Текст книги "Зеленая клетка (ЛП)"
Автор книги: Джес Лоури
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)
Я замираю, едва касаясь пальцами деревянных перил. До меня доносится голос тети Флоренс, острый от подступившей тревоги:
– Не могу поверить, что он пошел на это.
Дядя Ричард тяжело, натужно выдыхает:
– Если он подозревает, что мы знаем…
То, что следует дальше, произносится слишком тихо, и я не могу разобрать слов. Я невольно вспоминаю, как тетя и дядя вчера отвернулись от Джонаса. Мне хочется верить, что они не причастны к случившемуся, что люди с чистым сердцем могут полностью отречься от кого-то и все равно остаться порядочными. Эти двое всегда принимали сторону общины; Сбор Урожая Джонаса просто не стал исключением. Хорошие граждане Долины не тревожат слежавшуюся почву. Только и всего.
Тетя Флоренс снова заговаривает, на сей раз достаточно громко, чтобы звук долетел до меня на лестничную площадку:
– Мы не можем прятаться намного доль…
Я переступаю с ноги на ногу, и половица под мной жалобно скрипит. Голоса внизу тут же смолкают. Затем дядя Ричард зовет:
– Рози?
Я на цыпочках возвращаюсь в свою старую спальню, сама не понимая, почему не откликаюсь сразу. Что я только что услышала? Эти двое – самые законопослушные люди в мире. Скорее всего, они шушукались о каком-нибудь пациенте. В комнате я возвращаюсь к свадебному платью и спасаю драгоценного деревянного зайца.
– Прости, что чуть не оставила тебя, Кролик-Везунчик, – шепчу я, целуя его в нос.
Я прячу его в карман брюк и, повинуясь внезапному порыву, забегаю в комнату Джонаса. Я вдыхаю его мятный запах, прикасаюсь к одежде, которую он больше никогда не наденет. Это слишком тяжело. Я закрываю за собой дверь его комнаты и скатываюсь по лестнице с сердцем, налитым свинцом. Тетя Флоренс и дядя Ричард стоят у кухонного стола, все еще переговариваясь; их голоса тихи, а жесты порывисты. Бабушка сидит у огня, там же, где я ее оставила. Ее глаза закрыты, но она крепко сжимает кружку с медовой водой.
– Я возвращаюсь к себе, – я стараюсь, чтобы мой голос звучал непринужденно, хотя слово «домой» скользит сквозь горло склизким камнем. – Увидимся в часовне?
Тетя Флоренс и дядя Ричард улыбаются в ответ, но их улыбки натянуты. Бабушка так и не открывает глаз. Я замечаю, что она тихонько напевает колыбельную, которую пела нам с Джонасом в детстве.
Я тоже начинаю напевать ее, не в силах вспомнить слова, а затем, неожиданно для самой себя, объявляю:
– Я выйду через лабораторию. Возьму кое-какие вещи для семьи Цзы.
Глава 10
Аптекарская лаборатория со смежной теплицей – мое самое любимое место во всем мире. Я упиваюсь объятиями тепла и влаги, тем, как запахи земли и лаванды автоматически успокаивают меня.
Я стою на пороге, и пульс гулко отдается в ушах.
Я здесь в последний раз. Когда я покину этот коттедж, я буду принадлежать Дому Стражей – если не сердцем, то именем. Мне больше никогда не позволят войти в это пространство, никогда больше не доверят ремесло, сформировавшее каждый аспект моего существования.
Я глубоко вдыхаю, заставляя себя успокоиться, и осознаю: я пришла сюда, чтобы попрощаться.
Мой разум скрупулезно прочесывает комнату, подмечая каждый аккуратно разложенный инструмент и ювелирно размещенный ингредиент. Ящики с лекарственными порошками закрыты, их содержимое в безопасности. Выстроившиеся на полках бутыли с дистиллированными жидкостями снабжены этикетками и выровнены в безупречный ряд; ступка и пестик на центральном верстаке чисты и готовы к работе. Черенки в соседней комнате, с которыми я разговариваю как с друзьями, буйно цветут в своих аккуратных горшках.
Однако что-то здесь не так. Я чувствую, как это ощущение покалывает кожу на голове.
И тут я замечаю деталь, которую моя вчерашняя свадебная лихорадка, должно быть, скрыла от меня: едва различимую цепочку черных крупинок, рассыпанных по третьей полке слева. Я делаю шаг вперед, провожу пальцем по налету и подношу к носу, чтобы понюхать. Древесный уголь. След ведет за ряд бутылочек с настойками. Странно. Мама – единственный человек, который регулярно пользовался этим помещением, – была фанатично педантична во всем, что касалось перекрестного загрязнения. Я завожу руку за бутылочки и нащупываю… книгу?
Дыхание перехватывает, когда я извлекаю на свет мамин дневник, спрятанный далеко от своего привычного места на верстаке. Удивительно, что она оставила его так близко к теплице. Она вечно отчитывала нас с Джонасом, напоминая, как губительна влажность для бумаги. Мои пальцы скользят по обложке, очерчивая потертости и царапины, прежде чем я вспоминаю, что у меня нет времени на сентиментальность. Я пролистываю страницы, пробегая глазами по ее четкому, аккуратному почерку в поисках любого объяснения, почему эту книгу решили спрятать.
Большинство записей в точности такие, какими я их помню: подробные заметки о методах приготовления, дозировках, противопоказаниях. Но ошибка на странице, посвященной красавке, заставляет меня застыть. Мама указала, что в малых дозах она безопасна для детей. Несусветная чушь. Несколькими страницами далее обнаруживается заметка о наперстянке – том самом растении, которое я превращаю в экстракт дигиталиса для лечения слабого сердца Хораса, – и там черным по белому написано предупреждение: «Ни в коем случае не применять для лечения сердечных больных».
Намеренные искажения.
Мать никогда не совершала подобных ошибок. Мой ум обостряется, принимаясь за анатомический анализ. Что она замышляла? Дезинформацию? Если так, то в этой лжи должна быть система, определенный ритм ее распределения. Но сейчас мне в этом не разобраться. Я и так нахожусь вне дома Цзы на птичьих правах и на исходе отпущенного времени. Я прячу дневник в чемодан, стараясь заглушить укол вины. В конце концов, это не воровство, если вещь принадлежала моей матери, да и никто другой в этом Доме не смыслит в растениях и снадобьях достаточно, чтобы им воспользоваться.
«Я верну его», – обещаю я себе. Как только обелю имя Джонаса и найду убийцу мамы.
Я бросаю последний взгляд на комнату, проверяя, все ли осталось в точности так, как было до моего прихода. Я уже собираюсь выскользнуть через заднюю дверь, когда по ту ее сторону раздается тихий скрип.
Сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь.
Кто-то шаркает там, снаружи, и это точно не мои тетя с дядей. Они все еще в главной комнате с бабушкой. А обычный житель деревни вошел бы через клинику. В панике я ищу укрытие внутри теплицы, где блеклый дневной свет бьет сквозь окна, тянущиеся вдоль стен от пола до потолка. В самый последний момент я ныряю под стол, заставленный горшками с тысячелистником и золотарником, сжавшись в комок, пока дверь в лабораторию медленно открывается.
Отсюда мне не видно незваного гостя, но каждая клеточка моего тела превратилась в слух. Я различаю осторожный, шаркающий шаг, тихий стук сдвигаемых горшков и характерный шорох перелистываемых страниц на другом конце комнаты.
Кто бы это ни был, они что-то ищут.
Глава 11
Я медленно выдыхаю.
Я не знаю, что происходит, но если этот человек действительно обыскивает лабораторию, я не могу сидеть здесь и ждать, пока меня обнаружат.
Тихими, размеренными движениями я приподнимаю чемодан и ползу к одному из раздвижных приземных окон, которые опоясывают теплицу. Медленно приоткрываю створку, морщась от едва слышного скрипа стекла. Выталкиваю чемодан наружу, пролезаю сама и с облегчением вдыхаю прохладный воздух – погони нет.
Задвинув окно так бесшумно, как только возможно, я прокрадываюсь прочь и спешу к коттеджу Хранителя Записей. Дверь открывает Марина и, едва завидев меня, тут же заключает в объятия. Такая нежность с ее стороны пугает. Раньше она обращала на меня внимание только ради того, чтобы поиздеваться.
– Как ты? – спрашивает она, отпуская меня и оглядывая с ног до головы. Ее голубые глаза, поразительно яркие на фоне бледно-кремовой кожи, буквально впиваются в меня. – Знаешь, я ведь была последней, кто разговаривал с твоей матерью. Я уже всем уши прожужжала, как ужасно себя чувствую! Но мне показалось, что мальчик из Дома Кожевников выглядел нездоровым, и я была так уверена, что это Векс. Я пошла сообщить Генриетте и Джонасу, как того требует инструкция, а дальше ты сама знаешь.
Что ж. Пожалуй, это снимает вопрос о том, убивала ли она мою мать или знала ли убийцу лично.
– Дядя Ричард говорит, что это был не Векс.
Она пренебрежительно пожимает плечами:
– Оказалось, у ребенка просто аллергия.
Значит, Анатоль. Ему тринадцать лет, у него аллергия на косточковые плоды и пыльцу… ни то, ни другое не дает болезненной бледности. Может, у него просто прихватило живот? Прежде чем я успеваю расспросить подробнее, Марина затягивает меня в дом. Мне нужно сосредоточиться на том, как попасть в хранилище, поэтому я заставляю свою аптекарскую дотошность умолкнуть. Уверена, моя прежняя семья проследит за состоянием Анатоля.
Я переступаю порог дома Марины. Изнутри он выглядит точно так же, как и любой другой деревенский дом, где мне доводилось бывать. Единственное отличие – размер. Это жилище соединено с общинной библиотекой, а под ней располагается один из двух погребов в деревне. Подвал Хранителя Записей служит для сбережения нашей истории, а второй предназначен для собраний после часовни, как и завещали Отцы-Основатели.
Хотя в библиотеке я бывала многократно, в этой части коттеджа – жилой – я не была ни разу, даже на прошлой неделе, когда нужно было вправить ногу Дэвиду. Обычно мы предпочитаем лечить переломы на месте, но Дэвида притащила в Аптекарский Доом пара угрюмых Стражей; по их словам, его ступню раздавило в один из их капканов. Он был в таком шоке от боли, что не мог говорить. Я просила оставить его под наблюдением после того, как совмещу кости, но Стражи унесли его домой вопреки моим рекомендациям.
Марина провожает меня к дивану, а сама опускается в мягкое кресло напротив. Она подается вперед с выжидающим видом, окончательно выбивая меня из и без того шаткого равновесия:
– Как ты? Расскажи мне абсолютно все.
– Я… вообще-то я пришла поговорить о Джонасе. Можно?
Она кивает, но взгляд ее устремлен куда-то сквозь пространство. И тут до меня доходит: она ведь тоже потеряла Джонаса. Теперь, когда его не стало, она – Заклинательница [прим. ред.: незамужняя женщина, чей суженый покинул общину]. Если только чья-то жена в нашем цикле не попадет под Сбор Урожая или не умрет, у Марины никогда не будет собственной брачной ночи. Повинуясь инстинкту, я беру ее за руку. Она вздрагивает, но ладонь не убирает.
– По дороге на свадьбу он рассказывал мне одну историю, – продолжаю я. – Сказал, что видел кое-что. Он собирался объяснить, что именно, но потом… потом… сама знаешь. Наверное, это глупость, но мне было бы спокойнее, если бы я проверила.
– И что же, по его словам, он видел? – рассеянно спрашивает Марина.
– Кое-что в хранилище.
Мгновение – и я завладеваю ее полным, безраздельным вниманием.
– Этого не может быть. Туда разрешено спускаться только Хранителям Записей, и вообще, – произносит она, и в ее глазах снова вспыхивает знакомый огонек, – Джонаса вчера здесь даже не было. Саймон был по уши занят подготовкой новых бланков для переписи. Самое время обновить данные, учитывая все эти свадьбы и Сборы Урожая.
Я хмурюсь. Джонас ясно дал понять, что заглядывал сюда вчера утром. Не верится, что Марина способна так беззастенчиво лгать мне в лицо. Хотя… очень даже верится.
– Саймон у себя? – Я бросаю взгляд на лестницу, ведущую на второй этаж.
– Его нет, но я передам, что ты заходила. – Она резко поднимается с места.
Я тоже встаю – вежливый рефлекс.
С натянутой улыбкой она хватает меня за локоть и подталкивает к выходу. Я едва успеваю перехватить ручку своего чемодана, пока она выставляет меня за дверь. Меня выпроваживают, и я ума не приложу почему. Возможно, лимит любезности Марины ограничен парой минут в день. Стоит сказать ей спасибо, что на сей раз она потратила их на меня.
На пороге дома она отпускает мою руку и опускает глаза. Когда же она снова вскидывает голову, темно-синий цвет ее радужек кажется почти черным. Она понижает голос до шепота и наклоняется ко мне:
– В записях говорится, что там, снаружи, можно выжить. Ты знала?
Мне кажется, я ослышалась.
– Что? – переспрашиваю я, чувствуя, как тело мгновенно наливается свинцом.
Марина демонстративно оглядывается по сторонам. Мы одни.
– Это есть в одном из старых текстов, который позволено читать только Хранителям Записей. Там высказывается гипотеза, что некоторые из тех, кто попал под Сбор Урожая, потенциально могут жить на вершине Стены.
– Час или два, – мой язык кажется неповоротливым и распухшим. – Может быть, день.
– Нет, я имею в виду – выжить навстречу вечности. – Она бросает взгляд через мое плечо вверх, туда, где высится Стена. Затем мимолетно касается моего запястья: – Мне нельзя об этом говорить, но… мы ведь почти стали сестрами.
Я только и могу, что беззвучно открывать и закрывать рот.
– Может, Джонас сейчас там, наверху. – Ее лицо прорезает улыбка. – Ждет, когда ты поможешь ему спуститься.
Одним плавным и точным движением Марина выталкивает меня в промозглый осенний воздух и с грохотом захлопывает дверь перед самым моим носом.
Я стою, оглушенная и растерянная. Я решительно не понимаю эту девчонку. Когда ко мне возвращается способность мыслить, эти мысли приходят под звуки колыбельной – той самой, которую бабушка напевала перед тем, как я ушла в лабораторию. Эта мелодия убаюкивала нас с Джонасом в детстве, ее знает каждый житель деревни. В памяти всплывает куплет:
Стена, вода, земля и солнце – вот наш дом, В Ноевой Долине мы по Домам, но в одном. Спой сказку мне, любимый, я на колени упаду, Молю я Небо: «Верни назад, рассеивая тьму».
Глава 12
Я швыряю чемодан в узкую щель между двумя коттеджами и мчусь к площади. Я забываю о своей скорби, о своей обиде, о самых благих намерениях вернуться в Дом Цзы – я буквально лечу к Вратам Эдема. Только те, кто приносит высшую жертву, и сопровождающий их почетный караул имеют право приближаться к Стене. Я знаю, что у меня такого права нет. Но, к несчастью для всех, я окончательно сошла с ума.
Джонас жив!
Или, по крайней мере, может быть жив, если я успею добраться до него вовремя.
У меня нет четкого нового плана. Никакого плана вообще нет. До разговора с Мариной я намеревалась найти убийцу матери и заставить семью Цзы страдать так же, как страдаю я. Но теперь? Что ж, надежда – опасная штука. Возможно ли, что Джонас там, наверху, жив и отчаянно пытается вернуться?
Я резко останавливаюсь перед самой Стеной. Я достигла невидимой границы – мои самые глубокие, укоренившиеся убеждения удерживают меня. Булыжники передо мной заметно темнее. Мало кто осмеливался ступать так близко.
Но ради Джонаса я обязана это сделать.
Я делаю робкий шаг вперед, сердце бешено колотится.
Я и подумать не могла, что когда-нибудь увижу Врата Эдема в такой близости.
Под виноградными лозами Стена вовсе не гладкая и не идеальная, какой я ее всегда воображала. Камень потрескался и выветрился, а толстые зеленые побеги, цепляющиеся за него, усыпаны шипами, как свадебные розы. Каждую колючку покрывает блестящий сок, напоминающий мне о моих противомикробных росянках в теплице. На мгновение я замираю, любуясь тем, как зеленые края листьев переходят в великолепный пурпур. За всю свою жизнь я не видела столь прекрасного оттенка фиолетового. Я запрокидываю голову. Стена уходит бесконечно вверх, растворяясь в тумане.
Я делаю еще несколько шагов. Теперь я достаточно близко, чтобы разглядеть взмывающую ввысь полосу серебряных панелей, которые улавливают священное Солнце и поднимают нашу корзину для Сбора Урожая к небу. Обе технологии настолько продвинуты, что это не укладывается в голове, но вполне логично, что наши Отцы-Основатели вложились в это – в нашу самую священную церемонию.
Ветерок колышет одну из лоз с фиолетовым отливом, обнажая отсутствующий кусок панели. Я ищу его глазами на земле, но ничего не вижу. Должно быть, панели разрушаются от старости, как и планшет, который ими управляет. Но даже без этого осколка я кожей ощущаю силу Стены – будто невидимые мягкие пальцы касаются моего тела, заставляя волоски на руках встать дыбом.
Что произойдет, если я коснусь Стены?
Или если я полезу по этим лозам на самый верх?
Насколько мне известно, никто никогда не пытался. Это не просто запрещено, это глупо. Одна из первых сказок, которую рассказывают детям в Долине, – о мальчике по имени Джек, который попытался залезть по лозам и забрался слишком высоко. Растение отслоилось от Стены, и Джек разбился насмерть.
Только дурак отважится на такое.
Ветер поднимается снова, на этот раз еще сильнее, с шумом терет лозы друг о друга. Этот шуршащий звук кажется похожим на голос. Кожа словно отделяется от мышц. Когда ветер переходит в порыв, лозы пускаются в пляс. Их шипы скребут по Стене, как ногти, оставляя маслянистые полосы и шепча… мое имя? Что-то первобытное внутри меня замирает, прислушиваясь.
Ро-о-о-зи-и-и-и…
– Джонас! – кричу я. Должно быть, в Стене есть трещина! Мой брат как-то спустился с той стороны и сейчас находится прямо напротив меня, зовет меня из-за Предела! Я должна добраться до него. Я бросаюсь вперед, ноги несут меня сами. Я протягиваю руку – кончики пальцев едва не касаются камня, – как вдруг мощный толчок отбрасывает меня в сторону. Я с силой падаю на спину, и у меня перехватывает дыхание.
Одним плавным движением Гриффон наклоняется, хватает меня за талию и закидывает себе на плечо. Прежде чем я успеваю среагировать, мы уже движемся. Я бьюсь в его хватке, дикая от ярости, пока он уносит меня прочь от Стены. Он заламывает мои запястья под углом. Не в силах ударить, я подаюсь вперед, чтобы укусить его. Он тут же прижимает другую руку к моей голове, твердо и без усилий удерживая ее на расстоянии. Я не могу причинить ему вреда, но горе лишило меня всякого достоинства, и поэтому я продолжаю щелкать зубами, как дикий зверь, пока он не бросает меня – тяжело и неуклюже – на землю, ровно в положенных двадцати футах от Стены.
– Тебе нельзя здесь находиться, – говорит он тихим голосом, оглядывая меня с ног до головы. – О чем ты думала, подходя так близко?
– Я слышала Джонаса! – кричу я.
Его брови взлетают вверх – не от гнева из-за моей глупости и не от жалости к моим иллюзиям, а от удивления. Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть это выражение, но уже слишком поздно. В моем сердце что-то взрывается.
– Ты знаешь! Ты знаешь, что за Пределом можно выжить! Как ты мог мне не сказать?!
Гриффон вынимает из ножен меч и делает вид, что осматривает лезвие.
– Это маловероятно.
– Но возможно? – требую я ответа.
Его челюсть вздрагивает. Он пристально смотрит на меня, затем на свой клинок.
– Я слышал, что это возможно, – наконец произносит он.
Марина сказала правду. Мне кажется, я вот-вот взлечу от этой мысли.
– Тогда я должна спасти Джонаса!
Я вскакиваю на ноги, но колени дрожат. Гриффон наклоняется ко мне. Я думаю, он хочет подать мне руку. Вместо этого он упирается указательным пальцем в место, где плечо соединяется с рукой, ловя меня на потере равновесия. Он толкает меня назад с тем же усилием, какое требуется, чтобы щелкнуть выключателем. Я снова плюхаюсь на задницу с глухим «ох».
– Ты слаба, – высокомерно бросает он. – У тебя нет сил, чтобы отправиться за Предел.
– Мне они и не нужны!
– Нет, – говорит он как отрезанное, – тебе нужен планшет. А он находится под защитой Совета.
Я прищуриваюсь, мысленно представляя шкафчик, куда Мизия убрала его.
Словно прочитав мои мысли, Гриффон усмехается:
– Даже не думай об этом. За планшетом следят в оба глаза с тех самых пор, как произошла та история с Химиками. – Веселье мгновенно исчезает из его взгляда. – И я лично сдам тебя, если заподозрю, что ты собираешься его украсть. Правила созданы для того, чтобы их соблюдать, Роуз. Моя работа – следить за этим.
Я все еще сижу на земле. Мне кажется, он воспринимал бы меня серьезнее, если бы я стояла, но я не хочу рисковать и снова оказаться на лопатках от его толчка. Поэтому я остаюсь на месте, чувствуя себя крошечной, как дождевая капля в реке.
Он всматривается в туманное, налившееся тучами небо.
– Даже если бы планшет свалился тебе в руки прямо сейчас, у него не хватило бы заряда для работы. В наши дни между использованиями требуется до трех дней под прямыми солнечными лучами.
Это похоже на то, что говорила его мать. Подозреваю, это правда. Тем не менее, во мне снова закипает, разрастаясь, ярость. Внезапно мне до безумия хочется ударить Гриффона в горло, точно так же, как часом ранее хотелось ударить его мать.
– Я могу подождать семьдесят два часа.
Он скрещивает руки на груди.
– Роуз, – негромко произносит он, – человеку понадобятся бездонное везение и пожизненная боевая подготовка, чтобы выжить там. У Джонаса, возможно, было первое, но второго у него точно не было. – Его голос прерывается так, что мне хочется зажать уши. – Мне жаль, Роуз, но он мертв.
Его глаза полны такой тоски и уязвимости, что я опускаю взгляд. Прошло много времени с тех пор, как я смотрела на Гриффона и видела в нем того самого мальчика, который приносит мне ромашки.
Гриффон возвращается к патрулированию, уверенный, что на сегодня с моими безумствами покончено. Его уход приносит облегчение. Это дает мне время осмыслить то, что я узнала.
Человеку понадобятся бездонное везение и пожизненная боевая подготовка, чтобы выжить…
Марина снова издевалась надо мной. В самый последний раз, клянусь. Та Роуз, которую она использовала как личную живую игрушку, умерла вместе с моей матерью. Эта Роуз полна гнева, и ей надоело жить тише воды, ниже травы. Тихое послушание моей матери после смерти отца – вечно опущенная голова, полное отсутствие вопросов к Совету, даже неспособность повысить голос – разве оно защитило ее или моего брата?
Я со всей силы бью кулаком по земле. Джонас не должен был попасть под Сбор Урожая. Ни в день моей свадьбы. Никогда. До самого конца он был молод, здоров и оставался добропорядочным гражданином.
Ведь так?
Да, проникновение в хранилище Хранителя Записей было нарушением правил, но этого явно недостаточно для Сбора Урожая. К тому же, Джонас был в хранилище прямо перед моей свадьбой, а корзина для Сбора Урожая была опущена еще до нашего появления. Кто-то с самого начала планировал, что туда ляжет тело.
Я закрываю глаза. Было что-то еще. Какими были его последние слова?
«Мы не те, кем кажемся».
Что бы это могло значить? Я вздыхаю от самой глубины души. Есть только один способ выяснить. При следующей попытке я обойду Марину и проберусь в ее подвал. Я обязана это сделать – ради Джонаса, ради мамы и ради всех жителей деревни, которые до сих пор в опасности, пока убийца разгуливает на свободе. Эта мысль возвращает мне хрупкое чувство цели, достаточное для того, чтобы подняться на ноги.
Я отряхиваю одежду, когда до меня доносятся приближающиеся шаги.
– Я уже ухожу, – огрызаюсь я в сторону Гриффона. – Дай мне секунду.
Но когда я поднимаю глаза, то вижу, что это не он.
Это Леонидас Хан, его обычно высокомерное лицо сейчас выглядит растерянным и обмякшим. Ему двадцать пять, Гриффону – восемнадцать, но они вместе росли, тренировались и всегда были близки. В детстве это кололо меня ревностью.
– Вот ты где, – произносит он напряженным голосом. – Ты должна идти со мной немедленно. Произошло еще одно нападение животного.
Глава 13
Леонидас вышагивает впереди меня, его плечи напряжены, а каждый шаг выверен и натянут как струна, словно он готов в любую секунду принять удар. Вскоре мы огибаем угол и выходим к границе Промышленного квартала. Здесь к кирпичным стенам все еще липнет гарь, пахнущая железом и горелым зерном, хотя никто не работал в этих стенах уже несколько месяцев.
Именно в Промышленном квартале и зародился Векс. Сначала он проявился в Доме Гончаров, а затем со скоростью лесного пожара перекинулся на Колесников, Бондарей и Кузнецов. В первую же неделю болезнь скосила два десятка жителей. Недуг начинался с синевато-серого оттенка кожи, за которым следовали кашель и лихорадка, быстро перераставшие в багровые, пышущие жаром волдыри, лопавшиеся прямо на теле. Обнажившиеся ткани оставались содранными до мяса, порой сочащимися. Отеки, спазмы в животе и рвота знаменовали финал. Шестеро наших пациентов погибли. Их тела унесли вверх, на Стену.
По совету моей матери Совет Старейшин ввел в этой зоне карантин, заставив общину покинуть близлежащие сады, пасеки, коттеджи и единственный колодец. Последнее, впрочем, не стало большой потерей: вода там отдавала оранжевым цветом и, сколько помню, всегда имела вкус ржавчины. Однако потеря продовольствия нанесла сокрушительный удар по общине; к тому же эвакуированные Дома не могли работать, пока им не предоставили временные укрытия.
И все же это было к лучшему – до тех пор, пока мы точно не установим, что представляет собой Векс и как он передается. В колодезной воде мы не обнаружили никаких бактерий, а сама болезнь не поддавалась лечению антибиотиками. Нам оставалось лишь уповать на то, что это был вирус, покинувший нас навсегда.
Что могло привлечь диких тварей в эту заброшенную глушь? И зачем Леонидас позвал меня – девушку, которая больше не принадлежит к Аптекарскому Дому? Я как раз набираюсь смелости, чтобы спросить об этом, когда мы огибаем последний угол и оказываемся в двадцати пяти футах от Стены.
От ужаса у меня перехватывает дыхание.
Там, на краю мощеной тропы, треугольником застыли члены Совета Старейшин – разумеется, Ярек, а также Неро Картер из Дома Фермеров и Александра Йевеле из Дома Каменщиков. Их темные мантии колышутся на ветру, а замысловатая вышивка на подолах ловит те крохи света, что пробиваются сквозь тучи.
А между ними лежит тело.
Этот состав Совета должен был сложить полномочия еще несколько недель назад. Срок службы в Совете сменяется каждые пять лет, и новые лица периодически избираются из глав Домов. Это задумано для того, чтобы никто не мог сосредоточить в своих руках опасный избыток власти. Но то было до того, как Векс посеял панику, и до того, как в наших угодьях участились случаи охоты диких зверей. В какой-то момент было решено, что этот Совет задержится еще ненадолго, просто пока все не вернется в привычное русло.
Я бросаюсь к телу, вокруг которого они сгрудились. Мальчик-подросток лежит на спине, его лицо застыло, обращенное к небу. Поза неестественна – конечности вывернуты, торс перекручен, – но мое внимание приковывает его цвет.
Вернее, полное его отсутствие.
Его кожа выглядит мертвенно-бледной: восковая, истонченная, как пергамент, она плотно обтягивает контуры костей. Склеры его широко раскрытых глаз, обычно белые, помутнели и приобрели болезненный серый оттенок – явный признак гипоксии. Губы намертво сведены, обнажая зубы в гримасе, похожей на застывший крик. Но финальным аккордом ужаса стали его руки: пальцы скрючены в судорожных контрактурах, ногти обломаны и потемнели от крови – верный знак того, что в момент смерти он отчаянно цеплялся за что-то или скреб землю.
Рот мгновенно наполняется слюной, и мне приходится подавить подступивший к горлу ком желчи, когда я наконец узнаю лицо жертвы.
Святая Стена, это же Питер.
Питер часто страдал от ушных инфекций. Он учился на шесть классов младше нас с Джонасом и обожал дурацкие шутки. Друзья звали его Поттером – шутливая игра с его фамилией и ремеслом. До этого дня его щеки оставались розовыми и округлыми, еще не успев обрести взрослые, угловатые очертания.
Я знаю этого мальчика, и он умер мучительной смертью.
Что-то в этой жестокости заставляет меня вспомнить тело моего отца, хотя характер увечий совершенно иной. Если отец был весь покрыт багровой, сочащейся кровью, то труп Питера выглядит так, словно из него выжали все соки до капли. На самом деле я не вижу ни единого кровавого следа, а грязь на брусчатке позади него взрыта длинными полосами.
Питер погиб не здесь.
Кто-то или что-то притащило его сюда уже после смерти.
– Он мертв? – спрашивает Ярек.
Я выдавливаю из себя хриплый звук:
– Да.
– Э-э-это… – Глава Дома Каменщиков умолкает, словно не в силах произнести имя.
– Это Питер Мартинес, – подтверждаю я, насильно переключая разум в аптекарский режим.
Неро и Александра смотрят на несчастного мальчика, их лица искажены скорбью. Губы Ярека вытягиваются в тонкое, как лезвие ножа, подобие линии. Я опускаюсь на корточки рядом с телом, собираясь с духом, прежде чем осторожно расстегнуть его рубашку и осмотреть раны.
Увиденное заставляет меня ахнуть.
На его груди зияют три колотые раны – точно такой же узор, который, как я убеждена, остался на теле моей матери. Ни следов укусов, ни царапин, ни крови. Это не было нападением животного.
Прежде чем я успеваю остановиться и подумать о последствиях, я озвучиваю мысль, которая буквально рвется наружу:
– В Долине орудует убийца, и это не мой брат.
Слова едва успевают сорваться с моих губ, как следует оглушительная пощечина. Мою голову резко отбрасывает в сторону, на языке расцветает металлический вкус крови. Рука Ярека все еще приподнята, когда я заставляю себя выпрямиться и посмотреть ему прямо в глаза. Его лицо по-прежнему остается абсолютно непроницаемым.
– Успокойся, – произносит он тоном, каким говорят с бьющимся в истерике, неразумным ребенком. – Это было нападение дикого зверя, как Леонидас и должен был тебе сообщить. И ты будешь твердить каждому встречному об опасности нарушения своих прямых обязанностей. В такие тяжелые времена всем надлежит проводить как можно больше времени в стенах собственного дома, в кругу семьи. Ты ведь согласна со мной?
Я смотрю через его плечо на остальных членов Совета. Они должны возмутиться этому абсурду, должны потребовать правды! Неро отводит взгляд в сторону, а Александра пристально изучает носки собственных туфель. Даже Леонидас делает вид, будто ничего не слышит.
Они просят – нет, приказывают – мне лгать.
– Это твой шанс доказать верность своей новой семье, Роуз, – вкрадчиво напевает Ярек. – Не заставляй меня пожалеть о принятом решении.
И в этот миг внутри меня рвется последний шов, последняя хрупкая нить доверия, которую я питала к нашему руководству, к нашей системе и ко всему, во что когда-то так искренне и слепо верила. Я неотрывно смотрю на тело Питера, и мой разум уже вовсю каталогизирует улики, выстраивает теории и намечает следующие шаги. Потому что теперь я уверена на все сто процентов. На нас охотится вовсе не тварь, как пыталась внушить Мизия, а человек.
А Совет его покрывает.
Я бреду обратно к Дому Цзы, не забыв забрать свой чемодан из переулка, где бросила его целую вечность назад – тогда, когда Марина подарила мне надежду, что Джонас может быть жив. По дороге я почти не чувствую ног. В голове бушует шторм, мысли сталкиваются на такой бешеной скорости, что я не в силах зацепиться ни за одну из них. Щека все еще горит там, где меня ударил Ярек. Нападение животного. Эти слова эхом отдаются в сознании – пустые, фальшивые и нелепые.
