слышу, как он поворачивается на другой бок. – А теперь попытайся поспать.

Долгое время я не могу уснуть.

Глава 45

Следующий день выдался облачным, к моему разочарованию. Я готовлю завтрак, пока Гриффон убирает последствия вчерашнего вечернего собрания. Мы работаем в усталом молчании. Как только мои утренние дела закончены, я спешу в коттедж Хранителей Записей, входя через библиотеку, как и в прошлый раз.

На этот раз я остаюсь наедине с книгами. Я проверяю массивную дверь, ведущую в хранилище, заранее зная, что она будет заперта. Я уже подумываю о том, чтобы просто вырубить Марину и забрать ключ, как только увижу её, но тут слышу шмыганье носом, доносящееся из жилых помещений. Это похоже на плач.

– Привет? – неуверенно говорю я. Звук прекращается, но никто не отвечает. Если это Марина, мне глубоко плевать, что она плачет. Разве что она ранена. Как бы я её ни презирала, я не могу оставить раненого жителя без присмотра. – Всё в порядке?

Мне отвечают грохотом из кухни Сейнгалтов. Я бросаюсь туда.

Дэвид стоит на коленях, пытаясь собрать вещи, рассыпанные по полу. Я приседаю, чтобы помочь ему, и только тогда вижу, что это: ярко окрашенные упаковки из «Запределья». Металлические цилиндры с этикетками «Куриный суп с лапшой», «Запеченные бобы» и нечто под названием «Водяные орехи». Это же еда!

Глаза Дэвида красные, его тонкие усы блестят от влаги. Неужели он плакал?

– Пожалуйста, – говорит он. – Не рассказывай никому. Я могу всё объяснить.

– Я уже знаю о секретной комнате, которую вы нашли в подвале, – мое лицо искажает гримаса отвращения. – И о награде из «Времен До» внутри неё.

– Я понимаю, – говорит он, заметив мое выражение. Он встает, поднимая цилиндры и складывая их в открытый шкаф, из которого они, должно быть, выпали. – Я сам себя презираю. Это происходит так медленно, что поначалу даже не замечаешь. Дюйм за дюймом ты привыкаешь получать чуть больше, чем остальные. Через какое-то время твой мозг проворачивает ловкий трюк и внушает тебе, что ты это заслужил, хотя ты не делаешь ничего иного или лучшего, чем все остальные вокруг. – Он пожимает плечами. – Как только ты убеждаешь себя, что это по праву твое, ты будешь бороться за то, чтобы это сохранить.

У меня во рту пересохло.

– В Долине люди голодают.

Дэвид кивает, стоя лицом к шкафу, и продолжает складывать вещи. Цвета контейнеров шокируют меня. Красно-белый суп, золотистая каемка на бобах, ярко-синий цвет чего-то под названием «SPAM». Когда всё сложено обратно в шкаф, он закрывает его и поворачивается ко мне.

– Я не всегда был таким, – говорит он. – Слабым, я имею в виду. – Он бросает на меня грустную улыбку. – Когда Джоан была жива, мы уравновешивали друг друга. Тогда всё было лучше.

Он заигрывает с ересью, намекая, что её Сбор был чем-то меньшим, чем честь, но мне уже давно на это наплевать.

– Вы могли бы перераспределить найденную еду, – предлагаю я. – Поделиться тем, что осталось, со всеми. Вернуться к тому, как всё было внутри Стены.

– О, иметь ясность ума ребенка, – грустно говорит он.

– Пошел ты, – выплевываю я, шокированная своими словами, и тут же, почти сразу, злюсь, что не сказала ничего похуже.

Он поднимает руки.

– Я не хотел тебя оскорбить. Просто есть вещи, которых ты не знаешь, вот и всё.

– Например, тот факт, что «Векс» – это массовое отравление? О чем вы, полагаю, тоже знаете, раз я видела ваши следы у карантинного колодца.

Его плечи опускаются.

– Как ты догадалась? Про «Векс»?

– Удачно угадала, – говорю я. Это всё, чего заслуживает этот человек. Я не могу поверить, как сильно я всё еще уважала его, даже пять минут назад. Только потому, что он был Хранителем Записей. – В чем его цель?

– Этого я не знаю, – говорит он, и его выражение лица становится мрачным. – Я надеялся выяснить, но когда пошел туда в тот день, ничего не нашел. Ты нашла? – Его голос звучит с надеждой.

Я качаю головой, в ярости. Гербицид был найден в хранилище. Дэвид наверняка знает больше, чем говорит. Я решаю применить новый подход.

– Так как давно Ярек стал тем, кто на самом деле всем заправляет?

Поведение Дэвида меняется, лицо каменеет. Я зашла слишком далеко.

– Ты никому не расскажешь о еде, которую здесь видела, – приказывает он.

Мне интересно, как и когда Ярек вырвал такую власть у Дома Хранителей Записей. Как долго он ждал своей очереди в Совете Старейшин? Это ли видел Джонас в хранилище? Неопровержимое доказательство контроля Ярека?

Те из нас, кто внутри Стены. Мы не те, кем вы нас считаете.

– Мне нужно заняться переписью, – говорю я в ответ. – У меня сегодня много домов для посещения.

Я собираю свои бумаги. Дэвид следует за мной, хотя инстинктивно я понимаю, что допрос окончен. Я не узнала ничего ценного, только еще больше разочаровалась в своих лидерах.

– Прости за Марину, – говорит он, явно пытаясь успокоить себя бессмысленным, не имеющим отношения к делу извинением. – Я знаю, она бывает немного невыносимой.

Я даже не удостаиваю его кивком. Человек у власти, который предпочитает ничего не делать перед лицом несправедливости, в миллион раз хуже, чем подросток, который плохо себя ведет.

Глава 46

Весь день, пока я выполняю обязанности по переписи, меня гнетут тяжелые чувства: беспокойство за Джонаса, свежая скорбь о смерти отца, страх перед той властью, которую накопил Ярек. Мне с трудом удается сохранять самообладание до самого обеда.

На тренировку сегодня приходят все, даже Оскар, который должен был работать над моим платьем. Риа приветствует нас, но кажется рассеянной и почти сразу уходит в пещеру. Мари устраивается на краю поляны, чтобы наблюдать за нами, и её улыбка становится такой широкой, что почти разрывает лицо, когда я достаю три картофельные булочки, которые стащила с ужина накануне вечером.

– По одной для каждого Химика! – восклицает она.

– Верно. – Когда она убегает внутрь, чтобы поделиться ими с матерью, я вслух задаюсь вопросом, где Альберт.

Оскар пожимает плечами.

– Его не было здесь, когда я пришел. Я не видел его и внутри, когда заходил попить воды.

– Ты теперь его мама? – бросает мне Сэл.

– Нет. – Я тру затылок. У меня дурное предчувствие, но я не могу объяснить его даже самой себе. – Куда он уходит, когда его здесь нет?

– А куда уходишь ты, когда тебя здесь нет? – парирует Сэл.

– Это не одно и то же. У меня есть обязанности. Места, которые мне разрешено посещать, и места, куда нельзя. Как и у остальных. Химики вообще не должны нигде шляться. По крайней мере, внутри Стены. Я думала, он будет держаться поближе к пещерам.

– Думаю, Альберту просто скучно, – говорит Мерил. – Я знаю, что мне было бы скучно.

– Разбейтесь на пары, – говорит Гриффон, кладя конец разговору.

Мы начинаем с повторения всего, что узнали за последние два дня. Ближний бой, посохи, базовые захваты за нервные узлы и запястья. Я в паре с Ээро, и он заставляет меня чувствовать себя так комфортно, что я начинаю рассказывать ему истории Аптекарей, пока мы тренируемся. О том, как папа перепутал пищевую аллергию с корью, как бабушка стала той, к кому все обращались при родах, как взволнован был Джонас, когда нашел в библиотеке книгу «Еда – это лекарство». Я провожу удачный подсечку и помогаю Ээро подняться, когда он говорит мне, что ему не нравится то, над чем работает Дом Плотников.

Я так заболталась, что он застал меня врасплох.

– О чем ты?

Он бросает взгляд на остальных. Гриффон держит Оскара в удушающем захвате и учит, как освободиться. Мерил скрутила руку Сэл за спиной, обездвижив её. Она наклоняется, чтобы прошептать что-то, и Сэл краснеет, улыбаясь.

– В том-то и дело, – говорит он, и морщинки беспокойства бороздят его рот. – Я не уверен. В смысле, я знаю, как это выглядит, но не знаю, для чего это будет использоваться. Ярек работал с моим отцом над чертежами, но никто из них не хотел говорить мне больше. Это двойной слой дерева, укрепленный железными полосами, которые перекрещиваются между слоями, как ребра зверя. Это огромная штука, Роуз. Она похожа на какую-то извращенную клетку, но стены изогнуты наружу в верхней части, будто они предназначены не для того, чтобы удержать кого-то внутри, а чтобы не пустить снаружи.

Я задаю вопрос, на который, как я боюсь, уже знаю ответ.

– К какому сроку это должно быть закончено?

– К пятнице. – Он смотрит куда-то вдаль. – Я ненавидел, когда нам приказывали строить столбы для порки, но то, что мы делаем сейчас, кажется еще хуже. Мы почти закончили. Осталось только собрать это на площади.

– Ты говорил родителям, что чувствуешь?

– Да. – Он закусывает губу. – Они боятся Стражей.

Мы оба на мгновение замираем. Стражи должны защищать нас, охранять. Конечно, жители не должны их бояться. И все же…

– Я хотел сказать тебе кое-что еще, – продолжает Ээро. – Мне приснился Джонас. – Он говорит быстро, хмурясь. – Он прятался. Ему было холодно. Он плакал. Я слышал его, но не мог найти. Ты не думаешь, что он все еще может быть жив?

У меня жжет глаза.

– Я не знаю, Ээро.

– Я скучаю по нему.

Я обхватываю себя руками.

– Я тоже.

Мы возобновляем спарринг, но сердце больше не лежит к этому, и парень-плотник наносит мне один удачный удар за другим. К тому времени, как Гриффон объявляет об окончании тренировки, на моих синяках уже появились новые синяки.

– Мы вернемся в деревню разными путями, – говорит Гриффон. – И завтра придем сюда по отдельности. Будьте бдительны. Стражи на этой неделе находятся в состоянии повышенной готовности. Никто из нас не хочет попасться на нарушении правил.

Все кивают. Сэл говорит, что останется, чтобы дать Мари заплести ей косы, как ребенок умолял сделать. Ээро, Оскар, Мерил и я расходимся в разные стороны. Я нахожусь примерно в ста метрах от пещер, идя вдоль ручья, когда слышу треск ветки позади себя. Я оборачиваюсь.

Это Гриффон.

– Что с тобой там было? – спрашивает он. – Ты позволила Ээро размазать себя. – Его лицо выглядит странно в тенях. Искаженно.

Я пожимаю плечами, чтобы скрыть трепет, пробежавший по коже. Он шел за мной.

– Тяжелый день.

Он делает шаг вперед, странность, которую я видела, исчезает.

– У Стражей не бывает тяжелых дней.

– Хорошо, что я не одна из них, тогда.

Он изучает меня, и на его губах играет нечто похожее на улыбку.

– Да. Хорошо. В следующий раз советую не позволять Ээро так часто тебя бросать.

Я закатываю глаза, но сама улыбаюсь.

– Сражайся лучше. – Я стучу себя по голове. – Почему я сама об этом не подумала?

Гриффон делает шаг ближе, посылая волну жара по моему позвоночнику. Я могла бы поклясться Почвой под ногами, что он собирался попросить поцеловать меня снова, когда дерево позади него шелестит, и Леонидас спрыгивает с ветвей, его лицо искажено ликованием.

Мое горло сжимается, как кулак. Гриффон резко разворачивается, чтобы встать между нами. Видел ли Лео, как мы тренировались? Но у меня едва хватает времени побеспокоиться об этом, прежде чем крик чистой агонии разрывает лес. Отбросив конфронтацию на второй план, мы втроем бросаемся на страшный звук. Легкие горят, пока я пытаюсь поспеть за Стражами. Думаю, мы направляемся к заброшенному промышленному району, где нашли тело Питера. Чем ближе мы подходим, тем громче становятся звуки битвы. Лязг металла о металл, крики боли и жуткая какофония шуршания, от которой по коже ползают мурашки.