Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"
Автор книги: Джес Лоури
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
– Да защитит нас Стена, – провозглашает Ярек, сияя, глядя на меня сверху вниз. В его глазах есть что-то хищное. – Знаешь, ты так похожа на свою мать, – произносит он, словно мы с ним наедине, а не стоим перед всей деревней, когда моя мама только что убита, а мой брат вот-вот вознесется к Небесам. – Я так благодарен, что тебя отобрали для моего Дома.
Мой близнец. Мой брат. Обладатель вихрастой улыбки и волос, похожих на утиный пух; настолько дружелюбный, что его выбирали принцем Майского Дня в каждом учебном году, начиная с детского сада, и ни один мальчишка не мог заставить себя завидовать ему. Мой лучший друг – единственный друг, если честно, – и самый добрый человек из всех, кого я знаю.
Его отправляют на Сбор Урожая.
Все эти тревоги, все следование правилам. Этого оказалось мало.
– Нет! – хриплю я. Кошмар происходящего скребет мои вены, окрашивая все вокруг в багрово-сырые тона. – Джонас – мой брат, – говорю я Яреку, стоящему на сцене. Мой голос срывается, но звучит отчетливо. – Мы Аптекари.
Ярек знает это, конечно же, знает, но я не могу замолчать, хотя мой мозг плавится от ужаса.
– Нас нельзя выбирать для Сбора Урожая. Моя… – я собираюсь сказать «моя мать» и давись этим словом. – Простите, но все Аптекари освобождены от Сбора. Какой бы честью это ни было, необходимость лечения новой потенциальной вспышки требует нашего исключения из списков. Вы ведь можете найти другой способ наказать Джонаса, верно? – Я знаю, что мой близнец не убивал нашу мать, но я скажу что угодно, лишь бы удержать его ноги на земле, даже если это означает призвать те самые позорные столбы для порки, от которых я совсем недавно жаждала его уберечь. Как только все успокоятся, мы выясним, что произошло на самом деле.
Ярек наклоняет голову и вытягивает губы, являя собой саму картину сострадания:
– Тебе следовало бы благодарить свою общину за то, что она проявила к Джонасу такое милосердие. Убийство, безусловно, отменяет освобождение твоего Дома от Сбора, – говорит он. – И в любом случае, Совет недавно обновил эту директиву. Наша нехватка продовольствия требует этого.
Ледяная волна бессилия угрожает поглотить меня. Но ведь таковы были правила. Их нельзя менять в одночасье.
И тут происходит нечто неожиданное.
Я чувствую, как внутри меня что-то с щелчком обрывается, и в груди расцветает вспышка обжигающей ярости.
Я хочу причинить Яреку боль. Послушная, тихая Роуз хочет перегрызть ему горло.
Нет. Это не я. За исключением тайной доставки лекарств старикам, я всегда делаю то, что мне велят. Я пытаюсь подавить эту ярость, но она не поддается.
Ярек продолжает, ни о чем не подозревая:
– Гриффон, проводи Джонаса к его высшей жертве, будь добр.
Изысканное лицо Гриффона – натянутая маска. На его руках напрягаются мускулы, и во мне вспыхивает безумная надежда, что он откажется, что он объявит это жестоким розыгрышем, отголоском наших детских дней, когда мы с ним были неразлучны. Но вместо этого он скользит вперед с грацией горного льва. Он забирает Джонаса у конвоиров и начинает вести его к Стене.
Они уже почти доходят до корзины, когда Джонас вырывается из хватки Гриффона. Ярек яростно вскрикивает, пока мой брат мчится ко мне, проскальзывая между остальными Стражами.
– Роуз, – шепчет он, добравшись до меня. Белки его глаз видны со всех сторон вокруг зрачков. От него пахнет железом и страхом, когда он обнимает меня, говоря прямо мне в ухо: – Я не убивал ее. Ты найдешь правду в коттедже Хранителя Записей. Ступай в хранилище. Но защити себя, Роуз. Пусть никто не увидит тебя там.
Я рыдаю и цепляюсь за него. Защитить себя? Все, чего я когда-либо хотела, – это уберечь его. Слишком быстро Гриффон отрывает его от меня, и ненависть, которую я испытывала к Яреку, обретает новое пристанище. Я никогда не прощу Гриффону то, что он вел моего брата на смерть.
– Помни, мы не те, кем кажемся! – кричит Джонас.
Воздух кажется жидким, все вокруг движется слишком быстро и слишком медленно одновременно. Я бросаюсь вперед, но крепкие руки обхватывают мою талию. Если бы только я была лучше. Послушнее. Если бы я никогда не носила лекарства старикам…
Я ищу помощи у деревенских жителей.
– Это против закона! – воплю я.
Саймон, который, по словам Джонаса, впустил его сегодня утром в хранилище, бел как овечья сыворотка. Он растворяется в толпе. Его отец, Дэвид, уставился на гипс на своей недавно сломанной ноге, слеза катится по его щеке.
Ни один человек не решается встретиться со мной взглядом.
В отчаянии я устремляюсь к Вратам Эдема, но новые руки вцепляются в меня. Они принадлежат Леонидасу Кхану, Стражу и ближайшему другу Гриффона. С тем же успехом я могла бы попытаться вырваться из могилы. И все же я извиваюсь и рычу, кусая его за руки.
Они не разжимаются.
– Дикий Кролик! – воплю я. Пожалуйста, если еще осталась хоть какая-то молитва, которую можно сотворить…
Гриффон и Джонас подходят к корзине для Сбора Урожая. Впервые на моей памяти Стражи стоят по обе стороны от сварной металлической клетки с обнаженными мечами наготове.
– Я люблю тебя! – рыдаю я. Я пытаюсь послать эти слова как защиту, как мольбу, как обещание.
Мой близнец шагает в корзину. Он покачивается, ловит равновесие. Затем он адресует мне жуткое подобие улыбки – столь широкой и печальной, что она разрезает меня надвое.
«Я тоже тебя люблю», – беззвучно шевелит он губами.
Он все еще ловит мой взгляд, когда Гриффон что-то шепчет ему на ухо. Глаза Джонаса округляются, и в следующий миг корзина захлопывается. Кто-то подносит Яреку планшет, управляющий ею. Он тычет пальцем в экран, и корзина начинает парить, поднимаясь по Стене, унося моего вихрастого брата к небу.
Туда, откуда еще никто и никогда не возвращался.
Глава 3
– У тебя такие красивые волосы, – говорит мне Артемизия Цзы, снимая ленты и колокольчики. Мать Гриффона – высокая, мускулистая женщина; ее темные волосы сострижены почти под корень. Выражение ее лица скорее задумчивое, чем доброе. Она продолжает: – Похоже, они вьются от природы, хотя трудно сказать наверняка. Никогда не видела тебя с распущенными. Это отсутствие тщеславия сослужит тебе хорошую службу на поприще Стража.
Долина Ноя требует баланса во всем. Поскольку утром в день моей свадьбы в моем семействе было больше домочадцев, чем в семье Гриффона, я обязана переехать к нему, приняв их ремесло, фамилию и семью как свои собственные и оставив прежнюю жизнь позади.
Мои свадебные ленты падают на пол, словно сброшенная кожа. В каком-то смысле, наверное, так оно и есть.
– Я говорила Яреку, что нам следовало объявить об изменении правил Сбора Урожая до того, как кто-то успеет совершить ужасное преступление. Просто все произошло так быстро… этот твой брат, вонзивший нож в Генриетту.
Шорох. Еще одна лента скользит на пол. Динь – весело отозвался колокольчик.
Артемизия («Мизия, пожалуйста», – настояла она, хотя я не проронила ни слова) и я находимся на первом этаже двухэтажного дома Цзы. Этот этаж представляет собой одну большую комнату, половину которой занимает кухня, обставленная простым дубовым столом с шестью стульями, дровяной печью, раковиной и шкафами. На противоположной стороне располагаются сложенный из речного камня камин с ничем не украшенной сосновой полкой, два крепких кресла-качалки и диван, обтянутый тяжелой, посеревшей от времени тканью. На единственной полке стоят книги по их ремеслу; я не вижу здесь других текстов, ни картин, ни гобеленов – ни единого штриха, дарующего тепло. Четыре стены – обнаженное дерево, лишенное даже известковой побелки, которую большинство деревенских жителей используют, чтобы сделать интерьер светлее.
Я сижу на одном из кухонных стульев лицом к ростовому зеркалу – предмету, которым должен владеть только Дом Портных. Мизия стоит позади меня. Я не смотрю на свое отражение, потому что знаю: оттуда на меня взглянет лицо моего брата. Дрожь сотрясает меня каждые несколько секунд.
Джонас.
– Но невесте, конечно, хотелось бы узнать об изменении правил заранее. Твой брат вознесся через Врата Эдема к Небесам, но сюрприз есть сюрприз, даже когда это хорошая новость, – продолжает она. – Неудивительно, что ты решила отложить свадьбу. Через несколько дней мы устроим скромную церемонию. Прицепим ее прямо к чьей-нибудь еще.
«Я решила отложить свадьбу?» Ощущалось это скорее так, словно я умерла.
Когда корзина с Джонасом поплыла вверх и скрылась из виду, моя мимолетная ярость уступила место столь глубокому отчаянию, что, казалось, сердце вот-вот остановится. Язык не слушался, ноги не двигались. Ярек приказал немедленно провести похороны моей матери; ее тело завернули в саван и отправили наверх в ту самую секунду, как вернулась пустая корзина, унесшая Джонаса.
Соджорнер, Верховная Жрица, подбежала, чтобы обнять меня, как только закончила короткую погребальную церемонию. Она шептала мне на ухо бессмысленные слова, явно пытаясь утешить: «То, что ты наследуешь, не определяет тебя. То, что ты решаешь нести в себе, – вот что создает тебя».
Я не шелохнулась.
Я не знаю, сколько прошло времени; помню лишь, что, в конце концов, сквозь мой шок пробился гул шепотков. Ярек и Мизия материализовались рядом, заслоняя собой Врата Эдема. Ярек выглядел оскорбленным, Мизия – раздраженной. Они склонили головы друг к другу, разглядывая меня так, словно нашли что-то мерзкое на подошве своих туфель. Наконец, они, похоже, пришли к какому-то согласию, и Мизия подошла и ущипнула меня за нежную кожу под мышкой. Этого хватило, чтобы расшевелить меня, хватило, чтобы заставить меня двигаться и увести за собой сюда.
В дом Гриффона.
В мой новый дом.
Насколько одиноким чувствовал себя Джонас, когда плыл к вершине Стены, глядя вниз на единственный дом, который он когда-либо знал? Как страшно ему было в последние мгновения? Согласно доктрине Долины, те, кто выбран для Сбора Урожая, принимаются Солнцем, а их дух обретает вечный покой в награду за самоотверженность. И все же мы иногда слышим крики, когда те, кого уносит Сбор, достигают вершины, – крики и жуткие хрустящие звуки. Но не всегда.
Не всегда.
Мой брат мертв.
Грудь сжимает спазмом. Только не мой близнец. Я не вынесу этого, не выживу, если это правда. И я возвращаюсь к единственным двум мыслям, способным удержать меня на плаву: узнать, кто на самом деле убил мою мать, и заставить Ярека и Гриффона страдать так же, как страдаю я. Я выуживаю из глубин ту вспышку ярости, которую ощутила у Стены, клянясь посвятить каждую крупицу оставшейся жизни тому, чтобы они познали ту же невыносимую муку, что терзает меня сейчас. Эта жажда мести идет вразрез со всем моим воспитанием, с тем, кем я себя считала, но только близость к этой злости удерживает тьму на расстоянии.
Дом Цзы познает такое разорение, какого еще никогда не видел, и придет оно изнутри их собственного очага.
Где-то на периферии сознания я задаюсь вопросом, куда ушли Гриффон и Ярек после того, как обрекли Джонаса на смерть. Они не пошли обратно с нами. Я помню только Мизию, которая прижимала к себе планшет одной рукой, а другой вела меня.
Проклятое богом высокотехнологичное устройство лежит неподалеку, на кухонном столе. Это плоская матово-черная плита размером с энциклопедию, хотя гораздо тоньше. Поверхность ее гладкая, бесшовная, и для своих размеров она кажется странно тяжелой – явно создавалась на века. Никаких видимых кнопок, лишь едва заметная сетка насечек у одного из краев. Повинуясь импульсу, я прикасаюсь к экрану точно так же, как видела это у Ярека – и у Хранителя Записей, в те времена, когда их Дом еще отвечал за Сборы Урожая. Под моими пальцами поверхность ощущается прохладной и скользкой, но ничего не происходит.
– В нем кончился сок [прим. пер.: в оригинале out of juice – разговорное выражение, означающее разрядку батареи, переданное здесь близким по смыслу просторечием]. – Мизия цыкает языком. – Боюсь, большая часть наших технологий Прежних Времен дышит на ладан. Раньше этот планшет заряжался от солнца за час, по крайней мере, так говорит Хранитель Записей. Теперь на это иногда уходят дни. К тому же, его нужно заряжать после каждых пары использований.
Для меня это пустые слова, за исключением одного: помимо управления корзиной, планшет решает, кто именно отправится на Сбор Урожая. Он черпает данные переписи у Хранителя Записей, чтобы подсчитать рождаемость, смертность, запасы продовольствия, размер семей и прогнозируемый урожай, а затем запускает формулу для выбора счастливчика. Внезапная мысль вонзается в мою голову: «Если планшет умрет окончательно, плановых Сборов больше не будет? Могу ли я уничтожить его, избавив другие семьи от этих страданий?»
Мой разум мгновенно бледнеет от этой еретической мысли. Скорбь туманит мой рассудок. Сборы Урожая – наша величайшая честь. Без них наше население разрослось бы слишком сильно, и многие внутри нашего ограниченного Стеной рая умерли бы от голода или были бы вынуждены прибегнуть к насилию, чтобы выжить.
Мизия подбирает планшет и несет его к шкафу, словно защищая от меня. Я замечаю, что на самом деле она не так уж высока. Это то, как она держится, заставляет ее казаться больше и сильнее.
Она прячет его в кухонный шкафчик и закрывает дверцу с щелчком.
– Но ты узнаешь все тонкости работы с планшетом теперь, когда ты принадлежишь к Дому Стражей, – продолжает она. Она говорит об этом так, словно ее семья всегда была смотрителем этого устройства. – Конечно, твое обучение не может начаться, пока вы не обвенчаетесь. Но в нашем доме вы с Гриффоном будете делить его комнату. Как муж и жена.
Я не произнесла ни слова с тех пор, как умоляла пощадить Джонаса. Но это, наконец, возвращает мне дар речи. Я не стану спать рядом с человеком, который вел моего брата к корзине Сбора.
– Вы думаете… – мое горло сорвано от крика, голос звучит хрипло и надтреснуто. – Думаете, я могла бы получить отдельную комнату, пока свадьба не станет официальной?
Мизия улыбается, принимая мою тревогу за скромность:
– Ну, у нас наверху всего две спальни, и мы не можем отправить тебя обратно в твой старый коттедж! Как это будет выглядеть? К тому же, это просто заминка, что вы с Гриффоном еще не женаты. Мы ведь можем закрыть на это глаза, верно? Ради общего блага?
Когда я моргаю, веки словно скребут по глазам. Смерть моего брата – это всего лишь заминка?
– Я не буду спать с Гриффоном. – Теперь, когда я высказалась один раз за сегодня, слова даются легче. Что еще мне терять? – Не сейчас. Никогда.
Мизия посмеивается. Это теплый звук, пускай даже ее слова стирают меня в порошок.
– Не глупи. Ты будешь делить ложе со своим суженым. Мы не можем упустить возможность вырастить новых маленьких солдат.
Я принадлежала к Аптекарскому Дому. Я знаю, как устроено размножение, и у меня нет ни малейшего намерения становиться племенной кобылой. Стражи и Фермеры – единственные, у кого для ремесла выделено более одного коттеджа. Они прекрасно справятся и без моих благословенных усилий.
– Ты, должно быть, измотана. – Мизия хлопает меня щеткой по макушке, возвращая мое внимание в комнату. – Да и ужинать уже слишком поздно. Почему бы тебе не отдать мне это платье для чистки и не отправиться спать?
Я хватаюсь за лиф своего платья, как за спасательный круг:
– Я не взяла с собой другой одежды.
После свадебной церемонии молодожены должны пройти шествием по деревне, благословляя каждого жителя, прежде чем дойти до старого Дома того, кто уходит, чтобы забрать свои вещи. Затем пара направляется к новому Дому, приносит присягу верности, и на их тела наносят татуировку Дома – единственную постоянную отметину, дозволенную внутри Стены. Символ Стражей – три горизонтальные линии в полдюйма под левым глазом. Мы с Гриффоном так и не совершили этот путь. Наши лица чисты, мои сумки все еще дома. Все, что у меня есть, – это красное свадебное платье на теле и тонкое исподнее под ним.
– Я заберу твои вещи завтра, – жизнерадостно говорит Мизия, протягивая руку. – Не о чем беспокоиться.
Она говорит это так, словно ожидает, что я разденусь прямо перед ней. На кухне!
– Вы не могли бы проводить меня в мою комнату, пожалуйста? – я удивлена твердости собственного голоса. Если она надеется сломить меня, ей придется постараться получше. Сегодня скорбь покрывает меня своей странной броней.
– Полагаю, ты хочешь увидеть, где будешь спать, – произносит Мизия после паузы, сузив глаза. – Сюда.
Она начинает подниматься по деревянной лестнице. Я бросаю еще один взгляд на шкаф, прежде чем последовать за ней, удивляясь тому, что мое сердце все еще бьется, что горе не сковало его льдом. Я потеряла мать и брата за один день. Мои чувства к матери сложны. Моя скорбь по близнецу – абсолютна.
«Прости меня за то, что я позволила им забрать тебя».
Одно-единственное холодное утешение пробивается сквозь мое горе: мой собственный проступок не мог обречь Джонаса. Если бы Совет знал, что я тайно ношу лекарства старикам, мое имя назвали бы рядом с его именем. Деревня действительно верит, что он убил нашу мать.
Верхний этаж дома Цзы устроен так же, как мой прежний дом, но он меньше. Если в Аптекарском коттедже четыре спальни, то в доме Цзы их всего две: одна слева, другая справа. Мизия открывает дверь слева от нас.
– Это была комната Гриффона. Теперь она твоя. Твоя и его.
Я переступаю порог. Спальня обставлена просто. Матрас, достаточно широкий для двоих, но всего одна подушка. Постель аккуратно заправлена, что приносит мне крошечное утешение. По крайней мере, мы с Гриффоном оба любим порядок. Прикроватная тумбочка. Комод. Платяной шкаф. Письменный стол.
Я чувствую, как подступают слезы.
Мизия не сдвинулась с дверного проема. Ее лицо ясно дает понять, что ей нужно платье. Что ж, отлично. Я буду счастлива никогда больше не видеть это багровое чудовище. Оно напоминает мне о том, что я потеряла. Я стаскиваю его и протягиваю ей, надеясь, что успела вытащить крошечного деревянного кролика достаточно быстро, чтобы она не заметила. Моя сорочка сшита из тонкого, натурального льна. Меня начинает бить крупная дрожь; игрушечный кролик зажат в моей ладони.
Я чувствую, как Мизия оценивающе разглядывает меня, но отказываюсь шевелиться, пока она не уйдет. Я не доставлю ей такого удовольствия. Пусть глазеет. Слеза катится по моей щеке и горячей каплей падает на ногу. За ней быстро следует другая, а затем еще одна.
Наконец, Мизия уходит, закрывая за собой дверь.
Я бросаюсь к кровати и ныряю под одеяло. Этой ночью мне не уснуть.
Глава 4
Вопреки моим ожиданиям, сон все же подкрадывается, накатывая на тело, словно отравленный туман. Когда тихий щелчок возвращает меня в мир бодрствования, требуется мучительное мгновение, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Я моргаю, превращая сплошную черноту в силуэты, а затем, по мере того как глаза привыкают, – в детали.
Гриффон стоит в дальнем конце комнаты лицом к своему платяному шкафу. Он стягивает рубашку через голову, дернув за задний ворот. Я в его доме, в его спальне, в его постели. Сердце с такой силой ударяет в грудь, что я судорожно вздыхаю.
Гриффон поворачивается. Я крепко зажмуриваюсь, притворяясь спящей. Он оставит меня в покое, если подумает, что я отключилась. Ведь так? Голова идет кругом, мысли закручиваются в тошнотворный вихрь, пока я пытаюсь восстановить в памяти тот извилистый, безумный путь, что привел нас сюда.
Когда мы были детьми, Гриффон был моим единственным другом вне семьи. Следование правилам было обязательным для каждого ребенка в Долине, но после смерти моего отца это стало всей моей сутью – до такой степени, что никто другой меня просто не выносил. К тому времени, как мы пошли в третий класс, все знали: если учитель начинал задавать вопрос, моя рука взлетала вверх прежде, чем фраза слетала с его губ. Если нас просили отказаться от десерта на неделю, потому что на всех не хватало яблок, я обходилась без него две. Когда Сальватора из Дома Сапожников на спор украла чашу с алтаря часовни и Соджорнер сказала, что наш долг – выдать вора, именно я пошла и донесла.
Я морщусь от стыда. Я не виню их за нелюбовь ко мне, но мама учила меня, что соблюдение правил необходимо для безопасности моей семьи. Я должна была быть в этом лучшей.
Седовласая Марина – дочь Хранителя Записей и сестра Саймона – возглавляла школьных задир, ополчившихся против меня. Гриффон был единственным одноклассником, кто пошел против нее. Он был прирожденным лидером.
А главное, он был моим первым пациентом.
Он часто приходил в школу весь в порезах и синяках после тренировок. Потребовалось время и мягкая настойчивость, чтобы завоевать его доверие настолько, чтобы он позволил мне обрабатывать его раны. В отличие от других Стражей, Гриффон ни разу не переступил порог Аптекарского Дома, так что тихая обязанность врачевать его увечья легла исключительно на меня. Я стала с нетерпением ждать моментов, когда он находил меня прямо перед началом уроков – с улыбкой на лице, даже если свежее растяжение требовало наложения повязки на запястье. Каким же восторгом было для меня иметь кого-то, на ком можно практиковаться!
Все изменилось в день церемонии помолвки нашего потока. К тому времени мне было тринадцать, Гриффону – четырнадцать, и благодаря всем тем неспешным беседам, что мы вели, пока я втирала мазь в его очередную ссадину или прикладывала мох к синяку, я влюбилась в него по уши – размером с добрый амбар.
Церемония помолвки должна была стать праздником – днем, когда мы впервые услышим имя своего будущего мужа или жены. В то утро по дороге в школу я буквально светилась от волнения. Разумеется, я надеялась услышать имя Гриффона в паре со своим. Я зашла так далеко, что даже воображала, каково это – однажды поцеловать его. И все же я поклялась себе принять любой выбор, кем бы ни оказался мой суженый.
Эта решимость подверглась испытанию, когда прямо перед началом церемонии он тайком протянул мне ромашку.
Когда пары начали объявлять, кто-то справлялся со своими чувствами лучше, кто-то хуже. Ээро расплылся в улыбке, когда его парой назвали умницу Мерил из Дома Артистов; Аларика из Стражей обрадовалась куда меньше, когда ее распределили к Эрнесту-Кожевеннику. Я не смогла прочесть выражение лица Марины, когда ее назначили Джонасу, хотя брат выглядел вполне счастливым.
Когда в остатке значились всего трое из нас и Никола Белл из Дома Инженеров был объявлен моей судьбой, я натянула свою самую лучшую улыбку, несмотря на сокрушительное разочарование. К тому времени мы уже потеряли отца, так что я знала свое место. Моя нелепая ухмылка держалась ровно до тех пор, пока мои глаза не встретились с глазами Гриффона.
Его объявили Свободным Кастером. Парой без пары, лишним элементом.
Он бесстрастно кивнул и зашагал прочь. Я бросилась за ним, все еще сжимая в руке подаренную ромашку, но он шел слишком быстро.
– Бежишь за своим пареньком? – насмешливо бросила Марина, выхватив цветок и отшвырнув его в сторону. После того как ее мать отправили на Сбор, она стала резкой, ощетинившейся, точно сплошные клыки. – Все и так знают, что ты любишь Гриффона.
– Вовсе нет, – громко солгала я, до смерти напуганная тем, что община сочтет меня неверной моему обрученному. Щеки мои пылали. – Я люблю Николу. А Гриффон был просто кем-то, на ком можно практиковаться.
– Слышал, Гриффон? – свирепо улыбнулась Марина.
Я обернулась и увидела, что он стоит позади меня; живая боль промелькнула на его лице прежде, чем взгляд ожесточился. Он рассмеялся – зло и холодно:
– Считай это чувство взаимным. Мне в тебе всегда нравились только припарки. – И он ушел.
Мое сердце разлетелось на осколки.
– А ведь он умолял меня о поцелуе, знаешь ли, – промурлыкала Марина. – Я, конечно, отказала. Мы должны следовать правилам. – Она похлопала меня по щеке и тоже зашагала прочь.
После этого мы с Гриффоном почти не разговаривали. Он перестал приносить мне цветы, перестал играть со мной, едва признавал мое существование. Мама говорила, что это совершенно естественно, когда дружба угасает после объявления помолвок. Все, что существовало между нами в детстве, было оставлено усыхать под палящим солнцем.
Какая же жестокая судьба, что теперь он и я связаны навечно и делим одну спальню.
Что-то он слишком долго не двигается. Я приоткрываю глаза под прикрытием ресниц и с ужасом обнаруживаю, что он пристально разглядывает меня. От неожиданности я инстинктивно отпрянываю. Счастливчик Банни выскальзывает из моей руки и с глухим стуком падает на пол.
Сердце колотится как бешеное; я замерла, ожидая, что он сделает. В темноте я не могу разобрать выражения его лица, вижу лишь, что он повернулся ко мне, слегка наклонив голову. Лунный свет падает на его широкую грудь и брутально-мощные руки. Наконец он наклоняется, поднимает игрушку и удерживает её на весу.
– Счастливчик Банни? – спрашивает он, и в его голосе звучит что-то похожее на восторг.
Из всех эмоций, воюющих у меня внутри, вершины достигает удивление:
– Ты помнишь эти сказки?
Его лицо снова скрывается в тени.
– Ты рассказывала их мне, когда в самый первый раз зашивала меня. – Его голос звучит сипло. – Ты разве не помнишь?
Я не помнила, но от его слов воспоминание лавиной обрушивается на меня. Я тогда просто пыталась отвлечь его от боли, и все, что было в моем арсенале у меня, ребенка, – это сказки моей бабушки, истории, которые приносили утешение мне самой, когда я в нем нуждалась. В эту секунду я ощущаю прилив тепла к Гриффону, какого не чувствовала уже много лет, как вдруг перед глазами встает искаженное ужасом лицо брата. Я сажусь в постели, резко вытянув руку вперед:
– Отдай его мне.
Одеяло соскальзывает вниз, и я вспоминаю, что на мне только исподнее. Я торопливо натягиваю ткань обратно, но поздно. Гриффон заметил мое замешательство.
Он издает оскорбленный звук, почти рычание:
– Где твоя ночная одежда?
Как будто он сам не знает, что мы не совершили обрядовое шествие, и по какой причине.
– В моем доме, – выплевываю я.
Он делает шаг ко мне, и я сжимаюсь, сердце лупит по ребрам. Я подтягиваю колени к груди, готовясь ударить его ногой в живот, но тут понимаю, что он идет вовсе не ко мне. Он шагает к двери, на ходу подбирая с пола свою рубашку.
Я натягиваю одеяло до самого подбородка, жалея, что не могу прорезать в нем дыры для головы и рук и носить вместо платья. Из-за двери спальни до меня доносятся звуки чего-то, похожего на перепалку. Голос Гриффона. Голос его матери – низкий, яростный.
Затем тишина.
Секундами позже дверь спальни распахивается настежь. Я вздрагиваю, все еще вцепившись в одеяло.
– Твои вещи принесут завтра, – бросает Гриффон. – На эту ночь надень вот это. Извини, ничего чище предложить не могу.
Он швыряет мне свою рубашку, после чего направляется к шкафу, чтобы достать то, что выглядит как запасные постельные принадлежности. Пока он стоит ко мне спиной, я торопливо, под защитой одеяла, натягиваю рубашку. Она пахнет ночной прохладой, сосновой хвоей, пахнет Гриффоном.
– Не стоит больше делать мне одолжений, – бормочу я, продевая руки в рукава.
Он замирает, но не роняет ни слова, расстилая одеяло и укладывая подушку прямо на пол.
Глава 5
Джонас.
Я моргаю, прогоняя из глаз сонный песок.
Мне снилось, будто мы с ним играем в поле, плетем венки из одуванчиков и ловим лягушек в то самое время, когда должны были собирать цветки ромашки для бабушки. Он над чем-то смеялся, смеялся так сильно, что на глазах выступили слезы. Но затем смех сменился сковавшим его ужасом, от которого перехватило дыхание: появился Ярек, перекинул его через плечо и зашагал к Вратам Эдема.
Я проснулась как раз в тот момент, когда моего брата швырнули в корзину Сбора Урожая.
Я лежу в постели Гриффона, и память, точно тупой клинок, кромсает мой разум – вчерашний кошмар накатывает волна за волной. Джонас, стоящий над телом матери со сжимаемым в руке чистым ножом. Томрис, удерживающая меня. Странное выражение лица Августуса Водопроводчика. Видел ли он, кто убил мою маму? Или сделал это сам?
Джонас, должно быть, не знал, кто убийца, иначе он обязательно бы сказал. Он просто оказался не в том месте и не в то время. Наказан за попытку спасти собственную мать, за то, чему учился всю свою жизнь.
Кровь стынет в жилах, когда в памяти всплывают последние слова Джонаса.
«Я не убивал ее. Ты найдешь правду в коттедже Хранителя Записей. Ступай в хранилище».
Что он там увидел? Как это связано со смертью нашей матери? И неужели я всерьез подумываю о том, чтобы прокрасться в хранилище Хранителя Записей и выяснить, кто истинный убийца? С болезненным уколом смирения я понимаю: да, подумываю. Без этой последней ниточки, связывающей меня с Джонасом, я просто утону в приливе собственного горя. К тому же, моя мать заслуживает справедливости.
Я осторожно заглядываю за край кровати, стараясь не издавать ни звука. К счастью, Гриффона уже нет, его одеяло аккуратно сложено и убрано под подушку. Мне не нравится то, что я не слышала, как он ушел.
Я сползаю с постели, чувствуя, как рубашка Гриффона ласкает мою кожу. Было время – не так уж давно, – когда в его одежде я ощущала бы себя близкой к нему так, как позволяла себе лишь мечтать. Теперь же эта ткань – лишь напоминание обо всем, что я потеряла со вчерашнего дня.
Я внутренне собираюсь перед лицом наступившего дня и на цыпочках выхожу в коридор, а затем спускаюсь по лестнице (с гораздо меньшим изяществом, чем мой суженый, судя по тому, как громко скрипят подо мной половицы).
– Посмотрите-ка, кто наконец-то решил к нам присоединиться, – произносит Мизия, устроившись у печи. Всякое подобие улыбки, намек на то, что мы с ней в одной лодке, испарились. Что бы ни наговорил ей Гриффон прошлой ночью, она явно все еще расстроена. Она оценивающе оглядывает надетую на меня нижнюю рубашку сына, вскидывая брови: – По крайней мере, ты сразу взялась за дело.
Кожа на голове натягивается. «Какая мерзость», – думаю я. Моя мать никогда бы не сказала подобного Гриффону. Уже не в первый раз я задаюсь вопросом, каково это – расти с Мизией и Яреком в качестве родителей. Однако я не поправляю ее. Мне нужно ее доверие, если я хочу пробраться в то хранилище и найти убийцу мамы.
– Не знала, что у Аптекарей принято столь ленивое утро, – продолжает Мизия. – Завтрак закончился. Чтобы поесть, тебе придется дождаться ужина. – Она указывает на гору грязной посуды на столе и покрытую коркой кастрюлю из-под каши на печи. – Но прибраться ты можешь уже сейчас.
– Простите, – произношу я на автомате, хотя ее слова жалят. Аптекарский Дом работает круглые сутки, каждый день, а это значит, что мы воруем минуты для отдыха при любой возможности. И только глубокая скорбь виной тому, что я проспала дольше восхода солнца.
