Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"

Автор книги: Джес Лоури

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 22 страниц)

Мое извинение заставляет ее немного смягчиться.

– Ну, не нужно лебезить. Твоя леность и так наказана. Оказывается, до следующей недели нет ни одной свадьбы, к которой можно было бы тебя прицепить, а ты не можешь начать обучение, пока официально не станешь членом нашего Дома. Наставления Стражей священны – это одно из правил, которые я отказываюсь нарушать. Пока ждешь, будешь готовить и убирать. Можешь также поглядеть наши тексты, но не слишком увлекайся. Мы не Хранители Записей, чтобы гнить, уткнувшись носами в книги. – Она вскидывает подбородок, словно я хоть словом ей возразила. – Мы – Стражи. Мы защищаем, мы служим и мы не создаем проблем для Долины. Смею надеяться, ты в этом отношении лучше своего брата, по крайней мере.

– Поняла. – Мне удается сохранить покорный тон, несмотря на ее выпад. Знает ли она о визите Джонаса в хранилище? Это ведь был далеко не первый его проступок. Мальчишка в жизни не встречал комендантского часа, который смог бы соблюсти.

– Могу я навестить сегодня Аптекарский Дом? – спрашиваю я. – Забрать свои вещи?

– Я же сказала, что сама все принесу, – резко обрывает она.

Если она пойдет сама, я не смогу проскользнуть к коттеджу Сайнгалтов [прим. пер.: фамилия семьи Хранителя Записей], чтобы узнать, что видел Джонас.

– Это пустяковое поручение для ребенка. – Я ставлю на кон ее эго. – И уж точно ниже достоинства полноправного Стража.

Ее ноздри раздуваются, пока она изучает меня, и я изо всех сил стараюсь выглядеть невинной, радуясь, что моя репутация идет впереди меня.

Годы хождения по струнке приносят свои плоды.

– Ладно, – сдается она. – Если обернешься быстро. Никому не пойдет на пользу, если ты слишком долго будешь ошиваться возле своего старого Дома. Тебе нужно как можно скорее привыкать к нам.

– Спасибо. – Мне приходится подавить желание сделать реверанс, как мы делаем в часовне.

Или, что еще хуже, сорваться и ударить её ногой.

Эта мысль пугает меня – острая, чуждая, запоздалое эхо той ярости, что вырвалась на свободу вчера у Врат Эдема. Мне нужно срочно взять свое горе под контроль, пока я не совершила то, чего уже нельзя будет исправить.

Мизия скользит к входной двери, потеряв ко мне интерес.

– К полудню приготовишь нам обед. Сразу после него мы должны вернуться на патрулирование.

– Вы работаете в две смены?

За исключением нескольких ремесел, имеющих дело с чрезвычайными ситуациями, – животноводов, растениеводов перед заморозками, Аптекарей и Дантистов, – ни один гражданин не должен трудиться более десяти часов в сутки без специального разрешения.

Она застегивает портупею. Та сделана из той же кожи, что и ее брюки.

– Разумеется, – отрезает она. Ее взгляд останавливается на мне, и выражение лица становится пугающим. – На нас ведут охоту, Роуз. Кому, как не тебе, понимать это, учитывая, что случилось с твоим отцом.

Я не готова к этому напоминанию. За один день я потеряла слишком много, чтобы удерживать смерть отца в том ментальном отсеке, где ей положено храниться. Впервые за долгие годы это воспоминание с треском пробивает мою оборону.

Глава 6

Мне было пять лет.

Бабушка ушла помогать Джонасу принимать роды в коттедже Глашатаев, тетя Флоренс и дядя Ричард раздавали прививки, а отец ушел еще до рассвета, чтобы доставить тело Старейшинам для похорон. Посреди ночи мы неожиданно потеряли Стража, находившегося под нашей опекой. Дома были только мама и я; мы готовили партию обезболивающей настойки из коры белой ивы и дикого латука, чей резкий запах так и въедался в воздух.

Мама в тот день была в странном настроении, да и я притихла – на нас обеих повлияла смерть пациента. Ее густые черные волосы были уложены на макушке, пока она варила снадобья и напевала печальные песни Долины. Она почти не вздрогнула, когда дверь с грохотом распахнулась.

– Скорее! – закричал Ээро из Дома Плотников. Он был хорошим другом Джонаса, но в то мгновение его едва ли можно было узнать.

– Что случилось? – спросила мама, гася огонь и накидывая плащ. Я к тому времени уже застегнула на плече медицинскую сумку. К пяти годам я уже несколько месяцев как помогала на выездах.

– Это Кирби, – прохрипел Ээро.

«Папа?»

Мир вывернулся наизнанку, небо стало землей, а воздух в легких обжигал, словно вода. Мой отец был центром всего доброго, плечом, к которому я прижималась, когда мне было грустно, и улыбкой, к которой я бежала, когда гордилась собой. Он не мог пострадать. Я видела его всего несколько часов назад. Разумеется, его расстроила кончина Стража, но сам он был в безупречной физической форме. В панике я взглянула на маму, но она уже бежала вслед за Ээро. Я старалась не думать о посиневших губах и ногтях мальчика или о резко проступивших белках вокруг его зрачков. Он демонстрировал классические признаки шока. Что это означало для моего отца?

Ээро привел нас к поляне на опушке леса. Дикие гиацинты, свежие и яркие – любимые цветы моей матери, – обрамляли тропу. Мы были ближе к Стене, чем я когда-либо оказывалась до этого. Непочтительно, даже вызывающе близко. Но этот страх испарился, как только мой разум осознал масштабы развернувшейся передо мной бойни.

Сперва мне показалось, будто я смотрю на груду окровавленной одежды – настолько изуродованным было тело папы. Мама ахнула и тут же зажала рот руками. Это был единственный раз, когда я видела, как она застыла в оцепенении перед лицом кризиса – ни до, ни после такого не бывало. Я рванулась вперед, сознание отделилось от души, позволяя мне лечить его. Я твердила себе, что смотрю не на человека, который учил меня танцевать, поставив мои маленькие ножки на свои ступни, и который каждое утро завязывал мне два низких пучка перед школой. Который говорил мне, что я стану лучшим Аптекарем, какого только видела деревня, потому что замечаю детали, упускаемые остальными.

Он был всего лишь пациентом, нуждающимся в моей помощи.

И все же, приблизившись к нему, я задрожала.

К тому, что от него осталось.

Его лицо было так истерзано, что я бы не узнала его, если бы не деревянный кулон в виде черепахи – подарок Джонаса, который отец никогда не снимал. Рубашка на груди была разорвана в нескольких местах, внутренности вывалились на землю. Запах нечистот и свернувшейся крови красноречиво свидетельствовал: мы опоздали.

И все же я попыталась нащупать пульс, прежде чем отшатнуться.

– Он ушел, – прошептала я.

– Это моя вина, – запричитала мать, заставив меня вздрогнуть. Она рухнула на колени перед телом отца, испуская истошный плач и зарываясь руками в пропитанную кровью землю. Она разрыдалась, повторяя одни и те же странные слова: – Мне так жаль. Это все моя вина. Мне не следовало высовываться.

В этом не было никакого смысла. Что бы ни случилось с папой, это был несчастный случай, дикое нападение зверя. Долину окружали сотни акров глуши, и даже самые маленькие из нас знали, что нельзя забредать слишком далеко. Я всматривалась в труп, в частички моего отца, лежащие в постели из диких цветов у моих ног, и начала мысленно отстраняться от происходящего, пока мать продолжала выкрикивать свои извинения в небо.

Вскоре я услышала хруст листьев. Вдали послышались шаги, но я не обратила на них внимания. Мне было все равно, даже если тварь, убившая моего отца, вернется за мной. Но маму это, похоже, волновало. Она ахнула и бросилась ко мне, словно только сейчас вспомнив о моем присутствии. Я не винила её. Никто не знает, как поведет себя перед лицом трагедии.

Сама я не чувствовала ровным счетом ничего.

– Роуз, ты должна быть осторожна, – прошипела она, обхватив мое лицо руками, произнося слова, которые впоследствии повторит сотни, тысячи раз. – Обещай мне, малышка, – отчаянно потребовала она, ее ладони были скользкими от отцовской крови. – Обещай мне, что будешь послушной. Что будешь соблюдать каждое правило. Извлеки из этого урок, Рози. Не привлекай к себе внимания. От этого зависят твоя жизнь и жизнь твоего брата.

Я собиралась выдавить из себя короткое согласие сквозь ее рыдания. Дать ей понять, что сделаю все, о чем она просит. Но стоило мне открыть рот, как открылось и мое сердце, и вместо слов я закричала.

Именно тогда появились Стражи.

Я не помню, кто входил в поисковый отряд, прочесывавший лес, и когда именно нам сказали, что это была дикая горная львица, растерзавшая моего отца. Не думаю, что я когда-либо полностью простила маму за то, что она, должно быть, стала причиной, по которой он свернул в чащу в тот день, чтобы набрать для нее цветов, как всегда любил делать.

Лишь позже, ночью, в коттедже, когда бабушка протянула мне дымящуюся кружку мятного чая с медом, я начала осознавать весь ужас, и он опустился из головы в мое тело. Я выронила кружку и побежала к раковине, чтобы извергнуть из себя все, что съела.

В тот день домашнее обучение изменилось.

Мама, которая всегда прививала нам с Джонасом здоровое уважение к системам и институтам Долины, принялась за это с каким-то маниакальным неистовством. «Учите правила как собственные имена. Никогда не пререкайтесь. Не привлекайте к себе внимания».

Я поверила, что если совершу хоть один неверный шаг, моя семья пострадает так же, как пострадал отец. На моих плечах лежала обязанность оберегать их, и единственным способом сделать это было абсолютное следование правилам. Именно тогда я начала щипать и скручивать кожу между указательным и большим пальцами, как напоминание о том, что нельзя позволять крамольным словам слетать с моих губ. С того дня я вела себя безупречно – вплоть до того момента, когда мне заявили, что я больше не могу заботиться о своих пожилых пациентах.

Я качаю головой, возвращаясь в настоящее, на кухню Мизии. И с удивлением обнаруживаю, что она пристально смотрит на меня, ожидая ответа. Что она мне сказала?

«На нас ведут охоту, Роуз. Кому, как не тебе, понимать это, учитывая, что случилось с твоим отцом».

– Простите, но я никогда не видела этих хищников. – Я содрогаюсь, и этот ужас не поддельный. – Хотя вы правы, я была свидетелем их деяний.

Тварь, добравшаяся до моего отца, сожрала и то тело, которое он нес Стражам. Годы шли без новых нападений, так что мы надеялись, что те две смерти были аномалией. Но восемь месяцев назад были убиты еще два Стража. Одну из них я видела лично: ее кости были раздроблены, кожа свисала лоскутами. Тело второго поместили прямо в корзину Сбора Урожая, накрыв покрывалом, так что я не знаю, в каком состоянии его нашли.

Именно тогда был введен комендантский час и установлены позорные столбы для порки. Я задаюсь вопросом, почему эти ограничения не были введены еще во время первого нападения зверя, вероятно, тогда бы их никто не принял, как вдруг Мизия обрушивается на меня с упреком.

– Должно быть, приятно жить в такой теплице. – Ее слова сочатся сарказмом.

– Простите, – повторяю я снова.

Я не знаю, почему продолжаю извиняться, но это, кажется, успокаивает ее. Глубокая складка между ее бровей разглаживается. Она заканчивает затягивать портупею и опускает меч в прикрепленные ножны. С ее поджарой мускулистой фигурой, короткой стрижкой и клеймом из трех линий на щеке она являет собой само воплощение свирепости.

– Не нужно извиняться. Ты не видела этих бестий только потому, что мы выполняем свою работу, – произносит она. – Молись, чтобы мы и дальше с ней справлялись.

Мне кажется, она уже собирается уходить, но тут она косится на меня, и в ее глазах вспыхивает та же злоба, которую я видела вчера у Ярека.

– Кстати, – говорит она, – я ошиблась вчера вечером, когда сказала Гриффону, что твое платье мокрое и потому ты не можешь лечь в нем в постель. Прости, – произносит она, передразнивая мою череду извинений.

Она легким движением вставляет по зловещему на вид лезвию в наручи на каждом запястье и делает шаг за порог, растворяясь в пасмурном дне.

Глава 7

Я нахожу свое свадебное платье скомканным под кучей грязных тряпок в пристройке для стирки. Мне приходит в голову, что хотя Мизия Цзы, возможно, и вдвое старше меня, по характеру она сущий ребенок. Опасный, прекрасно вооруженный, но тем не менее незрелый ребенок.

Я хватаю платье и встряхиваю его, но все без толку. Оно разит сыростью и плесенью. Я добавляю это новое зерно гневного раздражения к уже растущей внутри меня лавине, после чего натягиваю измятый наряд. Когда я выхожу на деревенские булыжные мостовые, я глубоко вдыхаю дымный воздух, замечая в нем резкую, зеленую нотку. Должно быть, Лесники жгут недавно расчищенный подлесок.

Мое красное платье горит ярким маяком в этом туманном, свинцовом дне. К счастью, те, кто работает на воздухе, уже заняты делом: Фермеры завершают осеннюю жатву, Стражи патрулируют окрестности, Плотники укрепляют ветшающие постройки Долины.

Я спешу к своему старому дому; мой план – переодеться как можно быстрее, а затем наведаться к Хранителю Записей. Мои туфли на жесткой подошве гулко стучат по камням, в точности как вчера. Через окно я замечаю дочь Пекаря, которая стоит по локоть в муке. Прежде чем мой сознательный разум успевает подавить привычку, я ловлю себя на мысли, что надо бы купить домой пирог со смородиной для Джонаса, и стрела горя пронзает мое сердце.

Лишь несколько человек встречаются мне на узкой каменной тропе, петляющей через нашу деревню с соломенными крышами, и все они поспешно отводят глаза. Не думаю, что дело в платье или в запахе плесени.

Они знают, что я сестра Джонаса.

Мне больно от того, как они избегают моего взгляда, но тут я вспоминаю, что поступала точно так же с теми, кто терял близких на Сборах Урожая до меня. Мое собственное страдание на миг вытесняется жгучим стыдом, разливающимся в животе. Отныне я буду лучше. А пока все, что я могу, – это опустить голову и спешить к Аптекарскому Дому.

…Перед которым я застываю, неподвижная, словно дуб, у двери, которая еще вчера была моей. Войти просто так или постучать, как поступил бы обычный односельчанин? Я стояла бы там до тех пор, пока действительно не пустила бы корни, если бы не уловила доносящиеся изнутри звуки перепалки. Я узнаю голос бабушки – более сильный, чем в последнее время, – но сердитый мужской голос мне незнаком.

Я рывком распахиваю дверь, готовая защищать бабушку.

И обнаруживаю Августуса, главу Дома Водопроводчиков, стоящего над ней. На его лице застыла та же непроницаемая маска, что и вчера над телом моей матери, и от страха земля уходит у меня из-под ног. Неужели он убивает нас поодиночке, одного за другим?

– Оставьте ее в покое! – кричу я, бросаясь на него.

Он легко уклоняется в сторону. Его борода пронизана сединой, лицо огрубело от ветров, но руки и грудь бугрятся узловатыми мускулами от вечного таскания тяжестей, долбежки и кручения труб – специфики его ремесла.

– Поосторожнее, девчонка, – произносит он голосом, шершавым, как скала.

– Сам поосторожнее! – огрызаюсь я, сжимая кулаки. Я понятия не имею, как драться, и не думаю о последствиях, с которыми столкнусь, если сделаю это, но я готова выяснить все на собственной шкуре прежде, чем позволю кому-то обидеть мою бабушку.

Августус фыркает.

Но отвечает мне бабушка:

– Это недоразумение, Рози, – говорит она своим слабым, скрипучим голосом. Она сидит в своем любимом кресле-качалке перед потрескивающим камином. Ее седые волосы заплетены в косу и перекинуты через плечо, а на коленях лежат пряжа цвета золы и старые вязальные спицы. – Со мной все в порядке.

Похоже, она говорит правду, но я никак не могу унять взлетевшее давление. Мой взгляд снова устремляется на Августуса, который продолжает изучать меня.

– Вам нужна медицинская помощь? – спрашиваю я. Зачем еще ему здесь быть?

Он снова фыркает:

– Не больше, чем любому другому. – Он кивает бабушке: – Поговорим позже, – произносит он и направляется к выходу, поравнявшись со мной у двери. Голосом, слышным мне одной, он шепчет: – Ты тоже пойдешь по стопам своей матери?

Мороз пробегает по моим венам. Как бы мне хотелось уметь защищаться, теперь, когда в Долине разгуливает убийца. Когда я ничего не отвечаю, он шумно выдыхает воздух и покидает коттедж.

– Не обращай на него внимания, Рози, – говорит бабушка, возвращая мое внимание к себе. – Он просто расстроен.

Я пытаюсь сориентироваться в происходящем. Что здесь только что было?

– Из-за чего?

– Из-за дурной сделки, которую он заключил, – отвечает она. – Мы забудем, что он приходил.

Мне хочется возразить, но я не стану спорить с ней. Даже если бы она не была моей старшей, ее хрупкое здоровье означает, что любой стресс для нее опасен. Болезнь бабушки неизлечима. Она скручивает ей кости и гложет изнутри, так что она не может удержать в желудке ничего, кроме бульона.

– В тебе сегодня чувствуется стержень, – замечаю я вместо этого.

Я пытаюсь удержать улыбку, но это выше моих сил. Вместо этого мои глаза жадно впитывают все то, что я всегда принимала как должное. Ароматный шалфейный чай бабушки, булькающий на плите; нарисованная Джонасом в четыре года семья из палочек, до сих пор приколотая к стене, потому что дядя Ричард очень ее любит; бутылочки с лекарствами, которых так много, что кухонные полки прогибаются под их весом. Здесь сосредоточено все самое доброе, и ничего из этого мне больше не принадлежит. Даже моя бабушка – если верить закону Долины.

– А ты выглядишь так, словно спала стоя, – поддевает она меня.

Но ее сотрясает приступ кашля, и я по опыту знаю, что она просто хорохорится. Как долго Августус пробыл здесь и каких сил ей стоил этот разговор с ним? Я бросаюсь налить ей кружку чая, потянувшись к нашему – нет, их – запасу меда, чтобы смягчить ей горло. Но когда я заглядываю в горшочек, он оказывается пуст. С тех пор как эвакуация из-за Векса [прим. ред.: Векс – внешняя угроза или катаклизм сеттинга] вынудила Пчеловодов закрыть половину ульев, мед стал дефицитом. Я наливаю в сосуд горячую воду, чтобы растворить остатки закристаллизовавшейся сладости, взбалтываю и выливаю медовую воду в кружку бабушки.

Я протягиваю ей питье:

– Тетя Флоренс и дядя Ричард на обходе?

– Да, – отвечает бабушка. – Решили, что лучше не останавливаться. Работа помогает справиться со скорбью.

Она балансирует на грани святотатства. Радость и празднование – единственные приемлемые реакции на Сбор Урожая. Должно быть, она имеет в виду только убийство мамы. Я смотрю на огонь, не чувствуя его тепла. Я знаю, что ее взгляд прикован ко мне, но не могу придумать, что сказать. Все кажется таким решенным. Таким окончательным.

– Посмотри на меня, Рози, – мягко просит она.

Я поворачиваюсь. Она раскрывает объятия, и я припадаю к ней как можно бережнее, принимая первое ласковое прикосновение с тех пор, как у меня отняли Джонаса. Но ведь его отняли и у нее тоже, верно? Она потеряла внука и дочь. И все же ее хватка сильна, и от нее пахнет домом. Меня внезапно душат слезы.

– Знаешь, я ведь изначально не принадлежала к Аптекарскому Дому, – произносит она несколько минут спустя, когда мои рыдания утихают.

Я шмыгаю носом. Я этого не знала. Спрашивать о прежней жизни считается грубостью. Я почти уверена, что именно бабушка меня этому и научила. Но раз уж она сама открыла эту дверь…

– Из какого Дома ты ушла?

Она гладила меня по волосам, но теперь ее ладонь замерла, покоясь на моем затылке.

– Из Водопроводчиков, если можешь в это поверить. Я знаю Гаса [прим. пер.: уменьшительное от Августус] на десятилетия дольше, чем ты живешь на свете. – Я слышу улыбку в ее голосе. – Я до сих пор могу починить протекшую трубу в мгновение ока. Или найти воду в песке. Глупо зарывать хороший талант в землю, тебе не кажется?

Острый разряд прошивает мой позвоночник. Если бы кто-то услышал ее слова, ее бы выпороли, невзирая на болезнь. Я чувствую вину за то, что позволяю этому разговору продолжаться, наверняка бабушка не в себе, но мне не хочется ее обрывать. В конце концов, я почти всю жизнь следовала каждому правилу, и это все равно не защитило мою семью.

– Переезд сюда стал настоящим потрясением, – продолжает она, – после того как я вышла замуж за твоего дедушку. Подумать только, сколько крови и слизи мне пришлось повидать. Первые недели меня тошнило чаще, чем наших пациентов. – Она тихонько смеется. – Столько новых правил нужно было выучить, столько медицинских процедур. Я была в ужасе. И в этом нет ничего постыдного. – Она поворачивает запястье, демонстрируя мне свою татуировку: – Я заслужила ее.

Я видела ее Посох Асклепия – символ Аптекарского Дома – так много раз, что считаю его частью ее самой. Я обвожу пальцем выцветшие синие контуры. Одна змея, обвивающая шест. Нам говорят, что это символ древнего бога медицины из далеких земель. Исцеление. Мудрость. Жертвенность. Вот что это значит для меня, и я всегда надеялась, что когда-нибудь такая же отметина украсит и мое запястье. Учитывая размеры семьи Николы по отношению к моей собственной, мне это и полагалось.

Бабушка снова принимается гладить меня по волосам. Ее прикосновения такие приятные, такие убаюкивающие.

– Ты знала Реату из Дома Химиков? – спрашивает она, как будто невпопад.

– Конечно, – отвечаю я.

То, что произошло с их семьей, было беспрецедентным.

Муж Химик, Отто, человек с громоподобным хохотом, удостоился чести Сбора Урожая прошлой зимой, оставив жену Реату и детей – Альберта и Мари. Альберт был всего на три года младше меня. Я знала его как тихого, может, немного медлительного парня. Он всегда справлялся со своими обязанностями, а частенько выполнял работу и за Марину. Он был по уши влюблен в дочь Хранителя Записей.

А потом случился тот жуткий несчастный случай.

Он караулил на дереве, засунув деревянную рогатку в задний карман брюк. Он собирался настрелять яблок для Марины, как делал это часто, забираясь повыше, чтобы достать для нее самые красные и сладкие плоды в Долине. Но в тот раз его нога соскользнула, и он рухнул вниз, сломав позвоночник.

Мы с Джонасом первыми оказались на месте. Нам удалось спасти ему жизнь, но не подвижность.

Дом Инженеров сконструировал для Альберта инвалидное кресло, и мы все стали реже обращаться к Химикам с просьбами. Но Реата, должно быть, так и не оправилась, потому что месяц назад она пробралась в коттедж Хранителя Записей, украла наш благословенный планшет, погрузила себя и детей в корзину и совершила самовольный Сбор Урожая. Вот почему планшет теперь хранится у Стражей, а не у Хранителя Записей.

Реата совершила самое страшное преступление из всех известных нам. Она обокрала Долину, лишив нас жизненно необходимых Химиков. Мой собственный Дом полагался на них при выращивании пенициллина. С тех пор мы остаемся без этого спасительного лекарства. Я никогда не смогу простить ей этого.

– К чему ты вспомнила Реату? – резко бросаю я.

– Она дружила с твоей матерью, – говорит бабушка, вскидывая бровь на мой тон, и в ее голос возвращается крупица прежней живости.

«Дружила». Бабушка как-то рассказывала мне, что раньше это слово значило для взрослых Долины гораздо больше. Мужчины и женщины из разных Домов проводили вместе вечера, гуляли, делились историями. Она говорила, что раньше жители деревни устраивали «обеденный обмен», когда два Дома выбирались случайным образом: один готовил на всех в первый вечер, а второй – на следующий, чтобы все могли поближе узнать своих соседей. Деревня жила как одна большая семья, говорила она.

У меня остались лишь смутные воспоминания о тех временах.

– Мы с твоей матерью оказали тебе медвежью услугу, так сильно опекая тебя, Рози, – продолжает бабушка, ошеломляя меня своим признанием. – Мы думали, что защищаем тебя, а ты прирожденный целитель, такая одаренная, что тебя было легко занять работой. Но всем нам нужны люди. Жизнь слишком тяжела, чтобы нести ее в одиночку.

Мне слишком стыдно признаться ей, что у меня нет друзей не потому, что она слишком сильно меня любила, а потому, что все считают меня помешанной на правилах доносчицей. Большинство подростков долины Ноя время от времени нарушают то или иное правило, прямо как Джонас, пробуя на вкус запретные ругательства и задерживаясь после комендантского часа. Но только не я. Моя принципиальность всегда бросалась в глаза, как коза в часовне. Если честно, в глубине души я даже обрадовалась недавней рекомендации Совета ограничить общение между Домами. Это означало, что Джонас чаще бывал дома.

Но бабушка слишком долго говорит крамольные вещи против системы. Я уже собираюсь предупредить ее, что ей нужно быть осторожнее, как вдруг входная дверь с грохотом распахивается.

Глава 8

При виде тети Флоренс и дяди Ричарда у меня подкашиваются ноги от облегчения.

Флоренс так похожа на мою маму, а это значит, что дядя Ричард, скорее всего, родился в другом Доме, как и бабушка. В каком именно – не знаю, я никогда раньше не думала о нем как о ком-то, кроме Аптекаря. Моя рука нащупывает в кармане деревянную игрушку, пока я обдумываю этот новый поворот в семейной динамике, отчаянно жалея, что моего брата нет рядом, чтобы поделиться этим открытием.

– Рози! – дядя Ричард широко раскрывает объятия. Это мужчина с волевой квадратной челюстью, носом-картошкой и неизменной доброй улыбкой. А еще он рыжий, и сколько бы ни брился, у него на левой щеке вечно остается россыпь морковных волосков.

Я вскакиваю и бросаюсь к нему, изголодавшаяся по любви и теплу своей семьи.

Он крепко сжимает меня и целует в макушку.

– В пределах Стены, – произносит он традиционное приветствие прерывающимся голосом.

Тетя Флоренс обнимает нас обоих. От нее пахнет пряно – мазью из календулы.

– Это была честь, разумеется, – шепчет она, – что выбрали именно Джонаса.

Я отстраняюсь. Это те самые слова, которые мы должны говорить, но неужели их нужно произносить здесь, внутри дома? Откровенность бабушки развязала мне язык.

– Его не должны были выбирать. – Я сама удивляюсь той ярости, что вскипает у меня в груди.

– Роуз. – Дядя Ричард испуганно косится на дверь. – Не буди лихо.

– Закон гласит, что Аптекари освобождаются от Сбора Урожая в трудные времена, а пока угроза Векса не устранена, это именно такое время! – Раз уж я начала, остановиться я не могу. – И кому вообще пришло в голову использовать Сбор Урожая как наказание? Мы должны были вместе решать, какими будут последствия!

Тетя Флоренс выглядит не шутку встревоженной. Она единственная в нашем Доме носит очки. Когда она поправляет их на переносице, толстые линзы увеличивают ее глаза, превращая их в два глубоких омута.

– Закон изменился, Рози. – Она близоруко моргает. – Его изменили, чтобы защитить нас.

Дядя Ричард заводит руку за ее спину, проверяя, плотно ли закрыта дверь.

– Мы должны доверять системе! – произносит он нарочито громко. Затем понижает голос, бросая обеспокоенный взгляд на бабушку: – Твоя бабушка опять забивает тебе голову своими историями? Ей в последнее время нездоровится, понимаешь. Она сама не своя.

Я отступаю от них, сердце бешено колотится. Я никогда не видела, чтобы дядя Ричард или тетя Флоренс вели себя подобным образом. Параноики. Напуганные. На долю секунды мне становится дурно от мысли: вдруг они знают, что я тайно носила лекарства старикам? Но откуда им знать? Я ведь была так осторожна. И все же ладони у меня мгновенно взмокли.

– Я просто пришла забрать свои вещи, – неловко говорю я им. – Сменную одежду. Мой чемодан.

– Значит, Лиллиан не рассказывала тебе никаких сказок? – Дядя Ричард обменивается тревожным взглядом с тетей.

Бабушка, кажется, задремала.

– Нет, – вру я. – Я только что вошла.

Эта ложь дается мне легко и совсем не тяготит совесть. Я поворачиваюсь, чтобы взбежать по лестнице, но замираю.

– Тетя Флоренс… Дядя Ричард, – произнося каждое слово размеренно и осторожно. Я ступаю на опасную территорию. – Почему мамы и Джонаса не было в конце свадебной тропы, где вы ждали меня?

– О! – восклицает тетя Флоренс. – Как раз когда Агнес несла тебе цветы, мы получили известие о жителе, у которого якобы проявились симптомы Векса.

Воздух вокруг словно сгущается; я нутром чую, что сейчас узнаю жизненно важную информацию – то, что напрямую связано с убийством мамы. Я киваю, замерев так, что, кажется, могу треснуть от напряжения.

– Вы все четверо получили это известие?

Дядя Ричард кривится, явно возвращаясь мыслями к тому моменту.

– Мы все ждали тебя в конце свадебной тропы – ты была так прекрасна, Рози, и это было так благородно с твоей стороны помочь Агнес с ее рукой. А потом… – Он умолкает, будто пытаясь вспомнить чье-то лицо.

Тетя Флоренс заканчивает предложение за него:

– Извещение принесла она. Она увела твою мать и Джонаса за собой.

– Она? – Но интуиция подсказывает, что я уже знаю ответ.

– Марина Сайнгалт, – вспоминает дядя Ричард. – Дочь Хранителя Записей. Но в итоге тревога оказалась ложной.

Глава 9

При виде Марины, увлекшей маму и Джонаса на край толпы, во мне пробуждается глухое подозрение. По словам дяди Ричарда, она увела их совершенно напрасно: у пациента, к которому они поспешили, не было никакого Векса. Но Марина никак не могла быть той, кто убил мою мать. Да, она всегда с упоением издевалась надо мной, но от девичьей вредности до удара ножом – огромная пропасть. И все же я твердо намерена спросить ее, с чего она вообще взяла, будто кто-то нуждался в медицинской помощи.

Я поднимаюсь по лестнице и захожу в спальню на втором этаже, которую раньше делила с бабушкой. Сейчас она кажется такой по-детски наивной: над изголовьем кровати до сих пор приколоты мои домашние работы на «отлично», а на столбике висит высохший венок из ромашек. Девочка, которая спала здесь, даже не подозревала, какой ужасной скоро станет ее жизнь. Скорбь комом сжимает горло, когда я сдергиваю с себя свадебное платье. Мне хочется его сжечь. Вместо этого я вешаю его у окна проветриться. Подвенечные наряды – единственная одежда, которую нам дозволено шить самим, от стежка до шва. Мой труд можно будет выменять на что-то, в чем нуждается моя семья.

Моя прежняя семья, если быть точной.

Я подхожу к кувшину и тазу, которые приготовила еще вчера, чтобы умыться после того, как мы с Гриффоном совершим церемониальное шествие. Я смываю грязь и засохшие слезы так тщательно, как только могу. Затем открываю свой заранее собранный чемодан. В нем лежат плащ, две рубашки, две пары брюк, пять комплектов нижнего белья, пижама, моя единственная запасная пара обуви и небольшой тайник с лекарствами – мне еще только предстоит придумать, как и дальше тайно носить их старикам. Я облачаюсь в чистое белье, а затем в мягкие брюки желтовато-коричневого оттенка и свободную рубаху. На глаза едва не наворачиваются слезы, когда я меняю расшитые туфли на мягкие тапочки из козьей кожи.

Пока я одеваюсь, мысли вихрем кружатся в голове. Марина с ее блестящими светлыми волосами и полными губами, которая – умышленно или нет – повела мою мать и близнеца навстречу гибели прямо перед моей свадьбой. Августус, явившийся в Аптекарский Дом. Бабушка, расспрашивающая меня о Реате. Почему, почему, почему? Но в этой комнате ответов нет. Я расчесываю волосы и закручиваю их в два пучка, затем застегиваю плащ, захлопываю чемодан и выхожу в коридор. В последнюю секунду я вспоминаю, что Кролик-Везунчик остался в кармане свадебного платья. Я уже поворачиваюсь, чтобы забрать его, как вдруг мое внимание привлекает приглушенный разговор у подножия лестницы.